Быть добрее

Электрофорез «Зло» Но что, если жажда делать зло

Станет чуть сильнее?

Если на стене ружье

Значит кто-нибудь умрет

Пост выходит в четверг. Он, конечно, не взрывает интернет как видео со смешными котятами, но получает намного больше внимания, чем Фэн Синь рассчитывал. К пятнице у него около пятидесяти сообщений в аккаунте кофейни, и это больше людей, чем приходит к ним за неделю. Он не совсем уверен, радоваться ему или бегать в панике. Если хотя бы половина написавших реально зайдет в это забытое богом заведение, то у них кончится молоко, стаканы, салфетки и еще одни небеса знают что. Фэн Синь не слишком верит в запасливость Пэй Мина. Он оформляет аккаунт и разгребает запросы почти весь день. Подсчитав масштабы проблемы, он звонит Пэй Мину, но тот не берет трубку. Он звонит еще раз — тишина. Номера Му Цина у него, конечно же, нет. Просить у Се Ляня он не хочет, да даже если бы и хотел, то Му Цин сбросил бы, едва услышав его голос. Фэн Синь вздыхает и обреченно впихивает руки в свитер. Время почти восемь, и он мечтал провести этот вечер за просмотром ток-шоу по телевизору, как самый простой, очень уставший после эмоционально сложной недели, человек. Метро внезапно оказывается полным. Он так давно не выбирался из дома в пятницу вечером, что совсем забыл, насколько это оживленное время. Хмурые, сонные люди, что едут после работы, сменились улыбающимися студентами и шумными подростками, празднующими окончание недели. Фэн Синь прикрывает глаза и мечтает, чтобы никто не заговорил с ним. Но мечты остаются мечтами. Он уступает место беременной девушке и она, горячо поблагодарив его, почему-то, решает рассказать ему историю всей своей жизни. В красках и мельчайших подробностях. Десять раз понимающе кивнув на ее эмоциональный рассказ и столько же раз нахмурившись, он выходит на своей станции еще более уставшим, чем до этого. Он тащит себя сквозь холодные улицы, слегка загребая ногами и пачкая и без того грязные кроссовки. Он хочет кофе и, вероятно, заснуть здоровым и вечным сном. Время без трех минут девять, но в кофейне еще горит свет. Он так медленно толкает ручку двери, что колокольчик не звякает, а лишь глухо ударяет язычком о тулово. Он ждет стандартное для таких мест: «Извините, мы уже закрыты, приходите завтра», или «Извините, сейчас могу сделать только чай, кофемашину уже помыли», с одной только разницей, что Му Цин бы не стал бы извиняться из вежливости или за обстоятельства ему неподвластные. Да вообще бы извиняться не стал. Он стоит за баром. Немного расслабленный, даже чуть поникший, видимо, тоже устал. Как только фигура Фэн Синя попадает в его поле зрения, он тут же, как по команде, подбирает свое чуть растаявшее тело, выпрямляясь, как солдат, отдающий честь. — Вы уже закрыты? — тихо и устало говорит Фэн Синь. — Я не смог дозвониться до Пэй Мина, а мне он очень нужен. Убил бы за кофе. Му Цин смотрит на часы, что кажутся слишком большими на его худом запястье. — Еще 3 минуты. Какой сделать? — Ты правда сваришь мне кофе? Кофейня же закрывается в девять. — Фэн Синь чувствует несоразмерный ситуации прилив благодарности. — Я принимаю заказы до девяти. И на самом деле я налью тебе четыреста миллилитров мышьяка, но скажу, что это кофе. Ты все равно не заметишь. — Реально не замечу, — говорит Фэн Синь, чувствуя, что уголки губ на его хмуром лице чуть дергаются вверх. Надо поспать. — Американо. Без сахара. — Да знаю я. Жди. Кофе появляется на столе быстрее, чем тяжелая голова Фэн Синя успевает удариться о стол. — Почему? — Что почему? — Я пришел перед закрытием, обычно к этому времени в кофейне все уже намыто и работники стоят у двери, отсчитывая секунды до возможности, наконец, уйти. — Кофейня работает до девяти, и я принимаю заказы до девяти. — Значит ты перерабатываешь. Все помыть и закрыть тоже занимает время. Тебе за это доплачивают? — Ты зачем пришел, напомни? — Мне нужен Пэй Мин. — Ну, тут его, очевидно, нет. — Очевидно. Тишина. Пауза, которую