Одержимость (Братья Константинос. Книга 1)

Зверь

Я наблюдаю за тем, как он спит, сидя у стены. От моего матраса до туалета - семь шагов. Он сидит примерно на пятом с половиной. Достаточно далеко, чтобы не нарушать моё личное пространство, но всё равно близко. Я не знаю, что думать. Не знаю даже, как относиться к тому, что он здесь. Когда я впервые его увидел, он был добычей. Но теперь всё иначе, охота на него больше не входит в правила игры, ведь он заперт здесь вместе со мной. Он... помогает мне. Это делает его чем-то отличающимся от простой добычи, но чем именно - я не знаю. Может быть, я всё равно убью его, когда мне станет лучше. Каждый раз, когда в мою камеру кого-то подсаживали, всё заканчивалось именно так. Те, другие люди, всегда шумели, вопили, умоляли охрану выпустить их, и я убивал их, чтобы они заткнулись, и наступила тишина. Но этот… Лукас… молчит. Он выглядит так, словно ничего не ждёт и ни на что не надеется. Но, в то же время, расстроенным из-за того, что оказался здесь, он тоже не выглядит. Это интригует меня и вызывает интерес. А ещё... мне нравится смотреть на него. Худи скрывает верхнюю часть туловища, но то, как его рваные джинсы плотно обтягивают зад и бёдра, показывает, что он хорошо сложен. Как и большинство, он меньше меня, но не мелкий. Обычного роста, где-то пять футов десять дюймов (около 178 см – прим. переводчика). Но вот лицо у него не обычное. Красивое. С утонченными чертами, высокими скулами, чётко выраженной линией челюсти. Короткие, но чуть длиннее на макушке, светло-каштановые волосы неровно подстрижены, словно стрижку делал он сам. Мне хочется продолжать рассматривать его, но... мне реально нужно отлить. Тащить за собой капельницу не хочется, да и раствор почти закончился, поэтому я выдёргиваю иглу. А потом долго вожусь, пытаясь подняться на ноги. Тело непослушное и словно налитое свинцом, ноги словно набиты ватой. Но, по крайней мере, дурь, которой накачал меня Бриггс, почти выветрилась - я держусь на ногах куда устойчивее, чем в прошлый раз. Лукас просыпается, когда я плетусь мимо. Он резко вскакивает, но остаётся у стены. Держится на безопасной дистанции, но всё же провожает меня до туалета. Я ворчу, давая понять, чтобы он оставался снаружи. Двери в уборной нет, но стена даёт хоть какое-то подобие уединения. Не понимаю, почему меня это вообще волнует, но это факт. Опираюсь одной рукой о стену, пока справляю нужду. Поясница болит, скорее всего, и в моче есть кровь, но света здесь слишком мало, чтобы можно было проверить. Мою руки. Хочется умыться полностью, но сил нет. Надеюсь, через несколько дней меня отведут в быстрый душ. Я никак не могу отмыться настолько, чтобы быть чистым, как мне хотелось бы, но и зарастать грязью мне тоже не позволяют. Моя ценность выше, когда я здоров. Наверное, именно поэтому Лукас здесь. Он всё ещё стоит у стены, когда я выхожу и, держась за дверной проём, смотрю на него. Он должен был бы попятиться от моего тяжелого взгляда, но не делает этого и продолжает смотреть на меня. Но это не выглядит вызывающе, похоже, что он просто… не в силах оторвать глаза. И хотя он явно нервничает, всё равно стоит на месте вместо того чтобы отойти на безопасное расстояние. Мы стоим и пялимся друг на друга, пока в караульной не открывается дверь, впуская внутрь О'Нила, несущего поднос с едой. Я вижу, что под мышкой у него зажаты спортивные штаны. Иногда он приносит мне какие-то запасные вещи по своей инициативе. Благодаря ему у меня есть зубная щётка. Даже две – одну я прячу внутри матраса. Я берегу её уже несколько месяцев. Мне нравится мечтать о том дне, когда впервые решу ей воспользоваться – как это будет приятно. О'Нил - единственный из моих надзирателей, к которому я не испытываю ненависти. Поэтому я сам не понимаю, почему вдруг я иду к решётке. Он настороженно следит за мной, когда приседает, чтобы открыть окошко, пропихнуть поднос внутрь и запереть его. Потом он встаёт, просовывает через прутья спортивные штаны, оставляя их висеть на перекладине, и переводит взгляд с меня на Лукаса. Я рычу. Глаза О'Нила тут же возвращаются ко мне, и в них светится что-то вроде удивления. Если честно – я и сам удивлён. Почему-то я не хочу, чтобы он смотрел на Лукаса. Я хочу, чтобы он ушёл. О'Нил это, похоже, понимает - разворачивается и молча выходит. Когда за ним закрывается дверь, я хватаю спортивные