Одержимость (Братья Константинос. Книга 1)

Лукас

В расстегнутом пиджаке поверх футболки, с руками в карманах джинсов Кроули выглядит непринужденным и беззаботным парнем. Легко быть таким, стоя по ту сторону решетки. Он останавливается на безопасном расстоянии от неё и смотрит на нас. - Ну что, Зверь? Готов к следующему бою? Я приподнимаюсь с матраса. Он, блядь, серьезно? У него же раны от прошлого боя ещё не зажили! Зверь смотрит на Кроули сквозь прутья. И тогда я это вижу. Тогда я понимаю. Изменение в его поведении едва уловимо. В его неподвижной позе стала заметна напряженность, собранность, настороженность. Прямо на моих глазах он превращается в хищника. Он снова перестаёт быть человеком. Я вижу, что он покоряется изменениям. Вижу, что ему комфортно в этом состоянии, и даже будто бы легче. И тут меня осеняет – вот почему он не говорит. Он так долго жил без права быть человеком, что в конце концов сам отказался от этого права. И выжил только благодаря этому. Ведь о чем вообще можно говорить с теми, кто держит его в клетке, истязает, заставляет сражаться как… зверя? А со мной он снова стал человеком. Это происходило так медленно, так естественно, что я даже не замечал изменений. Но теперь вижу, как людской облик исчезает на глазах. Кроули делает шаг вперед, и его встречает угрожающее рычание. Он останавливается. Бриггс говорит: - Босс, с ним все в порядке. Ему точно не нужна его сраная нянька. Кроули бросает на меня взгляд, и это вызывает у Зверя ещё один свирепый рык. О'Нил добавляет: - Но им стало гораздо легче управлять, когда рядом этот пацан. Он стал послушнее. Кроули задумчиво смотрит сквозь прутья. - Тебе нравится эта игрушка, Зверёныш? Ты будешь хорошо себя вести, чтобы её не отобрали? Ноздри Зверя хищно раздуваются, он не отрывает пристального взгляда от Кроули. Но тот остаётся невозмутимым и бесстрастным, находясь в безопасности по ту сторону решетки. Он не был бы таким, окажись боец на свободе. Он был бы уже мертв. Они все были бы мертвы. Все, кроме меня. Потому что я его игрушка? В этом моя роль? Мне не нравится эта мысль, но, возможно, со стороны это выглядит именно так. - Он не будет хорошо себя вести, - возражает Бриггс. – Он не сможет долго оставаться послушным. Начнёт надумывать себе, что он особенный, что он что-то из себя представляет. Надо забрать пацана, и вернуть всё как было. В ответ на это заявление раздаётся новое рычание. - Может, ты и прав, - признает Кроули, - но это вызовет кучу проблем. А мне они сейчас ни к чему. Он только начал приносить прибыль, я и так заплатил за него целое состояние. Кроули задумчиво смотрит на бойца. - Ты вообще знаешь, Зверь, сколько я за тебя заплатил? Мой кузен Лиам сказал, что я чокнутый, но ты стал настоящей звездой для моей репутации. А репутация - это всё. Но что может понимать в этом тупой безмозглый зверь. - Он сорвётся, - продолжает упорствовать Бриггс. – Рано или поздно, у него сорвёт крышу из-за этого пацана, я тебе говорю… Кроули поднимает руку, и Бриггс замолкает. - Вот как мы поступим, - говорит Кроули довольным голосом. – Сегодня Зверёныш подарит мне именно то, что я хочу: настоящую бойню. Резню. Кровищу. Вырванные глотки. Сломанные конечности. Я хочу всё. Хочу, чтобы ты показал всем, кто ты есть на самом деле, так же как ты показал это мне в том последнем бою на арене. Помнишь, как ты размозжил голову тому парню? Вот зачем я потратил на тебя целое состояние. И вот я чего хочу сегодня – шоу, развлечение, какого нигде не увидеть, кроме как на арене Оскара Кроули. Господи… - Ты сделаешь это, Зверь, и тогда сможешь вернуться сюда, в свое уютное гнездышко, к своей миленькой игрушечке. А если, когда вернешься, ты её сам сломаешь – это уже твои проблемы. *.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*.*. Я вскакиваю с матраса, когда слышу скрежет стальной двери, там, далеко, в конце длинного коридора. За гулким стуком ботинок по бетону я не слышу его босых ног. Я не уверен, что он вернётся, что он выжил, пока... Резкий свет падает на его забрызганное кровью лицо и тело. Кровь стекает по его подбородку, по горлу прямо к электрошоковому ошейнику. Кровью залита его грудь. Руки тоже блестят красным. На черных штанах-карго пятен не видно, но босые ступни тоже в крови. Может, я должен был ужаснуться, но я не ужасаюсь. Я чувствую только чудовищное облегчение и радость от того, что вижу его. Потому что как бы он ни был силен и вынослив, эти бои опасны, а он и так уже был ранен. Швы на боку были забинтованы и заклеены пластырями, но его туда явно били. На бывшей белой повязке виден кровавый отпечаток кулака. Два охранника с оружием наготове подводят его к решетке камеры. Один из них держит в руках пульт от ошейника. Зверь безучастно стоит в стороне с расфокусированным взглядом, когда один из надзирателей открывает решетку. Автоматически входит внутрь, и решетка с лязгом захлопывается за его спиной. - Сними ошейник, - приказывает охранник, но Зверь не реагирует, стоя спиной к ним. Второй охранник повторяет приказ, но ничего не происходит. Они с опаской косятся