Быть добрее

Четверг похож на вторник, а вторник похож на среду. Вот так то, не нужно тут ничего усложнять. Мелкий и исключительно мерзкий снег больше не пикирует с неба прямо за шиворот, теперь ему на смену пришел не уступающий по мерзости дождь. Вот это соревнование, вот это накал страстей! Какая же из декабрьских причуд пекинской погоды станет победительницей? Фэн Синь понимает, что ругаться на погоду — исключительно тупо, но она первая начала, понимаете? У него тут настоящая жизненная драма, а она вбивает последний гвоздь в крышку гроба своими холодными каплями. Сегодня он накинул на худи тонкую черную куртку, а надо было накинуть шарф, шапку, перчатки, пуховик, и, желательно, зонт. Он рассуждает о своем привычно неудачном модном выборе по пути за снова закончившимися сигаретами. И энергетиком, раз уж кофе на вкус будто кто-то сначала выпил этот чудесный напиток, а потом любезно нассал ему в кружку. Он ненавидит дождь и серый Пекин, затянутый облаками, настолько густыми, что напоминают плотные шторы, такие, что обычно вешают в спальне для защиты хрупкой душевной организации соседей. Если бы у него не было часов, то он в жизни бы не сказал, что сейчас — самый разгар светового дня. Встреча с Се Лянем всего через час и он ужасно опаздывает. Он не уверен, что спал прошлой ночью, смутно помнит как сверлит взглядом потолок с едва уловимым рисунком из мелких трещин, а потом через секунду с закрытыми глазами пытается нащупать истошно вопящий будильник. Он встал почти сразу, сходил в душ, придирчиво оглядел оставшиеся в шкафу чистые штаны: джинсы черные и джинсы синие — выбрал черные. Посмотрел на часы, выбор штанов занял целых 10 минут. Возможно новый мировой рекорд. Он быстро шагает вдоль низких зданий с яркими вывесками. Лишь центр Пекина похож на сборище причудливых, подернутых пылью великанов-переростков, окраина же была низкой и красочной. Словно рассыпавшиеся бусы, маленькие заведения прятались в закоулках, и даже тот, кто всю жизнь прожил на одной улице, едва ли мог точно посчитать количество семейных ресторанчиков, лавок и юридических конторок расположенных совсем рядом. Каждый пытался делать что-то свое, пытался перетянуть одеяло, накрывшее город, на себя, пытался быть услышанным и замеченным. Улицы едва справлялись с этим бумом малого бизнеса, они трещали по швам и, иногда, все-таки не выдерживали: потрепанные объявления о закрытии встречались почти также часто как новенькие таблички о начале работы. Это казалось немного грустным, хотя давало ему работу и оправдывало потерю четырех лет в университете. Фэн Синю нравились семейные бизнесы, столовые, о которых нет информации в интернете, маленькие часовые магазины и мастерские. Ему казалось, что это соединяет его сегодняшнего с чем-то, что было раньше, еще до его жизни. С теми временами, которые он не застал, но неуловимо скучал по ним. Удивительным образом в метро достаточно свободно и он даже умудряется сесть. Музыкой временно передоз, поэтому он бездумно разглядывает лица людей, что сидят напротив. Вот мама с ребенком: они выглядят счастливыми, тихо хихикают над им одним понятными шутками, женщина держит крошечную ручку в своей, наверняка уговаривая не вставать с места. Мужчина в деловом костюме с исключительно несчастным лицом, еще и посередине дня: может уволили или отправили во внеплановую командировку? Вот пожилой мужчина с легкой улыбкой штрихует что-то в своем блокноте, видимо художник, что делает зарисовки людей вокруг. Фэн Синь задерживает на нем взгляд. Ему всегда казалось это удивительным: способность видеть красоту в каждой детали, в каждом лице, ловить чувства в сети из карандаша и ластика, и