так и хочется заполнить. Но Му Цин не дает. Он держит вокруг себя осадные стены с крошечными бойницами из которых стреляет короткой очередью царапающих слов. Это не ранение, просто ссадина, которая щиплет в соленой воде. Фэн Синь бездумно смотрит на полку с сиропами, словно это самое интересное, что он видел за день. Му Цин неспешно протирает барную стойку. Его брови нахмурены, а костяшки на белоснежных пальцах почти зажили. Недавнюю рану выдает лишь небольшая краснота, теперь напоминающая легкое обморожение. У него руки художника, пианиста, что играет сольные концерты, руки дизайнера, что создает ажурную вышивку на каком-то невероятно дорогом костюме. Но все время, что они были знакомы, Му Цин только и делал, что выполнял тяжелую работу. Он вручную стирал белье, убирался в квартире, в которой никогда так и не появился пылесос, после школы таскал коробки в соседнем магазине и мыл витрины. И все же его руки оставались изящными и почти нежными. Фэн Синь неоднократно ловил себя на мысли, что это просто невозможно. Что его ладонь состояла из особо прочного материала, который необходимо проинспектировать. Рассмотреть поближе и обязательно потрогать, надавить, провести пальцами, просто чтобы удостоверится, что рука действительно настоящая. — Давай я помогу, — неожиданно для самого себя говорит Фэн Синь. — Что? — С чем. С уборкой. — Сиди, ты клиент, я работник. — Вообще-то я тоже тут работаю. Му Цин сканирует его как тот бездомный кот у реки. Пытаясь почувствовать, просчитать потенциальную угрозу. Стоит ли доверять этому огромному кожаному мешку? Или кусок чересчур соленой курицы обойдется мне в слишком дорогую цену? — Пэй Мина сегодня не будет, — наконец говорит Му Цин, и Фэн Синь понимает, что не прошел проверку. — Я могу передать ему то, что нужно. — Реклама оказалась успешной. В понедельник или уже завтра здесь будет намного больше людей. Я боюсь, что что-то может закончится. — Это все? Фэн Синь кивает. — Тогда уходи.

***

Фэн Синь бездумно прокручивает в голове события прошлых дней. Все ощущается… странно. Мысли стукаются одна об другую, являя собой странное месиво из запахов, чувств и образов. Немного шероховатые. Неполные. Словно он собирает гигантский пазл, в котором предательски не хватает одного кусочка. Он садится в метро и всего через полчаса оказывается в квартире Се Ляня, даже не успевает замерзнуть по дороге. Карточка тихо пищит, впуская его внутрь. Квартира просторная, светлая и дорого обставленная. Жаль, он не успел хорошенько рассмотреть ее в прошлый раз. Темно-красный диван, что не касается стен, ковер под ним, такой, в который так и хочется зарыться босыми пятками. Несколько абстрактных картин на светлых однотонных стенах. Низкий журнальный столик, который кажется полезным только если сидеть, скрестив ноги, прямо на мягком ковре. В целом, весьма симпатично. Хотя он в жизни не стал бы признаваться в этом Хуа Чэну. Панорамные окна. Фэн Синь невольно засматривается на открывающийся перед ним вид: небоскребы, устремленные в небо, взгляд на город сквозь, люди, превращенные в маленьких букашек. Окно, на его вкус, слишком большое. Слишком открытое. Слишком оголяющее. Он понимает, что высота надежно прячет его от чужих глаз, но он чувствует, что она позволяет ему слишком много. Он может смотреть на город как на картину, как на передачу по телевизору, не позволяя смотреть на себя в ответ. И это — неравноценный обмен. Такая же попытка спрятаться, как если бы он находился в подвале. В последнее время его выводят из равновесия даже мелкие детали. Он медленно прогуливается по квартире, отмечая, что тишина не портит это место, а даже наоборот, делает его более уютным. В своей квартире без Се Ляня он каждый вечер точит зуб на чертову тишину, старается убежать от нее, включая музыку или бесконечные реалити-шоу, просто чтобы квартира звучала чем-то кроме его тяжелого дыхания и назойливых мыслей. Нужно что-то делать с Му Цином. Зачем нам что-то делать с Му