на бойца, скептически смотрят на меня, стоящего у матраса, перешептываются и уходят из караулки. Темный, хищный взгляд находит меня. «Если, когда вернешься, ты её сам сломаешь – это уже твои проблемы». Но он не сделает этого. Мне неважно, как он сейчас на меня смотрит. Он не причинит мне вреда. Я в этом уверен. Но, возможно, он сам себе не доверяет, и именно поэтому отворачивается от меня и бредёт прочь. Для меня же его действия только подтверждают мою правоту. Я иду следом в направлении умывальника в уборной, и оказываюсь прямо перед ним, когда он резко поворачивается. Он рычит мне в лицо. Это звучит и выглядит дико. Первобытно. По-звериному. От этой картины волосы встают дыбом по всему телу, а сердце выпрыгивает из груди ещё до того, как он хватает меня. Он с огромной силой впечатывает меня в стену. Хватает меня за горло и сжимает. Я не пытаюсь бороться и не пытаюсь его успокаивать. Ему нужно, чтобы я принял его именно таким, какой он есть. Потому что его звериная часть сейчас реальна и сильна. И я ее не боюсь и не испытываю отвращения. Правда, с которой я сталкиваюсь, пока он душит меня у стены, заключается в том, что какая-то очень низменная часть меня любит эту его звериную сущность. И поэтому меня охватывает возбуждение, и член твердеет в штанах. Поэтому я подготовился к нему ещё до его возвращения. Я знал, что ему будет нужно. Чего я не знал – так это того, что мне самому это тоже будет нужно. Он отпускает моё горло. Я судорожно глотаю воздух, пока он ведёт рукой вниз по моей груди и прижимает меня к стене. Свет из караулки освещает одну сторону его окровавленного, оскаленного лица. Зеленый индикатор ошейника мигает на его шее. Я не говорю ни слова. В них сейчас нет нужды. Я просто расстегиваю штаны, спускаю их вниз и вышагиваю из них. Он смотрит вниз, на мой возбужденный член, торчащий из-под края худи. Я прекрасно понимаю, что Зверя лучше не трогать, поэтому просто обхватываю себя и начинаю дрочить. Он двигается так быстро, что я не успеваю понять, что происходит. Чувствую, как он хватает меня за ноги, разводит их и поднимает меня. Чувствую его руку под собой, слышу звук расстегиваемой молнии. А потом чувствую, как головка его члена давит на мою смазанную дырку. Я расслабляюсь, позволяя ему протолкнуться внутрь. Я хочу, чтобы он был во мне. Мне это так нужно. Он хрипло стонет, вонзаясь глубже, пробивая себе путь в мое тело. Я не могу сдержать крик, но принимаю боль от него. Боль связывает нас, делает нас единым целым в этом акте грубой, первобытной близости. Он крепко сжимает меня, прижимает к стене, удерживает на весу - и трахает. Я цепляюсь за него, обхватываю руками и ногами, пока он снова и снова вгоняет в меня свой член. Закрываю глаза и полностью отдаюсь. Чувствую его кожу, горячую и скользкую от пота и крови, и как под ней напрягаются и перекатываются его мышцы. Он рычит и стонет. Потом кусает меня, и я вскрикиваю от резкой вспышки боли. Но я наслаждаюсь ей. Я позволяю ему заявлять права на мое тело любыми способами. Я позволяю ему обладать мной. Когда оргазм настигает меня, я зарываюсь лицом в его шею и кричу прямо в его ошейник. Стону, дергаюсь, теряя рассудок, но он не останавливается. Он снова и снова таранит мою простату, выдаивая меня, и мой член истекает белесыми струями, зажатый между нашими телами. Это слишком. Я выжат досуха. Но Зверь продолжает меня трахать. Я превращаюсь в бескостную, еле соображающую массу в его руках. Внезапно накатывает второй оргазм. Я вскрикиваю и кусаю его. Когда мои зубы вонзаются в его плечо, он ревет и вонзается в меня ещё глубже. Его член содрогается внутри меня, наполняя меня горячей спермой. Мои ощущения настолько обострены, что я чувствую каждый его импульс, каждый толчок, каждую струю внутри себя. Чувствую, как напрягается и дрожит его тело. Чувствую тот миг, когда он пробивается ко мне сквозь свою ярость, которая постепенно отступает. Чувствую, как обмякает его тело. Чувствую, как он снова становится человеком. Я кладу руку ему на затылок и прижимаю к себе. Он начинает оседать. Когда мы вместе опускаемся на пол, я удерживаю его член внутри себя и оказываюсь сидящим сверху. Осторожно расстегиваю ошейник. Он молчит и позволяет мне это сделать, и лишь по подрагиванию мышц я понимаю, насколько он напряжён. Я снимаю ошейник с его горла и отбрасываю прочь. Глажу его шею, ныряю под подбородок, целую и вылизываю его горло там, где были контактные шипы. Чувствую движение его кадыка, когда он сглатывает. Чувствую, как он начинает дрожать. - Я так рад, что ты здесь, - говорю я ему. - Я так переживал за тебя. Он утыкается лицом мне в шею и глухим срывающимся голосом, щекоча губами кожу, говорит мне: - Я… Он замолкает, тяжело дышит и произносит: - Роман. На долю секунды я не понимаю. Он имеет в виду, что он из Рима? ** А потом до меня доходит, что именно он доверил мне. Он вручил мне своё имя. ** Имя Роман в английском созвучно слову Roman - «римлянин», «римский», происходящему от Rome (Рим). Поэтому в оригинале для англоязычного читателя присутствует игра слов. – прим. переводчика.