скрупулезно, эмоцию за эмоцией переносить на бумагу. Фэн Синь никогда так не мог. Он запоминал имена своих знакомых, но едва ли мог припомнить цвет глаз или парфюм, что они носят каждый день. Он помнил дни рождения и годовщины свадьбы, но не знал пьют ли они чай с сахаром или нет, есть ли у них аллергия на собак или морщины в уголках глаз. Конечно, бывали исключения. Люди, которых он изучил, запомнил и, если бы мог, записал на бумагу. Исключений было всего два и на встречу с ними обоими он сейчас и опаздывает. Помнить вещи о Се Ляне было приятно. Он светло улыбался, если по дороге домой Фэн Синь заходил за его любимыми булочками. Виновато прятал глаза, когда Фэн Синь, ругаясь, выуживал из сумки пачку пластырей для очередного пореза. Смеялся, когда Фэн Синь угрожал, что отключит ему интернет, если он не пойдет спать прямо сейчас, ведь завтра ему к первой паре. Фэн Синю было не сложно, а видеть Се Ляня счастливым наполняло радостью и его самого. Помнить вещи о Му Цине казалось проклятием. Долго действующим ядом. Чернильным пятном на идеальной работе. Его лицо, рассеченное тонкой полоской бледных губ, казалось, было выжжено на сетчатке. Он видел его каждый раз, когда закрывал глаза. Он до сих пор носил пачку обезболивающих, ведь этот дурак никогда не отдыхает, и оттого вечно страдает от головной боли. Он знал их лучше, чем знал себя. Он помнил о них больше, чем помнил о собственных родителях. Они были неотъемлемой частью его жизни, и что бы он не делал, как не бежал и не прятался, их лица останутся с ним до самого гроба. Фэн Синь понимает, что злость медленно, но верно выводится из его крови, оставляя только грусть и глубокое сожаление. Может он стареет? В школе он мог злиться на Му Цина на протяжении месяцев, не делая ни единой передышки. Сейчас он чувствует себя вымотанным. И мысль о том, что так могут пройти все следующие три месяца его работы заставляет хотеть в отпуск. Он не хочет разговаривать с Му Цином или выяснять, что произошло. Он просто хочет чтобы эти месяцы не стали худшими в его жизни, просто хочет спокойно выполнять свою работу. Возможно, он вырос. Возможно, Му Цин тоже вырос. Возможно, сохранять их отношения чисто рабочими — не такой уж и плохой вариант. Он заходит в кофейню всего с двадцатиминутным опозданием. Учитывая то, что он трижды останавливался покурить на пути от метро до места, двадцать минут можно считать своего рода победой. Звон колокольчика на двери сообщает о прибытии, и трое пар глаз мгновенно поворачиваются в его сторону. Стоящий у стойки Се Лянь легко машет ему рукой, приветствуя. Му Цин, до этого разговаривающий с Се Ляням, отворачивается. — Посмотрите, кто все-таки пришел! — тянет Хуа Чэн, удобно раскинувшись на диване, который всего пару дней назад чуть не сожрал Фэн Синя заживо. — Телефоном пользоваться разучился? Мы уже думали, что ты помер. — Я заказал тебе большой американо без сахара, — Се Лянь оказывается рядом, мягко касаясь его плеча. — Прошу прощения, я застрял в пробке. — На метро? Что Се Лянь нашел в этом человеке все еще остается большой и, видимо, нерешаемой загадкой. Се Лянь садится рядом с Хуа Чэном. Несмотря на засасывающие способности дурацкого дивана, он сидит с детства присущей ему грацией. Легко касается Хуа Чэна коленом, и тот, воспринимая это как приглашение, с широкой улыбкой пододвигается ближе. Фэн Синь садится на стул. Разумеется повернутому к бару, ну конечно. — Так как продвигаются дела? Это место милое, — говорит Се Лянь. — Все не так плохо, как казалось изначально. Долгов у заведения нет, хотя и прибыли тоже нет, если быть честным. Я хочу сделать упор на соцсети, а то без них в эти ебеня никто по своей воли не