Цином чересчур уставшая голова Фэн Синя ответа, к сожалению, не дает. Цветы действительно держатся из последних сил. Он занимался рекламой и бесконечным обсасыванием трех с половиной оброненных невпопад фраз. После приезда он обязательно извинится перед Се Лянем. Сад Се Ляня стал еще больше. Хуа Чэн купил для растений специальный открытый стеллаж и лампы с дневным светом. Се Лянь обожал возиться с землей. Он относился к своим цветочкам, словно к детям, требующим внимания. Он разговаривал с ними, заботливо пересаживал, подстригал засохшие листки, и лечил, если они болели. Он говорил, что это успокаивает его. Дарует контроль, который нельзя почувствовать в жизни: ты ухаживаешь за ними — они растут, ты ничего не делаешь — они умирают. Непозволительная для многих роскошь простоты действий. Цветы не могут тебе врать, не могут оглушительно кричать на тебя в коридорах, закатывать глаза и бросаться колкими фразами. Цветы, они, ну, просто цветы. Тихие, благодарные и предсказуемые. Фэн Синь поливает их по инструкции и жалеет, что в его жизни нет хобби, которое дарило бы ему хоть какое-то умиротворение. Даже у Му Цина есть хобби. Что также не вяжется с его характером, как глупые духи с запахом фиалок и подведенные черным глаза. Му Цин всегда жил на изломе, на срыве, на чистом упрямстве, что заставляло его вставать каждый день, приходить раньше всех в класс, получать безупречные оценки и делать вид, что не мерзнешь под ледяным снегом. Рисование. Что-то, что по сути не приносит никакого результата. Никаких денег. Никакого почета и уважения в обществе, если ты не известный на весь мир художник. Что-то бесполезное. Что-то, где важность имеет только процесс. Что-то, настолько не соответствующее его расчетливому характеру, что Фэн Синь до сих пор не уверен, что Му Цин не шутит. Но когда он пришел под закрытие, вывеска была новой. Едва уловимо, но новой. Стаканчики улыбались иначе, к тому же в углу появился крупный круассан во вратарских перчатках. Наверное ловил таких же потерявшихся, слепо пришедших под закрытие посетителей, как и он сам. Цветы живы, и это радует. Чуть жухлые, но живые. А значит, извиняться придется не так усердно. Он и так не был хорошим другом в последнее время, и убийство любимых комнатных растений уж точно не добавило бы ему дополнительных очков уважения. Он медленно идет в совмещенную с гостиной кухню, глядя по сторонам. Рядом с гарнитуром стоит мраморный остров, и Фэн Синь тихо ругается под нос. Чертов позер. Да поняли мы, что ты богатый, хотя бы не тыкай нам это в лицо. На широком столе, предназначенным явно не для двух персон, стоит хрустальная ваза с засохшими магнолиями. Конечно, им же никто не менял воду. Ваза выглядит хрупкой, но, взяв ее в руки, он отчетливо ощущает вес прочного фигурного стекла. Магнолии рассыпаются, словно волосы по плечам, из которых вытащили невесомую серебряную заколку. Он аккуратно берет их, ощущая, как они трескаются в ладони, рассыпая хрупкие лепестки по деревянной поверхности стола. Выливает остатки помутневшей воды из вазы, смотрит на них еще мгновение и бросает в мусорку, приминая рукой, так чтобы они занимали меньше места. Ничего не меняется. — Твоя мама болеет? — Что ты здесь, блять, делаешь? — Му Цин открыл дверь только после пяти минут непрерывного стука. Фэн Синь был в Миюне. В маленьком городке недалеко от Пекина, с деревьями, которые были не покрыты промышленной пылью, и крошечными домиками, теснящимися на петляющих среди зелени улицах. Повсюду сновали дети в дырявой одежде на пару размеров больше и ободранными коленками. Дом Му Цина был маленьким. Чистое крыльцо, облезлый, полуразваливающийся железный козырек сверху, чуть обшарпанная краска на тонкой двери. Повсюду росли магнолии. В воздухе стоял их густой и сладкий запах, такой плотный, что Фэн Синю было трудно дышать. Се Лянь сказал ему то, чего не должен был говорить. Фэн Синь видел это по перекошенному лицу Му Цина, по тому как он тут же напрягся, оброс