Одержимость (Братья Константинос. Книга 1)

Роман

Я просыпаюсь от шума, холода и давления ошейника на горле. Сквозь веки пробивается яркий свет. Я сижу на чем-то вроде скамьи с руками, заломленными за спиной. Запястья прикованы. Ноги тоже связаны. Сознание никак не хочет проясняться. Меня, наверное, снова накачали препаратами. Я пытаюсь проснуться, понять, где я - и одна ясная мысль разгоняет туман в мозгу. Я резко вскидываю голову, и мир вокруг меня плывёт. Смутно понимаю, что нахожусь в каком-то огромном, ярко освещенном помещении, но это всё неважно. Пытаюсь сфокусировать взгляд на фигуре в черном, стоящей рядом. - Лукас, - требую я. На лице О'Нила мелькает удивление – он явно не ожидал услышать мой голос. Его пальцы судорожно подрагивают, сжимая пульт от ошейника. Зрение начинает проясняться, и я вижу стену перед собой стену из оргстекла и ледовый каток за ней. Это хоккейная спортивная арена. - Лукас, - повторяю я. О'Нил поворачивается ко мне боком и указывает подбородком куда-то вверх. вбок и дергает подбородком. - Там, наверху. Мой взгляд скользит по трибунам, где собралась толпа не меньше, чем из двухсот человек. И в самом верху я вижу его. На этом небольшом стадионе нет отдельной VIP-зоны, но между общей толпой зрителей и группой «избранных» оставили свободное пространство. Охранники Кроули охраняют его по периметру. Мужчину, стоящего справа от Кроули, я не знаю, но у него есть свои люди, стоящие наготове. Слева от Кроули стоит Бриггс с оружием наготове, и держит перед собой Лукаса. Я рычу. - Значит так, здоровяк... Давай ты... О'Нил запинается, когда я перевожу на него взгляд. И в его глазах мелькает понимание, что зубная щетка его не спасёт. Никакие подачки, которыми он меня одаривал – книги, одеяла, мыло – его не спасут. Ему доверили «управлять» мной только потому, что рядом с ним я всегда вел себя спокойнее, чем с другими надзирателями, и все думали, что он «приручил» меня. Потому что он единственный оказался достаточно умным, чтобы понять: манипулировать мной проще, чем принуждать и ломать. Но он не получит от меня снисхождения – особенно из-за того, что держит меня, прикованным к скамье, отдельно от Лукаса. Особенно из-за того, что именно он принёс тот самый завтрак, вырубивший нас. Абсолютно стопроцентно - я убью его. Он напряженно сглатывает, читая всё это в моих глазах. Надеюсь, что до него дошло. Надеюсь, он понимает: сейчас его единственный и последний шанс воспользоваться висящим на поясе пистолетом с транквилизатором. Потому что как только с меня снимут наручники и ошейник - больше я не позволю надеть их обратно. Я больше не вернусь в Нью-Йорк. Никогда больше не переступлю порог своей камеры. И Лукас - тоже. Кроули, может, и не знает, что я родом из Бостона, но понимает, что новое место - это возможность для меня выкинуть глупость. Вот почему рядом с ним Лукас. Вот почему у О'Нила на поясе пистолет с транквилизатором. Но ничто из этого меня уже не остановит. Внутри меня кипит глубокая, неистовая ярость от понимания того, что рисковать своей жизнью - значит рисковать и жизнью Лукаса. Если меня убьют, то убьют и его. Но я обязан рискнуть. Если я не освобожу нас, неизбежное рано или поздно произойдет. Сегодня мой шанс, и я им воспользуюсь. О'Нил с опаской достает рацию. Не сводит с меня глаз, пока говорит в нее. - Шеф, колоть адреналин, может быть плохой идеей. Он и так уже на взводе. Слышен хриплый голос Кроули: - Молча делай, блядь, свою работу, О'Нил. - Так точно, - отвечает О'Нил и пристегивает рацию к поясу. Он достает шприц из кармана и обходит скамью, оказываясь позади меня. Игла впивается в мою голую руку. Только сейчас до меня доходит - на мне нет футболки, только штаны. И обувь – я чувствую ее, когда О'Нил приседает, чтобы освободить мои ноги. Мои ступни царапают и цепляются за пол. На мне бойцовские ботинки с шипами. Пока О'Нил возится с наручниками, мое сердце уже бешено колотится от инъекции. - Вставай, - приказывает