Одержимость (Братья Константинос. Книга 1)

Лукас

Эта комната невероятная. Впрочем, весь этот дом просто невероятен. В ту первую ночь, когда Виталий допрашивал меня, я почти ничего не разглядел. Тогда всё в доме казалось пугающим - и размеры, и роскошь. А сейчас я свернулся клубком в огромном мягком кресле в библиотеке. В настоящей, черт побери, библиотеке! Я мог бы сидеть здесь часами, чем, впрочем, и занимаюсь. Когда я решил нарушить правило Романа - назовём его так - идея состояла в том, чтобы осмотреть весь дом. И я начал. Прошёлся немного. Но как только наткнулся на эту комнату, она поглотила меня. Вот откуда Роман брал эти книги. Их здесь, должно быть, тысячи. Я мог бы торчать здесь сутками, и не только из-за книг. Мне нравится старинный дух, царящий тут: тёмное дерево, кожаная мебель, камин и лампы с цветными стеклянными абажурами. Библиотеки - это святилища и убежища для таких, как я. Для тех, кто везде чувствует себя чужим. В старшей школе я проводил все свои обеденные перерывы в библиотеке. Когда сезон тренировок по борьбе заканчивался, я проводил все вечера в городской библиотеке. У меня не было настоящих друзей, и я ненавидел сидеть дома в запертой комнате, чтобы Фрэнк мог делать вид, будто меня не существует. Я знаю, что Роман держит меня взаперти по другой причине, но каждый раз, когда он уходит, на меня накатывает то тяжёлое, ужасное чувство ненужности, которое я испытывал в доме Фрэнка. Сегодня вечером оно тоже подкралось. Роман уехал, я тихо и неподвижно лежал в постели, как в прошлые времена... но вдруг что-то произошло. Настолько внезапно, что я оказался совершенно к этому не готов. Внезапно я взбесился. Отшвырнул одеяло, вскочил с кровати, схватил лампу с прикроватной тумбочки и швырнул её через всю комнату. Внутри меня что-то взорвалось в тот миг, когда лампа ударилась о стену и разлетелась вдребезги. Меня вдруг осенило: я ведь совсем недавно зарезал человека. И если я способен на такое, то уж точно способен открыть дверь, которая даже не была заперта. Что я и сделал. Я сердито мчался по коридору, но мои шаги замедлились, когда я услышал звуки на главной лестнице – по ней кто-то поднимался. Мужчина остановился, увидев меня. Я узнал его - это охранник Виталия, он был во дворе в ту ночь, когда «приехали» мы с Романом. Глядя на его большой, устрашающий силуэт, я внутренне напрягся и приготовился ослушаться возможного приказа вернуться в свою комнату. Но приказа не последовало. Более того - он отступил с моего пути, и в его глазах я заметил намёк на одобрение. Я продолжил свой маршрут и спустился по той самой лестнице, по которой он только что поднялся. Он последовал за мной, сохраняя приличное расстояние, и ни разу не попытался заговорить. Не знаю, где он сейчас. С тех пор как вошёл в библиотеку, я его не видел. Когда я слышу, как где-то в доме хлопает дверь, моё сердце замирает. Когда до меня доносятся голоса, а затем звуки шагов - я борюсь с желанием помчаться обратно в спальню, как я бы сделал в доме Фрэнка. Я знаю, что Роман разозлится, но… Вздрагиваю, когда он появляется в дверях. Его лицо забрызгано кровью и искажено яростью. Брови нахмурены, тёмные глаза пылают. - Что ты здесь делаешь? – требовательно спрашивает он. Во мне вспыхивает желание огрызнуться, но я заставляю себя ответить ровным тоном: - Читаю. Его ноздри раздуваются от бешенства. - Я же сказал тебе оставаться в нашей комнате. Если я чему и научился у Романа, так это тому, что молчание сильнее слов. Поэтому я не отвечаю. Да, я знаю, что он приказал мне оставаться в комнате. Своим нежеланием говорить я показываю, что меня это не устраивает. Он рычит и начинает медленно приближаться. Сталкиваясь с его гневом, я ощущаю странную иронию: Роман ведь гораздо страшнее и несоизмеримо опаснее моего отчима. Но если при приближении Фрэнка, я