Одержимость (Братья Константинос. Книга 1)

Зверь

Я понял, что мне очень нравится, когда Лукас спит в моей постели. Иногда, поскольку я остро реагирую на любую угрозу, меня бесит, когда он случайно задевает меня. Моё тело воспринимает любое прикосновение, инициатором которого был не я, как нападение. Иногда мне удаётся сдержать реакцию. Иногда - нет. Обычно я просто рычу, пока он не замирает, но несколько раз я его кусал в качестве предупреждения. И в последний раз укусил сильнее, чем следовало, Лукас взвизгнул, вскочил с матраса и вернулся на своё место у стены. Даже когда я рычанием ясно дал понять, что он должен вернуться - он не отреагировал, так что мне пришлось подойти, поднять и утащить его обратно на матрас. Я уже достаточно окреп, чтобы сделать подобное, но он запаниковал, начал вырываться и наверняка порвал мне пару швов. Но мне плевать. Я добился своего – Лукас опять рядом, его тело снова прижато к моему. Моя сексуальная реакция на него также становится всё более очевидной. Сначала я даже не понял, что происходит - слишком много времени прошло с тех пор, как я испытывал сексуальное возбуждение. Не уверен, хорошо ли это. Это горячее напряжение в паху слишком похоже на агрессию, а может быть, и на злость. Я не помню, чтобы в прошлом возбуждение было таким. Но я уже не тот человек, которым был до того, как попал в восточноевропейскую тюрьму, где заключённые сражались насмерть на арене, окруженной высокими стенами. Мои инстинкты изменились, эмоции - притупились. Я вынужден был отсечь всё, что делает меня слабым и уязвимым. Осталась только злость. Я не всегда был таким. Чёрт, как же я ненавижу вспоминать прошлое. Я столько сил потратил на то, чтобы похоронить его, но, оно всё равно пытается воскреснуть. Чтобы отвлечься, я сосредотачиваюсь на Лукасе. Его тело напряжено, и я не понимаю - злится он или боится. В любом случае, его скованность меня раздражает. Мне некомфортно. Я не могу расслабиться, пока он такой. Я рычу, прижимая зубы к его загривку. - Блин, я не в состоянии лежать ещё неподвижнее, - тихо шепчет он, но его голос звучит обиженно. Я ворчу в ответ, раздражённый тем, что он не понимает: я хочу, чтобы он расслабился. Сажусь, с досадой сбрасывая с нас одеяло. Когда я впервые замолчал, это был вызов. Слова мне всё равно не помогали. Ни уговоры, ни угрозы, ни мольбы не могли изменить мою участь. Молчание лишало моих надзирателей и хозяев половины их удовольствия от издевательств. А ещё помогало мне отстраниться от происходящего, как будто, если я достаточно глубоко спрячу мысли и эмоции, до меня никто не сможет дотронуться. Эта привычка вросла в меня так глубоко, что стала моей ловушкой. До появления Лукаса я не чувствовал себя беспомощным пленником собственного молчания. И всё же… говорить я не хочу. Мне проще молчать. Я привык так существовать, но меня раздражает, что порой Лукас меня не понимает. А выражать нюансы я давно разучился. Я тру руками лицо, не зная, как быть. Чувствую, что Лукас переворачивается на спину. Матрас узкий, и он лежит на самом краю. Мне нужно на что-то переключиться, и мой взгляд цепляется за его обувь. Я сдвигаюсь к концу матраса, и Лукас вздрагивает, когда я хватаю его за ступню. Услышав моё ворчание, он замирает и позволяет снять свой поношенный ботинок со стёртой подошвой. Я швыряю ботинок на пол и снимаю второй. На его старом чёрном носке - дырка. Я просовываю в неё палец, и Лукас отдёргивает ногу с возгласом «и-и-ии!», и этим пугает меня до чёртиков. Я инстинктивно сжимаюсь, готовясь к броску. Он тут же зажимает рот ладонью: - Прости... - бормочет он сквозь пальцы. – Очень щекотно. Я чувствую, как мои губы странно и непривычно дёргаются, а из горла вырывается незнакомый фыркающий звук. Когда Лукас убирает руку, обнажая робкую улыбку, я снова фыркаю и вдруг понимаю - это же смех. Я… смеюсь? Улыбка Лукаса становится шире. Мне это нравится, и я вновь тянусь к его ступне, чтобы ещё раз пощекотать. Он визжит и резко дёргает ногой, задевая коленом моё бедро как раз в районе швов. Мне больно, но не настолько, чтобы обращать на это внимание. А Лукас моментально садится, глядя на меня с ужасом, и