Одержимость (Братья Константинос. Книга 1)

Роман

Я стараюсь не испортить Лукасy настроение, потому что вижу, что сегодняшний день был для него фантастическим. Для меня же шопинг был пыткой похлеще тех двух суток, проведенных в колодках, со спиной, разодранной плёткой в клочья за то, что я прикончил охранника. А теперь вот это… Лукас сидит в парикмахерском кресле, а к нему прикасается другой мужчина… Блядь, блядь, блядь. Чувствую на себе взгляд Куинна, пока меряю шагами этот элитный барбершоп, в котором, кроме нас, ни души. В целом я теперь нормально отношусь к Куинну. После того случая на кухне мне пришлось признать - он действительно заслуживает доверия. Куинн часто остаётся с Лукасом в доме, когда меня нет, так что, наверное, подсознательно я давно признал, что он безопасен. А ещё без него я бы сегодня не справился. Двери, окна, люди - за всем просто невозможно уследить самому. Куинн оставался начеку в каждом магазине, успевая контролировать то, что ускользало от моего внимания, и позволяя сосредоточиться на том, что для меня действительно важно - на Лукасе. Лукас тоже не облегчал ситуацию - упрямился из-за денег. Думаю, он рассчитывал на прогулку по секонд-хендам. Когда он увидел ценник на обуви, то просто застыл. Пришлось нависнуть над ним и чётко дать понять, что сейчас не время спорить и испытывать моё терпение. Все деньги, которые были у меня до похищения, приумножились за время моего отсутствия. Когда Виталий рассказал об этом, мне было плевать. Но теперь ситуация изменилась, потому что я понял: деньги дадут мне возможность заботиться о Лукасе так, как он того заслуживает. Сегодня я дал ему понять, что он должен принять эту заботу. Когда он едва не расплакался, услышав это… я снова поклялся себе убить его ублюдочного отчима за то, что тот внушил Лукасу, будто он недостоин любви и заботы. Лукас не сказал это вслух, но я почувствовал его мысли. Поэтому я не могу всё испортить сейчас. Но, сука, мне стоит колоссальных усилий сдерживаться, чтобы не вырвать ножницы из рук парикмахера и не вонзить их ему в шею за то, что он трогает моего мужчину. Когда Лукас подаёт парикмахеру знак остановиться и встаёт с кресла, осыпая пол светло-каштановыми обрезками волос, я замираю. Что-то случилось? Я что-то пропустил? Парикмахер сделал что-то не так? Но тревога Лукаса обращена исключительно ко мне. Он подходит, вытаскивает руки из-под чёрной накидки и кладёт их мне на грудь. - Всё хорошо, - тихо говорит он. У меня перехватывает дыхание. Блядь. Я всё-таки всё порчу. Закрываю глаза. Чёрт. Черт. Черт. - Прости, - говорю я ему. - Всё нормально. - Я стараюсь. - Я знаю. Я делаю судорожный вдох и медленно выдыхаю. Руки Лукаса всё это время лежат у меня на груди. Ненавижу, что он наверняка чувствует, как бешено колотится моё сердце. Оно, кажется, стучит так с утра. - Мы почти закончили, - говорит Лукас. - Надо доделать, чтобы выглядело хорошо. Я стараюсь рассмотреть его без ревности или тревоги. Фейд** с удлиненным верхом. Осталось немного доработать текстурирование, и… да, стрижка выглядит отлично. Лукас настолько красив, что ему подойдет любая прическа, но эта стрижка особенно подчеркивает линию его шеи и утонченные черты лица. Я бросаю взгляд на парикмахера, Джона, который нервно наблюдает за нами. Я знаю, что он в порядке. Он стриг меня много лет назад, когда мои волосы были длиннее. Сейчас мне комфортнее брить голову почти наголо, но я всё же стараюсь делать фейд, чтобы не выглядеть как заключенный. Снова смотрю на Лукаса. - И правда круто смотрится, - говорю я. Он улыбается: - Будет круто смотреться. - Уже круто. Он слегка подталкивает меня, чуть сдвигая с