притащится. — Говоришь о прибыли? А как же твой НДА? Хочешь быть уволенным в третий день работы? Какое рвение… — тянет Хуа Чэн, чуть прищурившись. — Во-первых, иди нахуй. Во-вторых, пока я не говорю конкретных цифр, это не считается нарушением. В-третьих, иди нахуй и за собой следи. Се Лянь смеется как над хорошей шуткой. А к Хуа Чэну в обществе своего бойфренда улыбка вообще будто приклеилась. Кажется, что даже если сейчас Фэн Синь вытащит из шоппера пистолет, Хуа Чэн без сожалений схватит пулю, все также блаженно скалясь во все зубы. — Прости, что позвонил тебе в понедельник в разгар рабочего дня, надеюсь у тебя не было проблем из-за этого, — Фэн Синь здесь чтобы встретиться с Се Лянем, вот с ним он и будет разговаривать. — Все в порядке, я не работал в тот день. — Разве в понедельник у тебя пары не до самого вечера? Что-то случилось? — Ну, помнишь я говорил, что имя Пэй Мин кажется мне знакомым? Недавно я поймал одного студента за списыванием на экзамене, его звали Пэй Су. — О, ты всегда был строг с этим. Надеюсь тебе выписали премию! — Не совсем… — чуть мнется Се Лянь, скрывая ладони под рукавами своего кардигана. — Я тихо забрал у него шпаргалку и разрешил ему закончить экзамен, сказав, что буду оценивать только ту часть, которую он решил после того, как его «раскрыли». Я никак не отметил это на его работе, просто запомнил номер задания. Он набрал проходной балл. — Не очень понимаю, это хорошо? — Ну… — Се Лянь тянет рукава еще ниже, и Хуа Чэн берет его руку в свою, — он пошел в деканат. Показал им свою работу, где половина правильных ответов была отмечена как неверные. Сказал, что я предвзято к нему отношусь из-за его национальности и специально завалил его. Никто в аудитории не видел, что я забрал у него шпаргалку и не может ничего подтвердить. — Чего блять? — Фэн Синь растерянно хлопает глазами. — Он че ахуел? И Цзюнь У ему поверил? — Не знаю, он сказал, что хочет помочь мне, но Пэй Су правда не совсем китаец, он уйгур. — И что блять, я не понимаю. — Ты так много не понимаешь, что я начинаю сомневаться в ценности высшего образования. — Тебе откуда знать, ты даже школу не закончил, — Хуа Чэн ужасно его бесит, но, к собственному ужасу, он начинает привыкать к тону их общения. — Сань Лан… — Извини, — улыбается еще шире и перемещает руку Се Ляню на плечи, притягивая того еще ближе. Эти двое — просто ходячая реклама повышения рождаемости. — Тебя хотят уволить? — все еще в шоке спрашивает Фэн Синь. — Это пока неизвестно. — Ты же знаешь, что можешь совсем не работать, и я обо всем позабочусь… — Я знаю, но мне нравится моя работа, — останавливает Хуа Чэна Се Лянь, — я бы не хотел ее терять. — Это пиздец. Фэн Синь настолько в шоке, что на время упускает из виду черное раздражающее пятно в виде Му Цина, и вздрагивает, когда его голос оказывается совсем рядом. — Американо, зимний вечер, и… вот, — Му Цин осторожно ставит перед ними три чашки и тут же разворачивается чтобы уйти. — Спасибо большое, — говорит Се Лянь, тут же делая глоток «зимнего вечера», его руки все еще замотаны в неприлично длинные рукава. — Очень вкусно, тебе обязательно нужно показать это Пей Мину! Присядешь с нами? Му Цин кидает взгляд в сторону Фэн Синя. Быстро, почти случайно. Почти так, будто видит на его месте не просто пустой, обтянутый цветастой тканью, стул. Почти. — Нет. — Разворачивается и уходит. Просто уходит. — Вот сука, — все-таки вскипает Фэн Синь. — Мммм, хотел чтобы он остался? Сел тебе на коленочки? — Сань Лан. — Ладно-ладно, я молчу. Фэн Синь делает вдох. Делает выдох. Делает самое обычное лицо из всех возможных. Хуа Чэн смеется. Се Лянь смотрит на него как на самого очаровательного