ладонью накрывает то место, куда пришёлся его удар. - Прости, - опять говорит он, а потом резко убирает руку и протягивает ее к повязке на животе, пропитавшейся кровью. Он не прикасается к ране, и бормочет себе под нос: - Вот чёрт, опять кровоточит. Лукас пытается встать с матраса, я хватаю его за руку, и он резко оборачивается. Я не знаю, что написано на моём лице – сам не понимаю новой для себя эмоции - но он смотрит на меня и улыбается. Это немного успокаивает меня, я ослабляю хватку, позволяя ему дотянуться до аптечки и подтащить ее поближе. Когда он пытается освободить руку, я не отпускаю. Тогда он мягко сжимает мою руку в ответ. Я снова чувствую себя спокойнее и разжимаю пальцы. - Ложись, - говорит он, указывая на матрас. Я отказываюсь подчиняться автоматически. Я не выполняю такие приказы, потому что те, кто выполняет... долго не живут в местах, подобных этому. Подчинение - это слабость. А слабость - это смерть. Лукас хмурится, словно пытается понять моё поведение. Он изучающе смотрит на меня, склонив голову набок. Потом тихо говорит: - Пожалуйста. Я настолько поражён, что, должно быть, выгляжу полным идиотом, уставившись на него. Я правильно услышал? - Пожалуйста, - повторяет он. Почему-то это слово вызывает у меня неприятную, болезненную тяжесть в груди. Я отвожу взгляд, стиснув зубы. Лучше бы он больше не повторял. Если он скажет ещё один раз - я могу сделать что-то плохое. Но Лукас молчит. Просто ждёт, позволяя мне самому принять решение. Мне нужна пара минут, чтобы успокоиться, и потом я делаю то, о чём он попросил. Я не смотрю на него, пока опускаюсь на спину, но как только ложусь – устремляю на него взгляд. Лукас дарит мне свою тихую, успокаивающую улыбку, словно говоря: это не подчинение, всё нормально. - Я постараюсь быть осторожным, - говорит он, снимая окровавленную повязку. Его хмурый сосредоточенный взгляд почти заставляет меня приподнять голову, чтобы самому взглянуть на рану, но мне не хочется отрывать глаз от его лица. Я жажду видеть каждое его выражение. Не хочу пропустить ни малейшей детали. - Один шов разошёлся, - сообщает он. По такому поводу вовсе не стоило так хмуриться. Это ерунда. Я и сам подозревал, что какой-то шов разошелся, когда тащил его на руках обратно в постель. Он аккуратно обрабатывает рану, как я научил его в прошлый раз. Потом долго роется в аптечке, и я не понимаю, что же он ищет. Он вываливает на пол почти всё содержимое и грустно сообщает: - Ножниц нет, я не смогу разрезать нитки в шве. Я фыркаю в ответ. Я мог бы сразу сказать, что ножниц в аптечке не будет. Мне бы никогда не передали что-то, что можно использовать в качестве потенциального оружия. Но моё краткое веселье быстро гаснет, как только я осознаю, что на самом деле я действительно не мог ему это сказать. Для этого были бы нужны слова. Он находит коробочку с пластырями и показывает мне. Я киваю. Я мог бы сделать это сам, но мне нравится, когда он возится со мной. Я был недоволен, когда он случайно толкал или задевал меня, потому что это всегда было неожиданно. Но сейчас… мне приятно. Я начинаю привыкать к его прикосновениям. Он кое-как справляется, стягивая края раны и скрепляя их пластырями, и накладывает сверху свежую повязку. А потом его руки замирают у пояса моих спортивных штанов. - Эм... - бормочет он, ёрзая на матрасе. Он ведь уже видел меня голым. Да и много кто ещё. Нагота давно перестала для меня что-либо значить. Но из-за сексуального оттенка, который всё явственнее приобретает моя реакция на Лукаса, происходящее начинает ощущаться иначе. Из-за изоляции, долгого вынужденного воздержания, травм и препаратов я не сразу понял, что означает это лёгкое шевеление в паху, обостренная чувствительность к прикосновениям с привкусом агрессии. У меня ещё не было полноценной эрекции, но если он продолжит так прикасаться ко мне… думаю, это случится. И я совершенно не знаю, как отреагирую, если это произойдет. Боюсь, ничего хорошего из этого не выйдет. Но, черт побери, я не хочу, чтобы он прекратил дотрагиваться до меня. Я приподнимаю бёдра ему навстречу. Взгляд Лукаса мечется по моему телу от лица до пояса штанов. Я чувствую, как дрожат