места. - Иди сядь. Пожалуйста, Роман. - Ладно. Хорошо. - Уже почти готово, - снова напоминает он. ** Фейд (от англ. fade - «переход») - техника стрижки, при которой волосы плавно переходят от коротких по бокам к более длинным сверху. – прим. переводчика. Я хмыкаю в знак согласия, но Лукас ждёт, пока я послушаюсь. И я прекрасно понимаю, что подчиняюсь ему так, как не стал бы никому другому. До похищения я был той ещё занозой в заднице. Постоянно доставал Виталия, требуя, чтобы он перестал позволять нашему дяде заправлять всеми делами. Всегда напирал, всегда давил и настаивал. Но с Лукасом я молча делаю то, что он говорит. Подхожу к дивану и сажусь. Винил подо мной жалобно скрипит. Лукас возвращается к креслу, но, оглянувшись через плечо, хитро смотрит на меня и чуть улыбается. Парикмахер снова принимается за дело, а я нервно качаю ногой и присматриваю за Лукасом и огромным стеклянным окном, выходящим на улицу. Куинн стоит у двери и тоже следит за улицей. На нём куртка - апрельский воздух ещё прохладен. Она скрывает ожоги на его предплечьях. Интересно, есть ли у него ещё шрамы? Что с ним произошло? Может, и про меня люди думают так же. Когда стрижка заканчивается, Лукас подходит ко мне с широкой улыбкой. Я с облегчением вскакиваю, радуясь, что всё закончилось. Я продержался, и никто не пострадал. Похоже, Лукас тоже чувствует облегчение, потому что, обнимая меня, шепчет: - Спасибо. Чёрт, какой же он милый. Я знаю, что не заслуживаю его, но я никогда, ни за что его не отпущу и никому не отдам. После оплаты я проверяю телефон - блядь, до сих пор странно, что у меня снова есть телефон, - и вижу, что почти опаздываю. Сегодня вечером у меня встреча с Виталием и Антоном в клубе. Вернуться с Лукасом домой я уже не успеваю. Знаю, что он будет в безопасности с Куинном, но меня всё равно ломает от этого. Я открываю дверь машины для Лукаса, а Куинн, усаживаясь за руль, говорит: - Давай подброшу тебя до клуба, а потом отвезу Лукаса домой. Я качаю головой: - Дойду пешком, не надо. Куинн хмурится, ему это не нравится, но я его игнорирую и переключаю внимание на Лукаса. Он стоит на тротуаре рядом с открытой дверцей и тоже хмурится. Мои нервы на пределе, к горлу подкатывает тошнота, и, судя по всему, это заметнее, чем мне бы хотелось. - Отмени встречу, - умоляет Лукас. Я снова качаю головой. Я только-только начинаю возвращаться на своё место в мире семьи Константинос. Сначала мне было всё равно - если начистоту, в первые дни я вообще не мог толком вспомнить, что это значит. Но теперь всё иначе. Мир семьи Константинос - единственный, кроме камеры и бойцовского ринга, который мне знаком. Единственный, к которому я по-настоящему принадлежу. Возвращение проходит очень непросто. Честно говоря, до сих пор бывают моменты, когда я на полном серьёзе хочу вернуться в камеру. Но… Я хочу обеспечить Лукасу настоящую, хорошую жизнь, чтобы у него было больше таких счастливых дней, как сегодня. Но я могу сделать это только как Константинос. Я указываю ему на заднее сиденье. Он выглядит недовольным, но всё же садится. Жизнь, которую я могу ему предложить, означает, что мы не всегда будем вместе. Мне это не нравится, но такова реальность. Я захлопываю дверцу машины и просто иду прочь, потому что это проще, чем смотреть, как он уезжает. К тому же, спиной я чувствую его взгляд. Он знает, что я на взводе. Вот почему я хочу пройтись. Надеюсь, что прогулка пешком и пятнадцать минут без контактов с людьми помогут. Не помогают. Вообще. С каждым днём я всё лучше справляюсь с сенсорным хаосом города - машины, огни, высотки, снующие люди, но выйти из режима гипербдительности я так и не смог. К тому