Одержимость (Братья Константинос. Книга 1)

Зверь

Спустя несколько часов отдыха на матрасе рядом с Лукасом я чувствую себя лучше и начинаю покусывать его шею. Мой член твердый, я хочу секса, но сначала я должен сделать кое-что ещё. Когда Лукас начинает шевелиться, вырываясь из дремоты, я переворачиваю его на спину. Он сонно моргает, а потом резко вдыхает, приоткрывает губы и запрокидывает голову, доверчиво подставляя мне шею. Я наполовину лежу на нем, закинув одну ногу сверху, и трусь о его пах своей эрекцией, одновременно облизывая и покусывая его открытое горло. Я обожаю издаваемые им прерывистые, хриплые звуки. Обожаю, как он, пробуждаясь, начинает шевелиться и подаваться мне навстречу. Обожаю, как начинает наливаться его член, отзываясь на трение моего. Он принадлежит мне. Его тело - моё, чтобы трогать, гладить, обнимать, властвовать над ним, трахать. Моё, чтобы оставлять на нём следы, и именно это я сейчас делаю. Лукас принимает моё желание, открывая шею ещё больше. Его покорность прекрасна. То, что с ним не нужно бороться, заставляет меня чувствовать облегчение. Я не уверен, что смогу быть нежным всегда, но, чёрт возьми, это такое счастье - быть с кем-то, кому не нужно причинять боль, чтобы выжить. Но я без раздумий причиню боль любому, кто попытается прикоснуться к нему. Любому, кто попытается отнять его у меня. Он мой. Мой. Произнесенное мной слово разорвало что-то внутри меня, словно вскрыло старую рану. И я не готов смотреть на неё. Не готов думать о ней. Я просто продолжаю целовать и засасывать, прикусывать и вылизывать его горло. Когда я уверен в том, что оставленные мной следы потемнеют, я перехожу к его уху. Его дыхание сбивается, когда я легко покусываю мочку. Наверняка он вспоминает, как всего несколько часов назад я откусил кусок уха тому ублюдку. Сначала мне кажется, что он боится, но потом Лукас вздрагивает, и его член дергается, прижимаясь к моему животу. Интересно. Может, ему понравилась моя жестокость? Хотел бы я спросить его об этом… Это странное желание раздражает меня. Не знаю, что делать с таким порывом. Мне не нравится, что я хочу заговорить. Не нравится, что я чувствую себя… возможно, даже немного напуганным от того, что хочу попробовать. Разозлившись, инстинктивно я кладу руку на горло Лукасу и сжимаю. Я ожидаю, что он закричит, начнет вырываться, может, вцепится мне в руку и попытается оторвать ее от себя. Если бы он сделал это, я бы, наверное, сжал ещё сильнее. Но он ничего не делает. Лежит неподвижно, ожидая моих дальнейших действий, словно совсем не боится и доверяет мне. О, боже. Что с ним не так? Я убираю руку с его горла, и медленно провожу ладонью вниз по его груди, животу, паху, а потом подсовываю под него и сжимаю мягкую округлость его ягодицы. Лукас выгибается мне навстречу. Я отстраняюсь, чтобы рассмотреть его тело. Прошло много времени с тех пор, как я наслаждался видом другого мужчины, и тело Лукаса - идеально. Подтянутое, абсолютно лишенное намёка на женственность – с узкими бёдрами, широкими плечам и красивым аккуратным членом. Не в силах сдержать эмоции, я обхватываю Лукаса, и мне кружит голову осознание того, что он возбуждён из-за меня, что он такой отзывчивый, такой чувственный со мной. На секунду во мне вспыхивает ревность – а сколько мужчин уже прикасалось к нему? Сколько трахали его, заставляли его кончать? Но наш мир – отдельная реальность, прошлого здесь не существует, поэтому я заглушаю голос ревности. В этой реальности Лукас - мой и только