такими же, как козырек, железными листами, с которых вот-вот посыпется краска. Он был в растянутой футболке, которая спадала с плеча, шортах и шлепках. Фэн Синь никогда не видел его ни в чем кроме идеально выглаженной школьной формы и толстого черного свитера, в котором он ходил зимой, игнорируя возможность покупки хоть какой-то куртки. Волосы, перевязанные платком, едва удерживались от того, чтобы снова свалиться на глаза. — Отвечай. — Хочешь чтобы я перед тобой отчитывался? Как я в туалет сегодня сходил тоже рассказать? — Тебя поэтому неделю не было? — Нет, меня не было, потому что я ворую у друзей, а потом толкаю товары на черном рынке, забыл? — Му Цин закатил глаза. — Я извинился. — Ну все, карма чиста. Теперь уходи. — Расскажи мне. — Сначала я снял штаны, потом… — Му Цин, блять! — группа пробегающих мимо детей детей дернулась в сторону и испуганно уставилась на него. Он снова кричал. Ничего не мог с собой поделать. — Что Му Цин? Сначала обвиняешь меня в воровстве, потом вламываешься ко мне домой, а теперь что? Душу перед тобой излить? Да пошел ты нахуй, — Му Цин, до этого вполголоса шипящий, тоже повысил голос. На них начинали глазеть. Неприкрыто. Словно их жизнь — это шоу, мыльная опера. Словно ссоры, от которых после болит в груди — созданы специально для развлечения публики. Соседи начали высовываться из окон. Фэн Синь ненавидел ругаться. Он ненавидел Му Цина. Каждый раз, едва он попадал в поле зрения, Фэн Синь срывался, как будто летел с обрыва. Шаг — и остановиться уже невозможно. Ты падаешь вниз, и молишься, чтобы не разбить голову. Му Цин вздохнул. В его глазах плескался гнев, пережитое оскорбление, стыд, решимость и еще одни небеса знают что. Его глаза могли бы рассказать так много, если бы Му Цин позволил посмотреть в них хотя бы еще минуту. Лицо Му Цина дернулось в страдальческой гримасе. Словно он принял решение, наконец, выбросить этот давно гниющий на кухне кусок хлеба. Словно он надел перчатки, маску и осторожно, кривя лицо, приблизился к чему-то исключительно дурно пахнущему. Он схватил Фэн Синя за воротник и, словно нашкодившего котенка, впихнул в черноту дверного проема. Фэн Синь оказался здесь первый раз. Дом Му Цина казался другим миром. Недосягаемым. Неверотяным. Таким далеким, словно тот жил на Луне. Или на улице. Словно ассоциировать этого бродячего духа с конкретным местом было преступлением. Му Цин оберегал все, что хоть как-то связано с его жизнью, с ревностью религиозного фанатика. Фэн Синь был вынужден собирать кусочки его биографии по крупицам, обрывкам фраз, раскинутых то тут, то там. Он не знал, зачем делал это. Он не мог перестать. — Нечего орать на улице, — сказал Му Цин, сверкая на него глазами. Кровавая чернота почти спала. В полусумраке комнаты казалось, что на него смотрели два огромных зрачка. Му Цину было некомфортно. Он даже немного сжался, почти съежился, и Фэн Синь злорадно наслаждался этим. Он был на его территории, он пробрался через траншеи окопов за первую линию обороны. Ему нестерпимо хотелось разозлить Му Цина, почти беззащитного в тесных стенах крошечного коридора. Он ненавидел видеть его слабым и уязвимым. Он хотел этого, провоцировал его, сковыривал затянувшиеся корочки старых ран, но ненавидел, если это срабатывало. В пылу ссоры Му Цин был почти честным, почти человеком, у которого тоже есть чувства и даже слабости. Он и сам опешил. Дом давил на него своей интимностью. Чувством вторжения в личное пространство, в те уголки личности, вход в которые был закрыт амбарным замком. Он не заслужил это право, он ворвался сюда насильно, пробрался обманом, силой вынес тяжелую дверь крепким плечом. Это злило. Это — было не по сценарию. Он думал, что будет торжествовать. Что будет победителем. Но в реальности ему было мерзко, противно и исключительно неуютно. Здесь пахло мылом. Почти так же густо, как магнолиями во дворе. Так же, как пахло от Му Цина все эти годы. И запах душил его. Заковывал, замуровывал в