моменту, как я дохожу до клуба, мои нервы натянуты как струны. Саша открывает дверь, и я с облегчением захожу внутрь. До открытия клуба ещё есть время, сейчас здесь царит полумрак и тишина. Мы договорились встретиться пораньше из-за меня. В прошлый раз, когда я был здесь, из-за шума, света и толпы, что-то щелкнуло у меня в голове. Сначала происходящее было похоже на дежавю, а потом я выпал из реальности. Вышел на улицу, как лунатик. Виталий догнал меня, схватил за рубашку и буквально выдернул обратно на тротуар прямо из-под колёс приближающейся машины. Обычно, если кто-то вот так внезапно касается меня, я сразу же нападаю. Но тогда я находился в таком странном состоянии, что просто уставился на него. Даже не слышал, что он мне говорил. Я так и не понял, что со мной случилось. Сегодня - мой первый визит в клуб после того случая. Я подхожу к бару, где Виталий наливает себе виски, и по его взгляду мне становится ясно: он тоже вспоминает тот инцидент. Но мы, конечно, не будем это обсуждать, особенно в присутствии нашего дяди, который сидит у барной стойки с бокалом, несомненно, греческого вина. В который раз я задумываюсь - ненавидит ли его Виталий так же сильно, как я? У него ведь тоже есть на то все основания. Хотя вражда между ним и нашим отцом началась задолго до нас. По словам Виталия, наш отец и Антон никогда не ладили. Будучи ребёнком, я этого не замечал, но вот Виталий был в курсе, потому что именно его готовили занять место отца. В итоге ему пришлось сделать это гораздо раньше, чем кто-либо мог предположить. Так что, в каком-то смысле даже хорошо, что отец так жёстко его воспитывал, заставляя вникать в «бизнес» семьи, главой которой Виталию пришлось стать в семнадцать лет. Никто другой в таком возрасте не смог бы выстоять против дяди. Но Виталий был готов и не питал никаких иллюзий насчёт Антона. Может, поэтому он не удивился, когда тот обвинил отца в автокатастрофе, в которой погиб и он, и наша мать, а также жена и сын Антона. Я понимаю, что Антон тоже переживал утрату, но никогда не прощу его за то, что он влепил Виталию пощёчину прямо на похоронах, заявив, что это за грехи отца. Думаю, это был первый раз, когда я потерял контроль. Всё было как в тумане, но я хорошо помню, как люди Антона повалили меня, прижали к земле, и как Виталий приставил пистолет к голове одного из них и приказал отпустить меня. С тех пор я ненавижу Антона. Да о чём говорить - ещё четыре года назад Виталий как мужчина, боец и глава семьи намного превосходил Антона. Сейчас эта разница еще более заметна. Антон застрял в прошлом, он консервативен и хочет управлять делами так, как будто на дворе всё ещё 80-е. Без Виталия остатки семьи Константинос не выжили бы. Уверен, именно поэтому Антон явился на «семейную» встречу со своим головорезом - чтобы выглядеть важной шишкой на фоне Виталия. А может, всё дело во мне. Он знает, что я его ненавижу, и понимает, что теперь, когда я вернулся, он снова в меньшинстве. Плюс ко всему он видел, что я сделал с Лиамом Кроули. Раньше я бы, наверное, усмехнулся и съязвил насчёт того, что у него кишка тонка оставить своего «слугу» за дверью. Но, кажется, та часть меня уже не вернётся. Я больше не трачу слов впустую. - Что-нибудь будешь? - спрашивает Виталий, когда я сажусь, оставляя между собой и Антоном один пустой стул. С тех пор как мы с Лукасом сбежали, у меня не возникало желания пить. Хотя раньше я пил много. Это воспоминание возвращается сейчас, как и множество других, всплывающих в голове одно за другим. Это чертовски выматывает - когда прошлое всё время лезет в настоящее, и приходится снова и снова сравнивать, и решать, какая версия меня