мой. Я наслаждаюсь тихими, сладкими звуками, которые он издает, когда я глажу его член. Он толстый, твёрдый, горячий. На нём красивый рисунок из вен, а головка блестит от выделяемой смазки. Мой рот наполняется слюной, и я сползаю ниже. Я уже показал ему, что его дырка принадлежит мне. Теперь он должен понять, что и его член - тоже мой. Лукас вскрикивает от удовольствия, когда я провожу языком по нижней стороне ствола, медленно поднимаюсь к головке, вылизываю ее по кругу, собирая такую вкусную смазку, которая течёт только для меня. - О боже, - задыхается он, извиваясь подо мной. – О-о-оох, чёрт... Он сжимает кулаки, выгибает спину и приподнимает бёдра, но я прижимаю его, удерживаю на месте и снова ласкаю языком. На этот раз начинаю с его яиц, медленно облизываю их, пока Лукас не начинает дрожать и бормотать что-то несвязное, а затем веду языком вверх, чтобы собрать свежую каплю смазки, блестящую на кончике. Теперь он закрывает лицо руками. Его яйца напряжены и подтянуты, словно он уже готов кончить. Я прищипываю головку его члена пальцами, чтобы сказать «нет, рано, не разрешаю», и начинаю целовать и посасывать нежную кожу в складках его паха. Лукас полностью теряет контроль, стонет и извивается, а я продолжаю оставлять на нём свои следы. Не тороплюсь, наслаждаюсь его запахом и изучаю, как он на меня реагирует. Меня уже потряхивает от собственного возбуждения, когда я, наконец, отпускаю его. Он лежит подо мной расслабленный и покорный, не сопротивляется, когда я поворачиваю его на бок, поднимаю и завожу вперед его ногу, раскрывая его для себя. Я тянусь под матрас, к бутылочке с вазелиновым маслом из аптечки. Конечно, это не самая лучшая смазка, но хоть что-то. Если честно, из моего члена течёт столько предэякулята, что я смог бы трахнуть Лукаса и без дополнительной смазки. Я шокирован собственным телом и его реакцией на другого мужчину. Моя эрекция кажется мне почти чужой, будто что-то огромное, твёрдое выпирает из моего тела, но мне не принадлежит. Я решаю прикоснуться к себе. Это приятно, и я повторяю движение, плавно скользя ладонью по всей длине своего напряженного ствола. Затем тянусь ниже, обхватываю, сжимаю и слегка оттягиваю наполненные тяжелые яйца. Меня захлёстывают ощущения, и мне приходится закрыть глаза, чтобы сконцентрироваться на них. Чувствовать удовольствие, а не боль, мне кажется очень странным. Когда я открываю глаза, вижу, что Лукас через плечо наблюдает за мной. Его голубые глаза потемнели от возбуждения, губы приоткрылись – ему явно нравится смотреть, как я трогаю себя. Он по-прежнему лежит на боку в той же позе, раскрытый в ожидании меня. Я смотрю вниз на его аппетитную задницу, наливаю в ладонь немного масла. Лукас тихо вздыхает, глядя как я смазываю свой член, а когда я вставляю смазанные пальцы между его ягодиц, массируя тугой ободок мышц, и проталкиваю их внутрь, он стонет громче. На этот раз он раскрывается легче и расслабляется гораздо быстрее, показывая свою готовность. И когда я наклоняюсь и направляю член к его входу, он жадно толкается навстречу. Это меня так заводит, что я обхватываю его крепче, впиваюсь зубами в его плечо и медленно, но неумолимо вхожу в него. Он издает восхитительные стоны, в которых смешаны боль, удовольствие и согласие. Я полностью вхожу, ощущая, как растягивается его тело изнутри, то замираю, чтобы прочувствовать наше соединение. Лукас тяжело дышит подо мной, дрожит. Я разжимаю зубы и медленно трусь носом о его кожу. Он глубоко вздыхает, ещё