его пальцы, скользящие под ткань штанов и касающиеся моей кожи. Я остро ощущаю каждое прикосновение, когда он стягивает с меня штаны. Я не отрываю взгляд от него, а он завороженно смотрит на мой член, лежащий на бедре, и от его взгляда по моему телу прокатывается волна тепла. Потом он спохватывается, прокашливается и переключает всё внимание на рану. Я заставляю своё тело лежать неподвижно, пока Лукас обрабатывает швы на бедре, и это единственное, что мне удаётся контролировать. Дыхание становится поверхностным. В паху скручивается огненный шар. Член начинает твердеть. Я чувствую, как возбуждение пробуждает агрессию. И понимаю: я был прав, ситуация становится опасной. Но всё равно не останавливаю его. Я должен это сделать… Но я ничего не предпринимаю. К тому моменту, как он заканчивает перевязку, мой член уже достаточно окреп, чтобы приподняться с бедра. Лукас смотрит на него, явно не понимая, как реагировать. Он не трогает его, но и руку с моего бедра не убирает, только крепче сжимает пальцы, посылая новую волну жара в низ живота. Я вижу, как приоткрываются его губы и становится чаще дыхание. Наши взгляды встречаются. Я не успеваю скрыть свои эмоции, да и не знаю, как это сделать. Я слишком взволнован и выбит из равновесия, чтобы прятать охватившие меня чувства, и вообще не привык это делать, так как нужды в этом давно не было. Но почему-то, увидев моё волнение, Лукас… расслабляется. И это его большая ошибка. Сейчас мне вообще нельзя доверять – я стал слишком опасен для него. Напряжение, растущее внутри, слишком сильное, слишком непривычное, и я могу истолковать его только как проявление агрессии. Я не знаю, что сделаю. Обычно, когда я чувствую нечто подобное - я срываюсь. Когда Лукас берётся за пояс, я вновь приподнимаю бёдра и позволяю натянуть штаны обратно. Ткань задевает мой напряжённый член, и я издаю сдавленный стон. Лукас вздрагивает и отдёргивает руки. Мне это не нравится. Я рычу, предупреждая, чтобы он не смел отходить - но добиваюсь обратного эффекта: он пытается отстраниться. И это худшее, что он мог сделать, потому что агрессия вырывается из меня, я бросаюсь на него и хватаю за худи. Он паникует, выворачивается и прежде, чем я успеваю ухватиться крепче, выскальзывает из одежды и падает на пол. Мне даже не нужно вставать - я хватаю его за талию и рывком возвращаю на матрас. Я прижимаю его спиной к груди. Утыкаюсь лицом в затылок и пытаюсь собраться. Дрожу, сдерживая внутреннюю бурю. Его паника и попытка бегства послали неправильные сигналы моему телу, и теперь мой твёрдый горячий член упирается в его задницу. Лукас прерывисто дышит, я чувствую, как судорожно вздрагивает его живот под моей рукой, и слышу его шепот: - Господи..  О, боже... о, боже... Я рычу, приказывая заткнуться. Мой самоконтроль испаряется с каждой секундой. Если бы он просто лежал спокойно, если бы он успокоился - возможно, я бы смог включить голову. Я не привык сдерживаться – утратил это умение давным-давно. И давно разучился взаимодействовать с людьми, воспринимая их лишь как угрозу. Что мне знакомо – так это агрессия, исходящая от других и от меня самого. Это единственный способ существования, который я знаю. Но Лукас не агрессивен. И, не знаю почему, но я не хочу причинять ему боль. Я просто хочу, чтобы он был рядом. Я хочу, чтобы он был со мной. Я не хочу снова оставаться один. Я меняю хватку, сильнее прижимая его к себе - и вдруг чувствую под рукой твёрдый бугор его собственной эрекции. Я замираю. Я был настолько сосредоточен на своей собственной неожиданной сексуальной реакции на Лукаса, что даже не подумал, что он может испытывать что-то подобное. На самом деле я вообще не думал о самом сексе. Ни прямо, ни косвенно. Я знаю, что раньше у меня был секс с мужчинами. Это было очень давно. И я тогда был другим. С другим телом, с другими инстинктами. Тогда я был человеком. А сейчас я Зверь. Животное. Я продолжаю держать Лукаса, ощущая наше обоюдное возбуждение, и агрессия, пульсирующая в теле, начинает обретать форму. Да, это агрессия. Но не потому, что я хочу охотиться на него или причинить боль. Потому что Лукас – не добыча. Он – моя собственность.