реальна. Я ненавижу это, но мозг не перестаёт этим заниматься. Сейчас, когда мои нервы на пределе, я даже не знаю, что ответить, и просто зависаю. Виталий тоже замирает. Его интуиция не так сильна, как у Лукаса, но он пристально следит за мной, и явно замечает, что я немного не в себе. Боже, я просто хочу домой. Я хочу к Лукасу. Я устал. Мне хреново. Виталий не настаивает на ответе. Просто берёт второй стакан и наливает, а я смотрю на запонку, поблёскивающую на манжете его белой рубашки. Даже с татуировками, выглядывающими из-под манжет и воротника, он выглядит безупречно. Собранно. Словно у него всё под контролем. Я никогда таким не был. Даже до всего этого. Когда он толкает стакан ко мне по стойке, я ловлю его автоматически - и это движение руки одновременно и знакомое, и чужое. Опять дежавю, от которого я не могу избавиться. Перевожу взгляд на дядю. Он смотрит на меня настороженно, но ничего не говорит. Вообще, это наша первая встреча после той ночи, когда я убил Кроули в раздевалке боксерского клуба. За четыре года мы не обменялись ни словом. И вот он говорит: - Итак. Ты жив. Я крепче сжимаю стакан. Виталий, выручая меня, вмешивается: - Вот об этом нам и нужно поговорить. Он кладет планшет на стойку, размещая его между мной и Антоном. На экране мужчина. Ни молодой, ни старый, сидит на открытой террасе кафе. Одет в невыразительную одежду: джинсы, куртка, чёрная бейсболка. Лицо скрыто за тёмными очками. - Кто это, чёрт возьми? - спрашивает Антон. - Это специальный агент ФБР Мартин Коэн, - сообщает Виталий. - Глава бостонского отделения. - И что? - недовольно спрашивает Антон. - А вот что. - Виталий пролистывает экран к следующему фото. Коэн сидит всё там же, на террасе кафе, но теперь за столом вместе с ним… - Чёртов Гавино ДиМаджио, - ворчит Антон. Гавино - глава семьи ДиМаджио. Виталий рассказал мне о нашей многолетней вражде. Напряжение между семьями тянется поколениями, но наш отец и Гавино заключили перемирие, поделив территории и сферы влияния. Перемирие рухнуло после моего похищения. В последнее время Виталий всё более настойчиво расспрашивает меня о той ночи. Но часть моей памяти до сих пор как будто заперта. - Кто сделал эти снимки? - спрашивает Антон. - Один из моих людей, - отвечает Виталий. - Я усилил наблюдение за ДиМаджио сразу после того, как Роман… вернулся. Сейчас у меня ещё двое на слежке за Коэном. Антон недовольно качает головой: - Сними их. Нам и так не хватает людей после нападения на западную бригаду в прошлом месяце. Не дело, чтобы кто-то просто торчал без дела. - Нет, они будут продолжать наблюдение. Мы должны знать, какое отношение Коэн имеет к ДиМаджио. Более того, нам надо влезть в его комп, в телефон, во всё его дерьмо, чтобы быть готовыми… - Он всего лишь продажный агент, и что? - перебивает Антон. - Брось камень в этом городе - обязательно попадёшь в такого. У нас самих их дюжина в наличии. Пока Виталий и Антон продолжают спорить, их слова перестают доходить до меня. Я слышу звуки, но мозг уже не придаёт им никакого смысла. То же происходит с пространством вокруг - я вижу, где нахожусь, но как будто отделяюсь и ухожу внутрь себя. Проблема в том, что внутри меня - полный, блядь, хаос. Прошлые и настоящие события, прошлые и настоящие эмоции. Сплошной запутанный клубок. Наверное, поэтому я вдруг подношу стакан виски к губам - срабатывает давно забытая привычка. Сначала в ноздри бьет сладкий, резкий запах. Потом жидкость обжигает язык и горло. Я слышу знакомые голоса. Вижу, как сквозь бутылки на полках за стойкой проблёскивают огни. Мысли, и без того спутанные, начинают кружиться с такой скоростью, что невозможно ничего