больше расслабляется, и тогда я начинаю его трахать. Ощущения невероятны. Горячее нутро идеально обхватывает мой член, затягивает в свою глубину. Я поднимаю его ногу выше, чтобы войти как можно глубже. Мне нравится, как эротично изогнуто его тело, но я хочу видеть его лицо, поэтому я резко отстраняюсь и переворачиваю Лукаса на спину. Он вскрикивает от неожиданности, но не сопротивляется, когда я поднимаю его ноги и снова вхожу в него резким, уверенным толчком. Эта поза мне нравится гораздо больше. Я вижу его лицо, когда он стонет и тяжело дышит подо мной. Его тело согнуто пополам, на напряженном животе лежит, покачиваясь в такт моим движениям, истекающий покрасневший член. Лукас тянется к нему, но я перехватываю и отбрасываю его руку. Я хочу смотреть. Хочу видеть, как он кончает. Я понимаю, что попадаю в его простату, когда стоны Лукаса становятся громче, пронзительнее, а предэякулят из его члена начинает течь непрерывно, и это настолько красиво, что мне приходится стиснуть зубы, чтобы не кончить раньше времени. Его рука снова тянется к члену, но я предупреждающе рычу, и он послушно сжимает в кулаке одеяло, начинает извиваться, запрокидывает голову. Я трахаю его ещё жестче, вбиваясь вглубь так сильно, что он кричит, и густые струи спермы начинают выстреливать из его члена, попадая на живот, грудь и даже шею. Его оргазм подталкивает меня к краю, яркое удовольствие накрывает, и я выплескиваюсь внутри, любуясь его пульсирующим членом и подрагивающими яйцами. Когда мой оргазм угасает, я слегка толкаюсь и вращаю бёдрами, чтобы поймать остатки ощущений. Мы стонем вместе. Я медленно выхожу и так же медленно опускаю его ноги. Лукас тихо всхлипывает, до конца не придя в себя. Он вздрагивает, когда я наклоняюсь над ним и начинаю языком собирать его сперму с кожи. Вскрикивает, когда я облизываю его чувствительный после разрядки член, стонет, когда я веду языком по животу к шее. Я нежно очищаю его, пытаясь показать, как сильно я им доволен, какой он хороший, что смог кончить для меня вот так. Но меня бесит, что одних моих действий недостаточно. Я хочу сказать ему это. Но, если я заговорю, всё изменится. Я изменюсь. И внутри меня всё сжимается от страха, что, возможно, это уже случилось. * * * Час спустя я в этом полностью уверен. Дверь в караулку открывается, и входит О'Нил, держа в руках электрошоковый ошейник. Мы с Лукасом валяемся на матрасе. Обычно я не позволяю себе так долго отдыхать. У меня есть боксерская груша, турник, я постоянно тренируюсь, даже травмированный, и не выношу скуки и бездействия. Но с Лукасом всё по-другому. Мне хочется отдыхать, хочется заниматься с ним сексом, обнимать его. Хочется комфорта и расслабленности. А вот чего я точно не хочу, совершенно не хочу, так это снова надевать этот чертов ошейник. О'Нил вешает его на решетку камеры. - Пора в душ, здоровяк. Душ - это самое яркое и приятное событие в течение недели. Горячая вода. Ощущение чистой кожи. Бритьё. Иногда, когда я возвращаюсь из душа, то нахожу в камере чистые простыни и одежду. Это здорово. Но ради этого нужно надеть ошейник. А я не хочу, чтобы Лукас видел меня в нём. - Давай, здоровяк, не теряй время. Будет лучше сделать это, пока я на смене. Он прав. Если я откажусь сейчас, то потом за мной придёт Бриггс. Поблажек уже никаких не будет, а мне нужно думать о Лукасе. Я встаю с матраса. Обычно я даже не заморачиваюсь с одеждой, но сегодня натягиваю свои спортивные штаны. Затем, присев у матраса, я закрываю обзор О'Нилу своим