человека на Земле и не просит его прекратить. Фэн Синя начинает немного подташнивать, и он делает большой глоток своего черного кофе, в надежде избавиться от приторной сладости на языке. Вкусно. — Так что ты собираешься делать? — спрашивает он, в надежде что Хуа Чэн и правда замолчит хотя бы на 2 минуты. — Ну, пока в университете идет разбирательство, так что, думаю, ничего. Я временно отстранен от занятий, так что мы думаем ненадолго уехать куда-нибудь. Пока все не разрешится. Сможешь зайти и полить цветочки? — Конечно. — Спасибо! Кстати, попробуй, это очень вкусно, — Се Лянь легонько пододвигает к нему все еще дымящийся напиток. Он не показывает этого, но Фэн Синь знает, что разговор окончен. Се Лянь всегда делал так. Фэн Синь знаком с ним с детства, они долгое время делили радость и горе поровну, оставляя другому ровно столько, сколько он мог вынести. Они были не просто лучшими друзьями, они были почти братьями, семьей. Однако Се Лянь никогда не любил в деталях рассказывать о проблемах и всегда рисовал их такими маленькими, такими незначительными, словно одно дуновение ветра, и они исчезнут сами собой. Фэн Синь не расстраивался, он знал, что в такие моменты нужно просто быть рядом. Се Лянь обрисовал ситуацию, просто чтобы он был в курсе, но справляться с ней он будет сам. Видно, что Хуа Чэн тоже знает это. Он сидит рядом, мягко поглаживая плечо Се Ляня, на котором (весьма по-хозяйски) лежит его рука. Фэн Синь делает глоток протянутого ему напитка. Кажется это раф. Сливки сглаживают вкус, оставляя корицу, апельсин и ягоды в послевкусии. Он кажется уютным и теплым, но вовсе не нежным, таким, как будто кто-то в абсолютном молчании укрыл тебя пледом. Фэн Синь хмурится. — Что это? Я видел их меню, там такого нет. — Вкусно, правда? Как зимний вечер в детстве, — Се Лянь забирает чашку обратно и обхватывает ее двумя руками. — Это Му Цин придумал. Он сейчас работает над сезонным меню. Когда ты пришел, мы как раз придумывали имена для новых напитков. Этот назвал я. — Ты чудесно постарался, ему очень подходит, — тут же говорит Хуа Чэн. С- пасибо, — кончик его носа чуть краснеет. — У Сань Лана тоже новый. Но для него еще нет названия. Попробуешь? — Э, купи свой, — Хуа Чэн демонстративно отодвигает стакан к себе. — Я после тебя пить бы и не стал, вдруг чего подцеплю. Это Пэй Мин его попросил? — легкий кивок в сторону бара. — Не знаю, вряд ли. Му Цин говорит, что он редко тут бывает, и ему не слишком интересны детали работы кофейни. Но ты лучше спроси его сам. Его руки быстро скользят по поверхности полок, снова что-то намывая и расставляя по местам. Точно и сосредоточенно, словно он — механик, что чинит дорогие часы, пианист, что выступает на концерте. Словно он — человек, который действительно заинтересован в том, что делает. Это сбивает с толку. В его голове Му Цин — человек, везде и всегда ищущий выгоду, думающий только о себе, считающий себя более достойным, чем другие. Он лучится гордыней, носит бессердечность в качестве парфюма, каждое утро застегивает цинизм на все пуговицы. Пэй Мин сказал, что дал ему полную свободу действий. Что разрешает заниматься своими делами. Что ничего не требует. И что делает этот ненормальный? Придумывает новые напитки для кофейни, которая, вероятно, доживает свои последние дни? Му Цин работает. Вновь начинает делать кофе, который никто не заказывал. Переливает молоко в питчер, взбивает пену, протирает край чашки, поправляет стопку стаканов. Всё аккуратно, чётко, даже красиво — если не думать, что все это не просто так. Все это — сплошная показуха. Если не думать. Он всегда так двигается, Фэн Синь помнит. Экономно, сосредоточенно. Не из лени, а