понять. И чем быстрее они несутся, тем сильнее накатывает то самое тревожное, тошнотворное чувство, которое мучает меня уже несколько часов. Во рту скапливается слюна. Это должно было бы стать для меня предупреждением, но нет. Я понятия не имею, что произойдет, пока меня не начинает выворачивать. Я резко отворачиваюсь в сторону. Меня тошнит на пол. Сквозь какую-то пелену слышу крики, замечаю движение. Барный стул валится на пол со звуком, похожим на выстрел, и это заставляет меня выдернуть пистолет из кобуры на пояснице. Чья-то фигура перелетает через барную стойку, и, прежде чем я успеваю прицелиться, хватает и валит меня на пол. Пистолет выпадает из моей руки, и я мгновенно переключаюсь в режим боя. Противник быстр, силён и жесток. Он наносит мне отвлекающий удар в бок, плавно перемещается мне за спину, пытается провести удушающий захват. Я с ревом вырываюсь и бросаю его через плечо. Он с глухим ударом падает на пол. Я бью его в лицо. Охраники бросаются нас разнимать, но это бессмысленно. Бой ещё не окончен. Я не выхожу из ринга до его завершения. На меня нацеливаются стволы. И вдруг… мой противник кричит им, запрещая стрелять. - Дайте ему секунду! Не стреляйте, блядь! Мысли снова путаются. Грудь тяжело вздымается, в голове всё плывёт, рука занесена для удара… Я смотрю вниз - и вижу под собой Виталия. Его рука накрывает мою, сжимающую его рубашку. Я отпускаю его, отстранаюсь и неуклюже плюхаюсь на пол рядом. Виталий медленно поднимается, жестом велит всем отойти. Это не охранники, не надзиратели, не кураторы. Это Саша. Телохранитель Антона. Сам Антон. Я не поднимаю глаз. Вижу перед собой ноги и ботинки дяди. Его неуверенные шаркающие шаги. И снова - провал в сознании и памяти. Заставляю себя перевести взгляд от его свободных брюк к пиджаку, к настороженному, грубовато-красивому лицу. На секунду наши глаза встречаются. В его глазах - вопрос. И страх. Он косится на своего телохранителя, делает шаг назад и резко говорит: - Ему нельзя доверять. Виталий сердито смотрит на него и поднимается на ноги: - Да пошёл ты. Ему просто нужно время. Он только, блядь, вернулся, и мы до сих пор толком не знаем, что с ним произошло. - Не будь дураком, Виталий. Он… - Мой брат. И я забираю его домой. Так что просто… Он резко обрывает фразу, будто собирался сказать непочтительную грубость. Виталий всегда был сдержаннее меня. Он протягивает мне руку. По его напряжённой позе я понимаю, что он ожидает, что я его ударю. Но я этого не делаю. Но и за руку тоже не беру. Не могу. Всё тело дрожит, и я не хочу, чтобы он это почувствовал. Мне слишком… стыдно за свою реакцию. Ненавижу это. Я просто хочу вернуться. В свою камеру. Сесть в угол. Лечь на матрас. Чтобы снова всё стало простым и ясным. Я хочу быть один. Но… беру себя в руки и встаю. Дальше я почти ничего не замечаю. Какие-то разговоры. Движение. Виталий собирает вещи с барной стойки, потом подталкивает меня к выходу. Прохладный воздух немного отрезвляет. Во всяком случае, я самостоятельно могу открыть дверцу машины и забраться на заднее сиденье. Виталий садится с другой стороны рядом, а Саша – за руль. Я ловлю её взгляд в зеркале заднего вида и чувствую взгляд Виталия на себе. Через некоторое время он говорит: - Я ищу человека, который, возможно, сможет тебе помочь. Я не реагирую. Я не хочу разговаривать. Я просто хочу остаться один. Он тяжело вздыхает: - Хорошо, отложим пока этот разговор. Горло перехватывает, и я опять ненавижу себя. Я бы хотел разозлиться. Злиться безопаснее. Но вместо злости я чувствую… Блядь, я чувствую… Страх. Краем глаза замечаю, что Виталий кому-то пишет. Едва ощущаю проносящиеся за окном мили. Мы