телом и протягиваю Лукасу его джинсы. Тот факт, что он пойдёт в душ вместе со мной, не обсуждается. Я не позволю, чтобы нас разъединили. Возможно, О'Нил об этом догадывается, потому что он молчит, наблюдая как я поднимаю Лукаса на ноги и тяну за собой к решетке. Хватаю висящий на ней ошейник, надеваю себе на шею шипами внутрь и у меня скручивается желудок, пока я застегиваю его под пристальным взглядом Лукаса. Блядь, почему это так отвратительно? Я ведь давно привык к ошейнику. И Лукас уже видел его на мне, когда мы впервые встретились в раздевалке у ринга. Почему же сейчас я ощущаю... чёрт, я не знаю. Но это чувство мне явно не нравится. О'Нил открывает решетку и отходит в сторону. Обычно я иду впереди – даже с пультом от ошейника, с пистолетом, дубинкой и электрошокером на поясе он не решается повернуться ко мне спиной. И правильно делает. Я же, в свою очередь, тяну Лукаса и ставлю его впереди меня, потому что я тоже не доверяю О'Нилу. Я не хочу, чтобы он шёл за Лукасом. Лукас оглядывается на меня. Я понимаю, что он не знает, как себя вести и взглядом пытается спросить у меня, что происходит, но я не готов к тому, чтобы он сейчас видел меня. Мне кажется, я разучился контролировать выражение лица. В местах вроде этой тюрьмы, те, кто пытается сохранить в себе эмоции под маской, не выживают. Выживают лишь те, кто убивает в себе всё человеческое, и таким нелюдям просто нечего скрывать. И мне не нужно было ничего скрывать все эти годы, потому что я был безэмоциональным хищником. Но теперь… Чёрт. Я не знаю, что именно написано у меня на лице, но взгляд Лукаса смягчается, он тянется к моей руке, а я отдёргиваю её. Его лицо принимает выражение, которое я не могу разгадать. Потом оно становится непроницаемым, он отворачивается и идёт вперед. - В коридор! - кричит О'Нил сзади, когда Лукас сворачивает не туда. Мы идём по тусклому коридору и упираемся в полуоткрытую стальную дверь, за которой видна лестница. Лукас останавливается и снова оглядывается. Я уже успокоился, так что киваю в ответ, давая понять, что всё в порядке. Мы поднимаемся по лестнице, в конце которой для нас распахнута ещё одна стальная дверь, за которой находятся душевые кабинки, отделенные невысокой перегородкой от зоны раздевалки. Я останавливаюсь, снимаю штаны, аккуратно кладу их на скамью рядом с подготовленным чистым полотенцем, куском мыла и электробритвой. - А мне… тоже? - неуверенно спрашивает Лукас. Я встаю между ним и О'Нилом и киваю. От кивка шипы впиваются мне в горло, напоминая, что я в ошейнике, словно собака. Лукас снимает джинсы, обнажая следы от моих укусов и засосов, которыми я пометил его. Это зрелище немного меня успокаивает. Он снова смотрит на меня, затем идет в душевую кабинку, а я протягиваю ему электробритву. Он смотрит на неё так, будто не понимает, чего я хочу. Я показываю ему на лицо: «Если хочешь – побрейся». Он неловко пытается справиться с бритвой, наверное, привык к лезвиям, но здесь их не выдадут. Через несколько минут я отбираю бритву, осторожно берусь за его подбородок, наклоняю его голову и сам сбриваю светлую щетину с его лица и шеи. Глядя на оставленные мной отметины на его горле, я успокаиваюсь. Никто не сможет усомниться, что он принадлежит мне. Лукас прикрывает глаза, расслабляется, на его щеках появляется легкий румянец. Я опускаю глаза и вижу, как подрагивает его уже наполовину вставший член. - Извини, - шепчет он, когда я заканчиваю с бритьем. - Я не знаю, почему… просто… мне приятно, когда ты