штаны. Меня совершенно не смущает моя нагота, но я не люблю мёрзнуть. Последние месяцы в камере холодно, наверное, сейчас конец зимы или начало весны. Внезапно я задумываюсь: а не холодно ли Лукасу? Джинсы, худи - не особо тёплая одежда. Я-то давно привык к холоду, а он - нет. Я так неуверенно стою на ногах, что когда пытаюсь натянуть штаны, теряю равновесие и валюсь на прутья, больно задевая свежие раны. Мне нужно всего пару секунд - перевести дыхание и подумать, как быть - но этих секунд мне не дают. Лукас забирает у меня из рук штаны, в мгновенье ока вторгнувшись в моё личное пространство. Что, блядь, с ним не так? Он приседает передо мной, собирает штанину в гармошку и держит, предлагая мне жестом просунуть ногу внутрь. Я просто смотрю на него, и через несколько секунд, почувствовав мой взгляд, он поднимает глаза и выжидающе смотрит в ответ. И я опять не чувствую никакого вызова во взгляде. Он совершенно точно боится меня, но недостаточно. Разве он не понимает, что я могу убить его? Даже в таком состоянии мне ничего не стоит это сделать. И в итоге… я поднимаю ногу, позволяя впихнуть ее в штанину, а потом мы повторяем всё то же самое с другой ногой. Потом он осторожно тянет штаны вверх. Я так привык отбиваться от чужих прикосновений, что едва сдерживаю инстинкт. Но при этом, чувствуя, как его руки скользят по моим бёдрам, одновременно я... не хочу, чтобы он останавливался. Я чувствовал то же самое противоречие, когда он обрабатывал мои раны. Обычно меня лечат только тогда, когда я без сознания, поэтому я не привык к таким прикосновениям. Мне это не нравилось, хотелось зарычать и оттолкнуть эти навязчивые руки. Но в то же самое время… нравилось, я боролся с собой и терпел. Сейчас же, наблюдая, как Лукас касается меня, чувствуя касания его пальцев, я испытываю… не знаю, как это назвать. Тут не возбуждение в прямом физическом смысле, у меня не встаёт, но внутри вспыхивает какое-то странное теплое волнение. Это можно считать сексуальной реакцией? Когда раньше он случайно задел мои яйца – во мне вспыхнула ненависть. Я лежал, был уязвим, и это прикосновение вызвало у меня острое неприятие. Но почему до сих пор я не могу выбросить это из головы? Когда Лукас подтягивает пояс штанов к моему члену, он останавливается. Я мог бы сейчас перехватить инициативу и продолжить надевать штаны сам, но продолжаю стоять неподвижно и надеюсь, что он не отступит. Впрочем, если он заденет член, то почти наверняка моя реакция будет ужасной. И всё же… какая-то часть меня хочет, чтобы он сделал это. Но он не прикасается. Ловко переставляет руки, оттягивает пояс подальше от тела, подтягивает его вверх, не задевая член. Отпускает руки, резинка пояса хлопает по моему животу, а Лукас тут же предусмотрительно отскакивает подальше от меня. Я внимательно слежу за ним и замечаю, как он краснеет, отворачиваясь от меня, как дрожит, наклоняясь за едой. Я почти рычу, чтобы он не трогал поднос, но он опережает мой рёв: - Я просто поднесу его. Он приносит поднос к матрасу и ставит на пол. Потом возвращается ко мне. Внезапно его становится слишком много. Я не привык к такому... взаимодействию с людьми. Я не понимаю, что чувствую и как себя вести. Эта путаница в голове сбивает меня с толку и раздражает - поэтому я отталкиваю его от себя. Он отшатывается, но не пугается, не злится, не уходит. Просто стоит, терпеливо ожидая, пока я начинаю ковылять к матрасу, а потом идёт следом, будто собирается поймать, если я споткнусь или упаду. Я угрожающе рычу, но он не отступает. Когда я добираюсь до матраса, он протягивает руку. - Давай помогу. Иначе разойдутся швы. Мне невероятно трудно взять его за руку, но я решаюсь – и да, это помогает. Он поддерживает меня, пока я опускаюсь и усаживаюсь на матрас, а затем отпускает мою руку и уходит на своё место к стене, оставляя меня наедине с едой. Сначала меня охватывает облегчение. Я очень ревностно отношусь к своей еде. До того, как Оскар Кроули выкупил меня, я много лет провёл в переполненной тюрьме, где все ели вместе, и свою порцию еды приходилось защищать как сокровище, потому что она и была величайшей драгоценностью. Отвыкнуть от этого трудно, особенно здесь, где порции едва хватает даже для одного меня. Но, блядь, мне не нравится, что он сидит вон там один - без еды. Я раздражённо хмыкаю, привлекая его внимание. Когда он поднимает глаза, я