потому что не тратит лишнего. Ни слов, ни жестов, ни чувств. Сегодня на нем серая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Фартук все также обнимает его тело так, словно старается сдержать что-то внутри. Прочно, тесно, почти поддерживающе. Ты можешь немного расслабиться, я помогу тебе делать вид, что все в этой жизни тебе нипочем. Хвост держит серебряная заколка, тонкая и изящная, Фэн Синь не понимает как она может справляться с его волосами. Кажется, что одно неловкое движение, и она упадет, заставляя темные пряди рассыпаться по плечам. Но Му Цин — не человек, а демон, который не совсем понимает как двигаются обычные люди. Неловкие движения противоречат его внеземной натуре. Его волосы густые и тяжелые, Фэн Синь знает. Однажды в школе, кто-то из параллельного класса прилепил к ним жвачку после уроков, и Фэн Синь с Се Лянем несколько часов попеременно пытались помочь избавиться от нее. Фэн Синь ждал, что Му Цин будет злиться, кричать или просто убьет этих несчастных. Но он просто закатил глаза и как ни в чем не бывало собирался уйти домой. Фэн Синю пришлось отловить его почти у ворот и силой притащить обратно. Он расчесывал его волосы, пока руку не начало покалывать, он позвонил Се Ляню, который был на каких-то дополнительных занятиях. Он злился на Му Цина, который не издавал ни звука. Ни вскрика, ни ругани, ни благодарности. Просто сидел там, словно заключенный, приговоренный к смерти на электрическом стуле. Смиренно, без возражений, но с той же непокорностью, с тем же, уже привычным, вызовом. Он позволял его трогать, позволял помогать, но всем видом показывал, что ему это вовсе не нужно. Что вместо того, чтобы терпеть их суетные движения на протяжении нескольких часов, он лучше бы просто побрился налысо без единого сожаления. Се Лянь ставит чашку на блюдце — негромко, но этого звука достаточно, чтобы воспоминание растворилось в запахе кофе и подгоревшего печенья. — Все хорошо? — Да-да, ты что то говорил? Хуа Чэн смеется. Не хихикает как обычно, а заливается так, что в уголках глаз собираются слезы. — Ты сейчас дырку в нем проглядишь. Вам, ребятки, смотрю нужно уединиться. Если что, тут нет камер, я проверил, — Хуа Чэн кивает, словно учитель довольный ответом нерадивого ученика и подмигивает. — Да иди ты… — Куда? Я-то туда пойду с радостью и по свой воле, а ты пока только слюни пускаешь. — Хуа Чэн, если ты сейчас не заткнешься… — Ой боюсь-боюсь, гэгэ, мне так страшно, защитишь меня? — Сань Лан, не дразни его, — Се Лянь так понимающе улыбается, что у Фэн Синя начинает сосать под ложечкой. Се Лянь поворачивается и что-то тихо шепчет Хуа Чэну. Фэн Синь не слышит что именно, но потому как Хуа Чэн скалится, это ему явно понравилось. О чем эти двое вообще подумали? — Нам правда уже пора, а тебе, наверное, нужно работать. Спроси у Му Цина про новое меню, вдруг это поможет с продвижением. Фэн Синь вздыхает: — Он не станет со мной разговаривать, — почти беззвучно говорит он. — Это он тебе так сказал? Се Лянь снова касается его плеча и машет рукой, а Хуа Чэн показывает средний палец. Они подходят к стойке, забирают еще один напиток, расплачиваются, быстро прощаются и исчезают в дверном проеме. Фэн Синь остается один. Стул намного удобнее дивана, но повернут к бару, а значит Му Цин бесконечно находится в поле зрения. Но пересесть на диван будет уже как-то неловко, да? Фэн Синь чувствует, что его тело вновь зудит от желания сделать что-то, пусть глупое и необдуманное, пусть то, о чем он обязательно, совершенно точно пожалеет через всего пару минут. Он закрывает глаза. Опускает руки на стол и кладет на них уставшую от опережающих друг друга мыслей голову. Черные глаза в