он. - Иди к входным воротам. Я поднимаюсь. Медленно иду к воротам, чувствуя как шипы рвут пол, предназначенный для коньков. О'Нил осторожно движется следом. Я слышу его шаги, чувствую его напряжение, но не спускаю глаз с ледяного поля. Оно пока пустует. Меня выпустят первым. Противника я увижу, только когда он выйдет на каток. Это не имеет значения. Я убью его. Я убью любого, кто встанет между мной и Лукасом. - Спокойно, здоровяк, - бормочет О'Нил, подходя сзади. Он расстегивает ошейник, царапает мне шипами горло, снимает его и торопливо отступает прочь. - Выиграешь этот бой – получишь своего мальчика. Я не собирался смотреть на него снова, но эта ложь заставляет меня повернуться. Он опять нервно сглатывает. Он знает, что я прекрасно понимаю, зачем у него на поясе пистолет с транквилизатором. Я не увижу Лукаса. Очнусь снова в своей камере один. - Давай-давай, - говорит он. - У тебя нет выбора. Я это знаю. Я выхожу на лед. Шипы ботинок врезаются в скользкую поверхность. Я иду к центру поля. Стараюсь слишком явно не крутить головой по сторонам, чтобы не привлечь внимание, но фиксирую в мозгу каждую деталь. Выходы. Охранники. Лукас. Он сидит прямо, как натянутая струна. Эффект от снотворного уже прошёл. Отлично. Мне нужно, чтобы он смотрел на меня и был начеку. Пульс учащается. Меня бросает в дрожь и в пот одновременно, мышцы гудят от напряжения. С трудом отвожу взгляд от Бриггса, стоящего позади Лукаса. Нельзя позволить ярости захватить мозг. Я должен мыслить, как человек и сражаться, как зверь. Сегодня мне придется быть и тем, и другим одновременно. Движение за стеклянным ограждением привлекает мое внимание. Трое мужчин - нет, четверо – шагают ко входу на арену. Мои кулаки сжимаются, когда они выходят на лед в таких же, как у меня, шипованных ботинках. Адреналин, естественный и химический, бушует в моем теле. Сегодня он понадобится мне весь до последней капли. Поэтому я не трачу времени зря. С ревом бросаюсь на первого из соперников. Он не готов к моему броску. Он думал, что устроит шоу перед зрителями, что выйдет, покрасуется и повыпендривается, пока я, один против четверых, буду в растерянности размышлять, что же делать. Я падаю на лёд и сбиваю его с ног. Он с криком падает на спину, а я скольжу по льду ещё несколько ярдов, пытаясь зацепиться ботинками с уже окровавленными шипами. Я рывком вскакиваю на ноги под крики противников. Один бросается в атаку. Я пригибаюсь, а затем с силой выпрямляюсь и врезаюсь в него. Перекидываю его через плечо, и он с грохотом шлёпается на лёд позади меня. Следующий бросается на меня, воспользовавшись тем, что меня отвлекли. Я уклоняюсь от его удара. Тот, которого я швырнул через плечо, пытается подняться, поэтому я разворачиваюсь и бью его ногой. Шипы рвут ему лицо. Он с воплем валится обратно на лёд. Громила, от удара которого я уклонился, хватает меня сзади. Мне нельзя позволить, чтобы меня завалила толпа, поэтому я усиливаю толчок от падения на лёд, и мы вдвоем скользим в сторону от остальных. Завязывается жестокая, беспорядочная возня, но я вырываюсь от него, впечатав колено в его пах. Я едва успеваю подняться на ноги, как на меня бросается следующий соперник. Я уклоняюсь от его траектории, хватаю его за руку, и, вращая, швыряю обратно к троим, сбивая кого-то с ног. Если бы я собирался довести этот бой до конца, то до финала было бы ещё далеко. Я нанес урон, но никто не четверых серьезно не пострадал. Даже тот, чье лицо я искромсал шипами, уже стоит на ногах. Инстинкты вопят, требуя, чтобы я сорвался с цепи и выпустил зверя. С ревущим в крови адреналином, с кипящей яростью я хочу разорвать этих ублюдков на части. Этот инстинкт чертовски сильный. Я развивал и закреплял его годами. Но Лукасу хватило всего лишь несколько недель, чтобы освободить меня от власти внутреннего зверя. Я отворачиваюсь от боя. Бегу. Поначалу публика не реагирует. Сквозь оргстекло я вижу растерянность и оцепенение на