прикасаешься. У меня перехватывает дыхание. Я бы так хотел, чтобы мы были одни, но пока такой возможности нет. Поэтому всё, что могу сделать в ответ на его признание - это протянуть руку и погладить его по волосам, показывая, что мне приятно к нему прикасаться. Затем я начинаю бриться сам. О'Нил, конечно, терпеливее Бриггса и остальных, но и его терпение не бесконечно. Я привык к электробритве и отсутствию зеркала - чёрт, я толком уже не помню, как выгляжу - поэтому быстро привожу себя в порядок. Провожу рукой по голове, наощупь определяя длину волос, но вспоминаю, что брил их на прошлой неделе, поэтому с головой можно не возиться. Я нервничаю, потому что мне кажется, что мы слишком долго возимся. Откладываю бритву и беру кусок мыла, украдкой поглядывая на О'Нила. Он выглядит спокойным, но не спускает с меня глаз, следит за каждым моим движением, сжимая в руках пульт от ошейника. Я веду Лукаса к душевым лейкам. Мне бы очень хотелось принять душ вместе с ним, помочь ему вымыться, но надо спешить. Я включаю для нас разные лейки, даю ему мыло. Пытаюсь встать под горячие, божественные струи воды так, чтобы заслонить Лукаса от чужого взгляда. Мне неприятно вспоминать, что во время недавней драки О'Нил и все остальные надзиратели видели его голым и беззащитным. Лукас быстро моется, тщательно намыливая волосы и тело. Его эрекция прошла, наверняка он чувствует мое напряжение и нервозность, а я и вправду сейчас как натянутая струна. Ещё на прошлой неделе я таким не был. Я упрямо отказывался поторопиться, когда принимал душ. Охранник, который тогда за мной присматривал, даже воспользовался предупреждающим разрядом. Когда это не сработало, он по рации велел перекрыть воду, потому что сам не хотел заходить в душевую и связываться со мной. Я так взбесился, что обоссал плитку на полу, и ему пришлось за мной убирать. Теперь я не могу так рисковать. Теперь мне есть, что терять. Меня охватывает беспокойство. Годами я избавлялся от уязвимостей, но в тот самый миг, когда объявил Лукаса своим, я тут же снова стал уязвим. У меня появилась слабость, которую можно использовать против меня. Лукас протягивает мне мыло. Я срываю промокшие бинты со своих ран, намыливаюсь и смываю засохшую кровь, которую не мог отмыть в холодной воде из умывальника. Закончив, я выключаю воду, и Лукас делает то же самое и вместе со мной возвращается к нашей одежде. Я кладу мыло возле бритвы и протягиваю ему полотенце. Он колеблется, словно не хочет вытираться первым. Я рычу, чтобы он прекратил сомневаться, но звук получается слишком резким и грубым, Лукас вздрагивает, и это злит меня ещё больше. Он быстро вытирается, протягивает мне влажное полотенце, и я торопливо использую его. Моя спешка сейчас связана не столько со временем, сколько с желанием поскорее вернуться в камеру. Обычно я оттягивал возвращение туда, сколько мог, но сейчас хочу обратно за решетку. Я беспокоюсь о Лукасе, и мне не по себе находиться на свободе, где я не могу контролировать ситуацию. А ещё я очень хочу снять этот грёбаный ошейник. Раздражённо бросаю полотенце на пол и хватаю штаны. Лукас, видя мою спешку, торопится и натягивает джинсы, неловко путаясь в штанинах. Его паника раздражает меня, я свирепо смотрю на него, и это только ухудшает ситуацию. Его взгляд начинает беспокойно метаться по сторонам, его нервозность становится слишком заметной. Я раздраженно фыркаю и отвожу от него взгляд, пытаясь хоть как-то контролировать свою нарастающую злость. О'Нил отступает в