обрамлении черных ресниц. Черная одежда. Черные волосы. Черная дыра, что высасывает из него все силы. Чернота под его веками. Му Цин кричал на него в коридоре. Кричал так, что воздух застревал в легких и выходил с нечеловечскими, почти клокочущими звуками. Фэн Синь не был удивлен, его тело горело огнем и перед глазами плясали красно-черные точки. Он был персонажем компьютерной игры, душой, покинувшей тело, сломанной игрушкой на полке непослушного ребенка. Он совершенно не ведал, что творил. Он кричал в ответ. Или ему так казалось. Издавал ли он звуки? Мир всегда суживался до одной точки, до одной мысли: «больно». Он не знал, была ли это атака или отчаянный призыв о помощи. Хотел ли он сделать больно Му Цину или сам чувствовал боль. Пожалуйста, остановись. Пожалуйста, не ломай то, что еще осталось. Пожалуйста. Никто не останавливался. У них был проект по антропологии. Забавный факультатив, к которому они почему-то относились слишком серьезно. Они готовили проект о семейной истории. Связь с предками, преемственность поколений и бла-бла-бла. Фэн Синю было нечего сказать, своих родителей он практически не помнил. Мама работала в семье Се, или так ему говорили, а потом просто исчезла. Официально она не была погибшей, она была просто пропавшей, растворившейся в воздухе. Отец был жив, но сразу после ее пропажи уехал из Китая. А про него, кажется, все просто забыли. Он находился в настолько серой зоне закона, что никто точно не знал, что с ним делать: на бумаге родители у него были, но в действительности от них остались лишь редкие фотографии в альбомах и неразборчивый шепот мамы, что преследовал его по ночам. Мадам Се просто забрала его к себе, не оформляя никаких документов. Се Лянь принес в школу золотой медальон — семейная реликвия. Его края были отполированы до блеска, задняя часть также сияла, как будто его носили веками, никогда не снимая. Он состоял из двух половинок: крышка чуть заедала, и чтобы открыть его, было необходимо чуть-чуть надавить ногтем сбоку, как умел только тот, кто делал это не один раз. Фэн Синь знал про медальон, Се Лянь показывал его ему еще в детстве, когда они строили крепости из подушек, что защищали их от целого мира. Когда они читали рассказы о путешествиях, укрывшись одеялом. Когда они собирались сдавать экзамены на поступление в среднюю школу. «Медальон приносит удачу, ” — говорил Се Лянь, и Фэн Синь отчего-то верил ему. Внутри одной из половинок был спрятан крошечный цветок, залитый чем-то похожим на эпоксидную смолу. Медальон был старым, потемневшим в углублениях, и если надеть его на шею, цепочка точно разорвалась бы от времени и тяжести сохраненных в нем воспоминаний. Презентация прошла замечательно. Се Лянь много знал о своих предках, медальон был физическим доказательством их связи, красных нитей, что связывали семью воедино. Се Лянь улыбался, гордился возможностью рассказать о своей семье. Фэн Синь был так рад за него, что собственный низкий балл отходил на второй план. Му Цин отказался выступать. Сказал, что сдаст проект в письменном виде, и учитель почему-то разрешил ему. Он подошел к Се Ляню, что-то быстро сказал, что-то убрал в карман и ушел — так быстро, что Фэн Синь даже не успел на него закричать. Они собирались пообедать в столовой. Се Лянь собирал свои вещи и хотел убрать медальон в маленькую красную коробочку, которую принес с собой. Но его нигде не было. Они искали всю перемену. Облазали все вокруг, поговорили с учителем и всеми учениками. Он просто исчез, словно его никогда не существовало. Му Цин ушел после этого урока. Кажется, у него болела голова. Он был единственным, с кем они не смогли поговорить. Он был последним, кто