трибунах. Но когда я прыгаю, толпа начинает орать. Упираюсь шипами о бортик, отталкиваюсь и дотягиваюсь до стеклянного ограждения арены. Хватаюсь за верхний край и подтягиваюсь. В публике, состоящей в основном из мужчин, начинается паника. Раздаются выстрелы, но пули не задевают меня, и я спрыгиваю на трибуны. Я хочу проверить, в порядке ли Лукас, но не могу. Нужно двигаться. Мчусь вверх по ступеням между трибун, и над головой раздаются новые выстрелы. Боль пронзает левое предплечье, но вокруг так много суеты, движения и паники, что это спасает меня от более серьезных ранений за те секунды, которые требуются мне, чтобы добраться до верха. Кроули слишком поздно понимает, что его люди не смогут защитить его от меня. К тому времени, как он вытаскивает пистолет, я уже рядом. Хватаю его за лицо и с размаху бью головой о стену. Выбор его в качестве цели – всего лишь практичное решение «так надо», ничего более. Его убийство не приносит особого удовлетворения, потому что он - не тот, о ком я думаю. Он был частью системы, державшей меня в заточении, и всё. Он не тот, кого я действительно ненавижу. Когда он оседает на пол, я разворачиваюсь, чтобы разобраться с Бриггсом. Я был готов к тому, что мне придется отрывать его от Лукаса, но то, что я вижу, меня просто шокирует. Бриггс действительно вцепился в Лукаса, собираясь использовать его как щит, но у Лукаса в руке горлышко разбитой бутылки. Он вслепую бьёт вверх через своё плечо. Бриггс вопит, когда разбитое стекло вонзается ему в ключицу и грудь. Я хватаю Лукаса и с такой силой отшвыриваю его в сторону, что он кубарем падает в проход между рядами. Мне хочется добить Бриггса, но другие охранники наставили на меня оружие. Сначала нужно разобраться с ними - и быстро. Мои шипованные ботинки врезаются одному в колено, другому – в пах. Я хватаю пистолет, выпавший у охранника, и стреляю в Бриггса, который уже целился в меня, и тут же разворачиваюсь, чтобы осмотреть остальную часть арены. Приятель Кроули, который стоял справа, уже почти добрался до выхода, его прикрывают и торопят телохранители. Ещё один человек Кроули бросается на меня – я стреляю в упор. Другой пытается бежать – ему я стреляю в спину. Краем глаза вижу, что Бриггс поднимается, но я ищу Лукаса. Он важнее. И я вижу его. Он крадется к Бриггсу с той самой разбитой бутылкой в руке. В его глазах дикий звериный блеск. Я видел такой взгляд у тех, кого загнали в угол. Такой взгляд был и у меня, но сейчас я не имею права потерять контроль. Мне нужно мыслить холодно. А ещё я думаю о том, что Лукасу это нужно, и поэтому я позволяю выплеснуться его звериной ярости. Он бросается на Бриггса и наносит ему удар в спину. Тот выгибается, вопит, а Лукас хватает его и валит на пол. Он рассказывал мне, что занимался борьбой в старшей школе. Я понял, что занятия были важны для него, но только сейчас до меня дошло, насколько он хорош в деле. Он меньше Бриггса, но быстрый и ловкий. Он обвивается вокруг Бриггса, обездвиживает - и наносит удар за ударом. Раздается выстрел, и пуля врезается в бетонную стену рядом со мной. Я, инстинктивно пригибаясь, разворачиваюсь и стреляю в какого-то верзилу, которого даже не узнаю. Вероятно, это один из охранников того дружка Кроули. Я бросаю взгляд на Лукаса, который продолжает рвать Бриггса на куски. - Лукас! - кричу я. - Нам пора уходить! Он наносит ещё удар. Я даю ему еще пару секунд, а сам, на всякий случай, всаживаю пулю в размозженную голову Кроули. Быстро осматриваюсь. С того направления, в котором скрылся приятель Кроули, к нам бегут ещё люди. Времени больше нет. Лукас все еще держит скрученного Бриггса в захвате, так что я хватаю Бриггса за пояс и рывком тащу его вверх, при этом поднимая и Лукаса. Лукас, наконец-то, отпускает его. Я швыряю Бриггса обратно на землю. Он ещё жив, но вряд ли выживет с такими ранами. Но не могу удержаться и наступаю ему шипованной подошвой на лицо. Потом я хватаю Лукаса за руку и тяну его за собой.