сторону, пропуская нас. Лукасу на этот раз не нужны инструкции, он сам быстро спускается по лестнице и почти бегом направляется к камере по коридору. Мы возвращаемся без происшествий. Все прошло хорошо, потому что я сдерживался, не провоцировал охранника. Я не давил. Не мог себе этого позволить, потому что был вынужден беспокоиться о Лукасе. Когда решетка с лязгом захлопывается за нашими спинами, я разворачиваюсь к ней лицом, чтобы не видеть Лукаса, расстегиваю ошейник и вешаю его на перекладину. О'Нил забирает его и, не говоря ни слова, уходит. Лукас топчется сзади. Я хватаю его за руку и тащу к матрасу, замечая, что медицинская аптечка исчезла. Хорошо, что я успел кое-что предусмотрительно спрятать в матрасе. Швыряю Лукаса на матрас и иду к боксерской груше. В прошлый раз, когда я лупил грушу, выпуская пар, Лукас подошёл ко мне. Сейчас же он замер на матрасе и, кажется, боится пошевелиться. И правильно делает, потому что я действительно злюсь на него. Он не сделал ничего плохого. Тут нет его вины. Но это не имеет значения. В этом мире справедливости не существует. Всё, что я могу - перенаправить свой гнев на боксерский мешок. Я столько, блядь, трудился, чтобы не быть уязвимым. Я столько всего вырвал из себя, из своего сердца - и это сработало. Я прожил годы, не чувствуя страха. А теперь… Краем глаза я смотрю на Лукаса, и вижу, что он наблюдает за мной. Он сидит, согнув колени, обхватив их руками, и не сводит с меня тревожных глаз. Я рычу на него. Я не хочу, чтобы он смотрел на меня. По его щекам катятся слёзы. - Я не понимаю, что я сделал не так, - говорит он. Я лишь глухо ворчу и снова бью по груше. Он ворвался в мою жизнь, вот что он сделал не так. Он заставил меня хотеть его. Заставил ценить его. Заставил меня снова стать слабым из-за человеческих эмоций, подобных той, что я ощутил, надевая ошейник, эмоций, которых я не испытывал уже много лет. Это всё из-за него. Это Лукас вернул чувства обратно в мою жизнь, вдохнул их в меня. Он разрушил крепость, возводимую годами. - Я знаю, что ты можешь говорить, - дрожащим голосом говорит он. - Почему ты просто не скажешь мне? Я срываюсь. Чувствую, как теряю контроль над собой, как гнев ломает во мне хрупкие барьеры, и красная пелена застилает глаза. С ревом поворачиваюсь к нему, он вздрагивает, отшатывается и ударяется спиной о стену. Я подлетаю к матрасу, падаю на колени и запираю его в ловушке, ставя руки по бокам. Ему некуда бежать, негде прятаться. И я любуюсь его широко раскрытыми, полными ужаса глазами, когда он вспоминает, кто я такой. Хищник. Зверь. Животное, что не может покинуть свою клетку без ошейника, который контролирует чужая рука. И вдруг - чёрт, вдруг он протягивает дрожащую руку и кладет её мне на щёку. Он должен был сжаться в страхе. Он должен был обмочиться от ужаса. Он должен был умолять меня о пощаде. А я должен был рвать его на части. Но вместо этого он гладит меня по щеке. Вместо этого я дрожу так сильно, что у меня подкашиваются колени. Новые слезы льются из его глаз, но теперь в них нет страха. - Всё в порядке, - тихо говорит он, продолжая гладить меня по щеке. – Всё хорошо. Я задыхаюсь. Ничего не в порядке. Ничего не хорошо. Неделю назад было, сейчас - нет. Всё происходящее нельзя считать нормальным. Так какого черта я позволяю ему касаться меня, тянуть, укладывать на матрас рядом? Почему я сам обнимаю его и зарываюсь лицом в изгиб его шеи? Почему мне кажется, что я умру, если мне придется вернуться в ту жизнь, где его не было?