подходил к столу Се Ляня. Его не было весь день. Потом всю неделю. Он не отвечал на звонки. Се Лянь продолжал говорить, что все хорошо, что медальон приносил удачу их семье столько лет, и что сейчас важнее принести ее кому-то другому. Фэн Синь больше не верил в удачу. Он верил своим глазам, он верил в то, что Му Цин что-то прятал в карман, что ему нужны были деньги, что он переступил бы через них так легко, словно шел по дорожке в парке в солнечный и безветренный день. Фэн Синь не просто злился. О, нет. Он был ядерной бомбой. Лесным пожаром. Взведенным курком. Он чувствовал как его внутренности кипели, как предательство стало землетрясением, что прорвало дамбу из всех обид, недосказанностей, колких фраз и бесконечного, удушающего непонимания. Он поверил в то, что это Му Цин, так легко, словно это пряталось в нем все эти годы. Я говорил тебе, Се Лянь, ему нельзя доверять. Он поверил в то, что это Му Цин, с таким трудом, что болело в груди — несмотря на все ссоры он верил ему, доверял почти так же, как доверял Се Ляню. Он был насквозь проржавевшим сосудом, кислота сочилась из каждой поры. Он видел, он знал и это все, что имело значение. Му Цин объявился через неделю. Без оправданий. Без объяснений. Он заметил его у школьных ворот. Он думал, что видит призрака, что спит, и демон сновидений в форме Му Цина медленно садится ему на грудь, сдавливает легкие и, смотря в глаза, с удовольствием наблюдает, как он задыхается. Он догнал его в коридоре. Он кричал так, будто был полевым врачом, который звал на помощь к умирающему больному. Му Цин обернулся. Сжал губы. И ничего не делал. И это только сильнее распаляло. Доказывало его правоту. На них, кажется, смотрела вся школа. Тысячи пар глаз, слившиеся в одно большое пятно, что следило, перешептывалось, пульсировало от предвкушения. Никто не любил Му Цина. Несмотря на то, что Фэн Синь молчал, слухи решили за них двоих. Никто не собирался его защищать. Фэн Синь двинулся. Налетел на него. Му Цин был намного сильнее, чем казался. Он боролся не мышцами, не умениями, а сплошным упрямством. Он царапался, пинался и наносил сотни похожих на иглы ударов по самым уязвимым местам. Честь для него была незнакомым словом, которое он и не собирался искать в словаре. Их силы были почти равны, но Фэн Синь дрался на топливе из плохо сдерживаемой ярости, которая рвала и метала, тянула его вперед, сжимала кулаки и заставляла забыть о боли. На тонкой коже Му Цина распускалось все больше синяков, губы, привычно сжатые в линию, были в крови, в подбитом глазу лопнули капилляры и теперь его взгляд был абсолютно, невыносимо черным. Как будто вся гниль из сердца наконец выбралась наружу. Се Лянь растащил их. Он был на порядок сильнее Фэн Синя, хотя никто в здравом уме бы так никогда не подумал. Му Цин остановился, как только матерящегося и все еще машущего кулаками Фэн Синя с усилием оттащили от его распластанного по земле тела. Му Цин сел. Медленно. Потом так же медленно поднялся. Он был в крови. Целиком. Словно его искупали в особой кровавой ванне. Позже Фэн Синь поймет, что часть крови — его собственная. Му Цин развернулся. Фэн Синь орал ему в след. Му Цин, наконец, ответил. Он кричал так, что воздух застревал в легких и выходил с нечеловечскими, почти клокочущими звуками. Это были проклятия, но вовсе не оправдания. Их обоих отстранили от занятий на две недели. Фэн Синь был уверен, что их бы исключили, если бы Се Лянь после того, как отвел его к медсестре, не отправился прямиком к директору. Когда он вернулся, Фэн Синю уже успели наложить швы и обработать все раны. Медальон нашли на следующий день. Кто-то случайно смахнул его в коробку с какими-то