серых, слегка обшарпанных стенах. Ты — грабитель, нарушитель, преступник. Что крадет самое дорогое. Цветастый ковер на полу. Низкий столик. Старый высокий шкаф. Из коридора было видно всю квартиру, включая крошечную кухню и стол на двоих. Му Цин отлично готовил, и теперь Фэн Синь знал где. Двери в спальню не было, ее заменяла вылинявшая занавеска, что скрывала часть комнаты, но показывала узкую кровать с деревянными ножками и потрепанное временем кресло. В простой стеклянной вазе стояли цветы. Рядом маленькая треснувшая кружка, упаковка таблеток и пачка тканевых салфеток. — Ты делал уборку? — тупо и очевидно невпопад спросил Фэн Синь. Му Цин был каменным изваянием. Он терпел его присутствие, глубоко дышал и в целом представлял собой человека, страдающего от невыносимой боли. — Нет, блять, покупал себе новую машину. Как раз с медальона бы хватило. — Я извинился. — И? — Му Цин поднял на него глаза. Фэн Синь терялся. В нем было столько всего. Невысказанные фразы. Удары, что еще не коснулись бледного тела. Обиды. Обиды. Обиды. Что никогда не находили выхода. — Мудила! — вновь криком. В нем был переключатель, простой и допотопный. Он либо говорил нормально, либо кричал. Либо защищал ценой собственной жизни, либо без сожалений бросал на смерть. Либо любил, либо ненавидел. Все «это» путало его. Сбивало с толку. С привычного хода мыслей. Му Цин заставлял его вариться в котле из чего-то, чем он не знал, как управлять. И Фэн Синь хотел лишь одного. Сделать ему больно. Так же больно, страшно и непонятно, как было и ему самому. — Ты никогда ничего не говоришь! Ты просто исчезаешь. Каждый ебаный раз. Ты думаешь только о себе. Улыбка, что не касалась глаз. Усмешка над всем, что болит и рвется в груди. — Что, сказать нечего? Почему ты не отвечал на звонки? — А я тебе что-то должен, напомни? — Мы друзья! — Друзья? — лед. Ярость, что уже не горела, а жалила холодом. — И потому ты ворвался ко мне в дом, чтобы поорать? Поддержать по-дружески? — Ты вечно считаешь, что знаешь лучше всех, что ты, блять, выше этого. Что мы никаких объяснений недостойны. — И что же ты мне предлагаешь объяснить? Почему «мой друг» считает, что я вор, которому на всех плевать? — Именно, сука. Ближе. Еще ближе. Так, чтобы словами приставить к горлу, чтобы резало как ножом. Му Цин действительно подошел ближе. Все было немного в тумане. Воздух пульсировал в такт колотящемуся сердцу, и Фэн Синь терял связь с реальностью. Он смотрел Му Цину в глаза, что находились так близко. Бесчувственные дыры, что требовали, забирали, ничего не предлагая взамен. — И что бы было? Допустим, я бы начал оправдываться. И что? Ты бы мне поверил? Молчание, что кричит громче слов. — Тебе было проще считать меня виноватым, чем спросить. Ты хотел, чтобы я был виноват. — Му Цин не орал, но был так близко, что фраза ударила наотмашь. Потому что это была чистая правда. Фэн Синь замахнулся. Му Цин поймал его за запястье и сжал так, что оставил синяки. Они были так близко. Фэн Синь чувствовал запах его шампуня. Чувствовал, что рука, с силой удерживающая его, чуть дрожала. Что футболка еще сильнее сползала с плеча. Из-под косынки вырвался непослушный волос и как в замедленном действии упал ему на лицо. Он чувствовал как от руки тянет горячечным, лихорадочным теплом. Как Му Цин весь, холодный, отчужденный, высокомерный и далекий, горел огнем. Как волны его тепла и запаха врывались в нос, болтами вкручивались в мозг, и слепили солнечной вспышкой. Он пытался вырваться. Му Цин держал крепко, стальными оковами, тюремными цепями оборачиваясь вокруг него. Фэн Синю было тяжело дышать. Он попытался сделать вдох. На пробу. Локоть Му Цина прилетел ему в солнечное сплетение, и перед глазами заплясали черные точки. — Ты жалкий трус, — выпленул Фэн Синь и тут же пожал об этом. Глаза Му Цина вспыхнули неестественной, неправильной искрой. Словно зарево пожара в ночи. Он усмехнулся. Фэн Синь как завороженный смотрел на его тонкие губы, что были так близко. На