приезжаем. Я выхожу. Подхожу к двери. Когда Лукас открывает её, внутри меня сталкиваются противоречивые чувства: мне нужно побыть одному, но мне также нужно… Он протягивает руку и берёт мою. Ничего не говорит. Молча ведёт меня через дом, вверх по лестнице в нашу комнату. Закрывает за нами дверь. Начинает раздевать меня. Он знает, что я не особо люблю одежду. Предпочитаю быть голым. Так удобнее. Никакого притворства. Я снимаю рубашку, а Лукас опускается передо мной на корточки, чтобы расшнуровать мои ботинки. Я сбрасываю их ногами. Снимаю всё остальное и иду с ним в ванную. Чищу зубы, снова избегая смотреть в зеркало. Лукас включает душ. Тянет меня за собой под тёплые струи. Мы касаемся друг друга, но молчим и не возбуждаемся. Этот душ только для того, чтобы смыть с нас события сегодняшнего дня. Перезагрузиться. Когда мы вытираемся и ложимся в постель, Лукас прижимается ко мне, закидывает на меня руку и ногу. И это… намного, намного лучше, чем быть одному. Я просто лежу, наслаждаясь его близостью. Позволяю телу расслабиться. Возвращаю равновесие и покой. С ним безопасно. Не страшно, что он видит меня таким. Я доверяю ему. - Ты расскажешь мне, что случилось? - шепчет Лукас. Он не торопит меня с ответом и не обижается, когда я, наконец, выдавливаю из себя только: - Виталий написал тебе? - Да. Но он не сообщил, что именно произошло. Написал только, что… - Что? - Что я тебе нужен. Меня охватывает непонятное смущение, но оно быстро проходит, потому что связано с Виталием, а вовсе не с Лукасом. Мне действительно тогда был нужен Лукас. Мне он нужен и сейчас. - Я не знаю, что со мной произошло, - признаюсь я. Я до сих пор не рассказал Лукасу о том, как в прошлый раз вышел из клуба - не хотел его волновать. Хотя сам волнуюсь. Я срывался много раз, но срывы мне понятны. Они логичны. А вот это… Сегодня был второй раз, когда произошло что-то по-настоящему странное. Я не могу это объяснить, и меня это пугает. Лукас не настаивает, не требует от меня того, чего я не могу дать. Но всё же спрашивает: - Это случилось потому, что ты провёл со мной слишком много времени вне дома? - Нет. Он недоверчиво хмыкает. Но я не вру. Да, я был на пределе, когда пришёл в клуб, и это добавило мне уязвимости… но дело в другом. Что-то ещё произошло. Думаю, дело в алкоголе. В его запахе, во вкусе. От него в моей голове будто что-то замкнуло. Я говорю ему: - Мне правда понравилось гулять с тобой сегодня. Лукас снова издаёт непонятное хмыканье, и меня это злит. - Почему ты мне не веришь? Чувствую, как он пожимает плечами: - Тебе было тяжело. - Мне могут нравиться вещи, которые даются тяжело. - Ну… наверное… Сначала меня раздражает его сомнение. Я не лгу ему, и он, конечно, это знает. Но потом понимаю - дело не во мне. Просто Лукас чувствует себя некомфортно из-за того, что я делаю для него что-то, что тяжело мне даётся. Я говорю: - Я хочу больше таких дней, как сегодня. А ещё я хочу пригласить тебя на ужин. - Правда? - Лукас, - стону я. - Просто поверь мне. - Просто… не хочу, чтобы мы делали что-то, что тебе не полезно. - Мне полезно просто быть с тобой. Он издаёт радостный звук и кладёт ладонь мне на щёку: - Знаешь… Я люблю тебя, Роман. Я глажу его по волосам: - Я тоже тебя люблю. Когда он прижимается ко мне, а я обнимаю его, то поражаюсь, насколько легко было сказать эти слова. Как просто было их услышать. Я никому не говорил их с тех пор, как погибла мама, даже Виталию. Не думал, что вообще когда-нибудь скажу. Но я провёл много лет в молчании. Я знаю: правда может существовать без слов, и она уже давно существует между мной и Лукасом. Слова – это просто констатация давно нам известного факта.