бумагами. Фэн Синь никогда в жизни не чувствовал себя так паршиво. В первый день своего возвращения он встретил Му Цина на школьном дворе. Полузажившие синяки на белой коже выглядели трупными пятнами. Один глаз все еще был почти полностью черным. В нем горел такой огонь, что Фэн Синь почти струсил. — Почему ты, блять, не сказал мне? Почему не сказал, что это не ты? Му Цин заставлял его чувствовать себя маленьким. Обманутым. Окружающими. Самим собой. — Ты же уже все для себя решил, смысл было говорить что-то еще? Разве бы это помогло? — сказал Му Цин и снова развернулся. Он всегда подставлял свою спину, но Фэн Синь знал, что этот человек никогда не теряет бдительности. Одно неловкое слово, действие, мысль — и клыки сомкнутся на глотке. Он молчал и смотрел, как тонкая фигура Му Цина смешивается со спешащими на занятия школьниками. Он сделал вдох. Выдох. — Эй! — снова крик, снова сцена, снова все глаза обращены только на них. Му Цин остановился. Жест удивительного великодушия. — Извини, — сказал Фэн Синь напряженной спине. Тысячи игл врезались ему в горло. Му Цин замер. Плечи перестали подниматься в такт, и Фэн Синь был уверен, что он сам задержал дыхание. Му Цин развернулся. Резко. Два шага рывком, и он оказался на расстоянии протянутой руки. Глаза в глаза. Му Цин дал ему пощечину. Затем ушел, так и ни разу не обернувшись. Щека полыхала от яркой боли, такой же, которая горела за ребрами. Темнота немного помогает, и Фэн Синь трет уставшие глаза. Лучше же делать что-то, чем не делать ничего, верно? Он встает и с решимостью Иисуса, несущего свой крест к Голгофе, подходит к бару. — Ты придумал новое меню? Му Цин удивленно смотрит на него, и где-то совсем глубоко внутри Фэн Синь чувствует легкий укол удовлетворения. — Да, — отвечает он после небольшой паузы. — Это Пэй Мин попросил? — Нет. — Могу я попробовать? Сколько это стоит? Я принесу карту. Напитков пока нет в меню, так что и платить пока не за что, — Му Цин делает паузу и смотрит вниз. От этого снова почти приятно. Если их глаза встречались, Фэн Синь всегда первым отводил взгляд. — Сядь, я принесу. - Расскажешь, что там? - Нет. Сядь. Фэн Синь тяжело вздыхает, но всё же повинуется. Он садится обратно, чувствуя, как напряжение оковами обхватывает тело. Он не уверен, куда деть руки, и потому ставит локти на стол, складывает пальцы в замок и опускает на них голову. Он смотрит в сторону бара, где Му Цин двигается будто бы нарочито медленно, спокойно, словно сейчас не произошло ничего необычного. Словно взвешивает каждый свой жест. Стакан появляется перед ним почти бесшумно. Матовый и высокий, запотевший как от мороза. Внизу определенно кофе, но сверху напиток чуть голубоватый и с серебристым отблеском, как лед ранним утром. Фэн Синь смотрит на стакан с недоверием. - Там блестки? Му Цин не отвечает. Только чуть склоняет голову — пробуй. Напиток холодный. Он отдает колким морозом и мятой, с легкой кофейной горчинкой. Где-то в глубине чувствуется нотка чего-то дымчатого и россыпь покрытых инеем ягод. Он думает о настоящем снеге, что когда-то шел в Пекине, и как Му Цин, одетый в легкий свитер, пытался сморгнуть снежинки с ресниц. - Это…. — слово «вкусно» застревает на языке. Фэн Синь кивает, прикрывая глаза. - Как он называется? - Не знаю, Се Лянь еще не придумал. - Придумывать можно только Се Ляню? - Нет, — осторожно говорит Му Цин. Он все еще в глубоком шоке и Фэн Синь наслаждается каждой секундой. - Я бы назвал его «метель». - Это банально. - Зато ему очень подходит. Как тогда… как во время метели. - Это слишком сложно для кофе. Фэн Синь жмет плечами, а Му Цин молчит. Но Фэн Синю почему-то очень хочется, чтобы он что-то сказал.