его грязный, несносный рот, в который столько раз на полной скорости впечатывался его кулак. Му Цина хотелось заткнуть почти болезненно. Фэн Синь слышал стук собственного сердца во всем теле: в ушах, в голове, в животе и грудной клетке. Ему было жарко. Вся его злость вдруг резко оказалась в районе грудины, и ребра пронзило, как от боли, которой не испытать в драке. Колени предали его и он покачнулся. Отшатнулся, словно коснулся раскаленной плиты. Словно сейчас добровольно чуть не сиганул в лаву. Оказывается, что Му Цин почти не держал его. Он лишь оторопело хватал воздух, как утопающий, только что вытащенный на берег. Фэн Синь рванул вперед и споткнулся, зацепившись ногой о некстати стоящий на проходе стул. Му Цин не попытался остановить его. В нос ударило запахом магнолии, и он поклялся себе никогда больше не думать об этом моменте. Фэн Синь замирает. Воспоминание, спрятанное в глубинах сознания, появляется и гаснет, словно комета в ночном небе. Моргнешь и пропустишь. Он бездумно открывает мусорку. Бездумно смотрит на сухие, превращенные в пыль магнолии, что подмигивают ему из мусорного ящика. Это действительно было, Фэн Синь. Воспоминание, которое вросло под кожу. Он хочет сделать что-то, просто чтобы отвлечься. Снова звонит Пэй Мину. На этот раз он отвечает после первого гудка. — Аллоха! Видел твою рекламку, девчонка просто красавица! — громкий голос Пэй Мина тут же ураганом врывается в уши. — Это мой друг. Он парень. — Хе-хе-хе. Ну парень, так парень, тебе виднее. — Я пытался дозвониться тебе вчера. — Ага-ага, Му Цин мне передал. У нас реально нет никаких запасов, а поставка будет только через неделю. Слушай, а у тебя есть машина? — Водить умею, но по Пекину легче на метро. — А это не в Пекине. У меня поставщик в пригороде, я сейчас пью с ним пиво, передавай привет! Там у него только один работник сегодня, а склад бросать нельзя, сам понимаешь. Не можешь съездить за стаканами и всякой мелочевкой? Я тебе доплачу. Фэн Синь не раздумывает. — Да. Пришлешь адрес? Доплаты не надо, это часть моей работы. — Какой ты ответственный! — Пэй Мин даже причмокивает от удовольствия, — посоветую тебя всем своим друзьям! Постараюсь вызвать тебе кого-нибудь на помощь. — Не нужно. Сколько там коробок? — Хм, не знаю… Эй, Да Янь, сколько там коробок? — Пэй Мин кричит кому-то позади него, и Фэн Синь пару минут слушает их неразборчивое бормотание. — Ну, там прилично. Я все-таки пришлю кого-нибудь. Фэн Синь сдается. Он поливает оставшиеся цветы, читает смс от Пэй Мина, открывает приложение для каршеринга и плетется к ближайшей машине.

***

На середине дороги он выключает печку и открывает окно. Холод бодрит. Заставляет ощущать свое тело отчетливее. Словно непроизвольные сокращения мыщц в попытке согреться — это единственное, что имеет значения. Мерзнуть значит думать только о том, что мерзнешь. Не о так некстати подкинутом воспоминании, которое пылилось на задней полке сознания столько лет, что теперь ощущается нереальным. Не о кафе. Не о количестве коробок, которые придется таскать. Не о шести годах молчания. Не о запахе магнолий. Он медленно подъезжает к парковке. Здесь пусто и немного зловеще. Он сидит в машине лишнюю минуту, собираясь с мыслями. После завершения контракта он обязательно поедет в отпуск. Выходит из машины, закуривает и на секунду прикрывает глаза. И зачем он только поехал? В углу стоит темная фигура, укутанная в длинное темно-серое пальто. Фэн Синь инстинктивно двигается в ее сторону, почему-то решая, что это вовсе не случайный прохожий, а тот, кого Пэй Мин обещал отправить ему на подмогу. Голову высокого человека почти полностью скрывает черный шарф, намотанный на манер католических монашек. Руки спрятаны в карманах, но пальто развевается на ветру, словно холодно ему только в районе головы и запястий. Фигура оборачивается. Фэн Синь горько смеется, потому что, блять? Конечно, кто это еще мог быть. — Хочешь умереть от пневмонии? — вместо приветствия говорит