съёживался, то перед Романом сижу абсолютно спокойно. Фрэнк заставлял меня чувствовать себя ненужным ничтожеством. Роман же вызывает во мне противоположные чувства. Именно Роман дал мне понять, что я имею право занимать своё место в этом мире. Именно он научил меня верить, что я достоин любви. Поэтому, когда он нависает надо мной и обхватывает горло своей рукой - я не подчиняюсь. Когда он начинает сжимать пальцы - я не боюсь. Я знаю, он не причинит мне вреда, потому что он меня любит. Его любовь тёмная. Властная. Собственническая. И это именно то, что мне нужно. В какой-то степени мне даже нравится, что он хочет удерживать меня при себе, что для него так важно обладать мной. Но сейчас я не могу ему это позволить. Я не могу уступить. И не уступлю. Зато он уступит. Знаю это абсолютно точно. И он уступает. Его хватка ослабевает, пальцы разжимаются и остаются нежно лежать на моём горле. Его глаза наполнены страданием. Даже если на его лице не было бы крови, я бы всё равно понял: сегодня с ним что-то произошло. - Я не буду сидеть в той комнате, - говорю я ему. - Но ведь это хорошо, - говорит он. - Не для меня. Его взгляд мечется по моему лицу. Он не понимает. Я мог бы попытаться объяснить, но в этом нет нужды. Главное, чтобы он услышал и принял мои слова. Мы долго, очень долго смотрим друг другу в глаза. Я вижу, как меняется выражение его лица: как уходит гнев, как его замешательство сменяется принятием. Когда он хватает меня и поднимает с кресла, моё сердце наполняется горьким разочарованием. Я думаю, что он унесёт меня наверх и запрёт дверь. Но он этого не делает. Он поворачивается, садится в кресло и усаживает меня себе на колени. Я устраиваюсь поперёк его бёдер. Прижимаюсь лицом к его шее. Просовываю руку под пиджак и глажу его грудь. Он обнимает меня и дрожит. - Прости, - шепчет он. Я глажу его живот и целую шею, чтобы показать, что я понимаю его. - Я не хочу, чтобы ты был несчастен, - говорит он. - Я знаю. Мне хочется спросить, всё ли с ним в порядке. Но я и так вижу, что нет.  Мы сидим в тишине несколько минут, и наша близость возвращается. Его грудь приподнимается от глубокого вдоха. Роман понемногу расслабляется. - Хочешь, я почитаю? - спрашиваю я. Ему нравится, когда я читаю вслух. Мне тоже. - Да, - отвечает он и добавляет: - Подожди, а что ты читаешь? - «Противостояние»**. - Блядь. ** Ещё один известный ужастик Стивена Кинга – прим. переводчика. - Ещё я нашёл отличное издание «Винни-Пуха», если тебе такое больше по вкусу. Он прикусывает мне ухо. - Ты издеваешься надо мной? Я усмехаюсь: - Чуть-чуть. Но мне так нравится озвучивать персонажей разными голосами. - Я обожаю, когда ты это делаешь. - Правда? - спрашиваю я, довольный. Он раньше никогда мне этого не говорил. - Правда. Где книга? - Рядом с креслом. Он тянется за ней, наклоняется и выпрямляется с книгой, а я всматриваюсь в его лицо в брызгах крови и чувствую, как во мне поднимается тревога. - Чья это кровь? - Лиама Кроули, - отвечает он, протягивая мне книгу. - Не твоя? - Нет. Я понимаю: он не хочет говорить об этом, и решаю не развивать тему. Главное, что он не ранен. Даже если сейчас он сам не свой - он рядом со мной, и он успокаивается. Этого достаточно. Я кладу книгу на колени, но не сразу открываю её. - Это прекрасная комната, - замечаю я. - Ага. - Кто-то её очень любил, - говорю я наугад, надеясь, что он хоть немного откроется. Роман замолкает. Я чувствую, как он сглатывает и прокашливается перед ответом. - Моя мать, - тихо отвечает он. Я глажу твёрдые мышцы его груди. Не жду, что он скажет больше, но он добавляет: - Она тоже разными голосами озвучивала героев. Я поднимаю лицо, прижимаюсь губами к его шее. Он смотрит на меня сверху вниз, на его лице застыло нежное выражение, которое не портит даже кровь. - Почитай мне, - просит он. И я читаю.