киваю, приглашая подойти, и рычу, видя его колебания. Он, наконец, поднимается, подходит и садится напротив меня по-турецки, но не делает никаких попыток взять миску с подноса. Я беру миску с рисом и мясом и протягиваю ему. Он ест несколько ложек и возвращает миску обратно. Так мы и едим, передавая миску друг другу. Это очень странно. Я постоянно борюсь с желанием то отобрать всё себе, то отдать всё ему, просто чтобы смотреть, как он ест. И это… как-то странно приятно. Когда мы всё съедаем, Лукас уносит поднос и возвращает его к окошку в решетке. А меня опять разрывает изнутри. Одна часть меня хочет, чтобы он ушёл. Мне тяжело, пока он здесь - я не могу расслабиться и отдохнуть. Но другая часть раздражена, что он уходит на своё место, оставляя меня на матрасе в одиночестве. *.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*. Мой тяжелый, вязкий сон прерван громкими голосами. С усилием открываю глаза, затем откидываю одеяло и резко вскакиваю с матраса. Бриггс протягивает руки через решётку и держит моего «соседа» за худи. Я выдёргиваю Лукаса из его рук, отшвыриваю подальше от решётки, сам протягиваю руку через неё и хватаю Бриггса. Разряд электричества пронзает меня, разбивает мысли, лишает контроля над телом, и я зависаю в этом мире боли, не в силах пошевельнутся. Когда шок отпускает, я падаю на четвереньки. - Ёбаное животное! - орёт Бриггс. – Тебе запрещено ко мне прикасаться, слышишь? Никогда! Он убирает электрошокер в чехол. - А ты, - он зло тычет пальцем в Лукаса, - обойдёшься без этого, понял?! В руке у него бутылка воды. Он открывает её и демонстративно выливает на пол, после чего уходит, громко захлопывая дверь караулки. Я поднимаюсь не сразу, а когда выпрямляюсь - Лукас уже стоит у решётки, сжимая прутья и глядя на лужу на полу. Он взвизгивает от неожиданности, когда я хватаю его, потом начинает вырываться, но я тащу его к матрасу, обессиленно падаю на него, увлекая Лукаса за собой. В теле вспыхивает боль от всех ран, но мне плевать. Он извивается, пытаясь вырваться, но я крепко держу, прижимая его спиной к своей груди. Когда мне надоедает его сопротивление, я вонзаю зубы в его загривок и рычу, прижимая ещё крепче. И он, наконец, замирает. Притягиваю его к себе плотнее, натягиваю на нас обоих одеяло. Стискиваю зубы, тяжело дышу и с каждым вдохом вбираю в себя его запах. И опять часть меня хочет оттолкнуть его, вышвырнуть прочь из своей постели. Но я этого не делаю. Ему не позволено уходить. Никому нельзя к нему прикасаться, кроме меня. - Мне нужна была та вода, - тихо ворчит он. Я раздражённо рычу. Он не понимает игр, в которые любят играть такие, как Бриггс. Бриггс никогда не дал бы ему ту воду. Он просто заманил Лукаса к решётке, чтобы потребовать что-то взамен. И требовал бы всё больше и больше, пока не дошло бы до того, что Лукас не смог бы выполнить. И всё равно вылил бы воду. Так здесь всё устроено. К тому же в уборной есть вода. Странная на вкус, но пить можно. Я пью её уже много месяцев. Лукас вздыхает и постепенно успокаивается. Мне же требуется куда больше времени, чтобы расслабиться. Чувствовать чьё-то тело рядом – это так странно. Я не ощущал ничего подобного уже много лет. Слишком много раздражителей, слишком непривычно. Долгое время я борюсь с дискомфортом, но не расслабляю хватку. И постепенно… ощущение его тела, прижатого ко мне, начинает казаться приятным. Под одеялом между нашими телами растёт тепло – и впервые за долгое время я чувствую себя по-настоящему согретым. Спустя какое-то время он шепчет: - Хотел бы я знать, как тебя зовут. Меня это ошеломляет. Никто не спрашивал о моем имени уже много лет. - Всё нормально, - быстро добавляет он, почувствовав, как я напрягся. - Я знаю, что ты не разговариваешь. И вдруг будто что-то толкает меня изнутри, будто слова пытаются вырваться наружу. Я начинаю дрожать от усилия – то ли, чтобы заговорить, то ли, чтобы не позволить себе говорить. Я опять себя не понимаю. Прошло столько времени с тех пор, как я вообще хотел хоть что-то сказать. Я не человек. И лучше бы мне об этом не забывать. Нет смысла доказывать, что во мне осталось что-то человеческое. Быть зверем проще. Безопаснее. Так зачем же я пытаюсь ему ответить? И что я вообще собираюсь сказать? Моё имя спрятано так глубоко внутри меня, что я не уверен, смогу ли его когда-нибудь достать. И не знаю, хочу ли этого.