Му Цин, презрительно осматривая его худи и открытое горло. — Что ты здесь делаешь? — Фэн Синь уже даже не удивляется. Спрашивает просто, чтобы что-то спросить. — Пэй Мин попросил. — А кофейня? — Сегодня выходной, ты режим работы на дверях не читаешь? — Ты приехал за три пизды в свой выходной? Зачем? — Меня подвезли, — нехотя говорит Му Цин и тут же идет в сторону склада. Мол все, разговор окончен, губу не раскатывай. Склад оказывается маленьким и каким-то выцветшим. Бледно коричневые коробки на сером бетонном полу с отпечатками грязных ботинок. Фэн Синь надеется, что это — всего лишь перевалочный пункт, и стаканы были произведены с чуть большим соблюдением санитарных правил. — Кто принимает поставку? — лениво говорит работник в кепке и синем комбинезоне. Кажется он проснулся всего минуту назад: с одной стороны на лице остался недвусмысленный отпечаток ладони. — Вот тут распишитесь, — говорит он и зевает. Фэн Синь расписывается. Му Цин стоит в углу, изображая крайнее недовольство интерьером, рабочим, погодой, Фэн Синем и, вероятно, жизнью. Коробок оказывается пятнадцать. Видимо Пэй Мин собирается напоить кофе целую армию. Фэн Синь вздыхает. Допустим, дотащить их проблем не составит, а вот уместить в машину? Надо было приезжать на грузовике. Он оборачивается, чтобы снова посмотреть на Му Цина, испускающего волны неудовольствия ко всему живому и мертвому, но не находит его на месте. Он уже на полпути к машине. Одна коробка под мышкой, вторая — побольше — обхвачена свободной рукой. Он чуть подкидывает ее в воздухе, пытаясь схватить поудобнее и опускает на нее подбородок. Фэн Синь тут же делает шаг, чтобы помочь. Потом замирает. С чего бы ему помогать Му Цину? Пусть хоть десять коробок тащит, пусть надорвется и умрет от разорвавшейся грыжи. Фэн Синь поднимает одну особенно гигантскую коробку, что стоит отдельно ото всех. Она оказывается такой тяжелой, будто там спрятан как минимум холодильник. Он пыхтит от натуги и решает взять её наскоком. Обнимает чуть сверху, будто стараясь спасти от перекрестного огня. Коробка недовольно трещит. Краешек худи цепляется за нее, оголяя живот и пуская под кожу волну вовсе не приятных мурашек. Фэн Синь принимает поражение и опускает её. Пытается перевернуть на бок и взяться за более узкую часть. Вновь принимает поражение. Вновь обнимает сверху и пробует поднять так. — Мда, — голос Му Цина доносится из-за спины, — ты думаешь если её взболтать, дело пойдет легче? Фэн Синь разворачивается. Это едва видно, но Фэн Синь уверен, что Му Цин почти веселится. Он оторопело моргает. — Хули издеваешься, лучше бы помог. — Не, не буду. — В смысле блять? Ты приехал чисто постоять, надо мной поугорать? — Ой делать мне нечего, — Му Цин закатывает глаза. — На коробках сбоку есть номера, наш заказ номер 5678, это было на акте, который ты подписал. Знал бы я, что ты документы не читаешь, подсунул бы тебе заявление на открытие ипотеки. — У меня уже есть ипотека. Так. И где номер? — А ты встань с коробки-то, чего разлегся. — Фэн Синь отпускает добычу. Номер 1178. — Твою ж мать. Уголок рта Му Цина чуть дергается, и он спешит прикрыть его кулаком. Фэн Синь моргает еще более оторопело и почему-то испытывает желание обняться с еще одной неверной коробкой. Оставшиеся тринадцать они носят в молчании. Му Цин старается утащить за раз как можно больше, жонглируя тяжелыми коробками, словно в цирке. Фэн Синь аккуратно проверяет номер на каждом картонном боке. — Окей, и куда нам их? — говорит Фэн Синь, как-то обреченно окидывая взглядом внушительную гору, образовавшуюся у машины. Он тихо молится, чтобы коробки влезли в багажник и ему не пришлось целый час ехать с Му Цином в двадцати сантиментрах от водительского сидения. Мало ли Фэн Синь скажет или сделает что-нибудь особенно глупое, а Му Цин решит дернуть руль и закончить их коллективные страдания. Му Цин неопределенно жмет плечами и приступает к работе. Самые большие и тяжелые оказываются в багажнике, остальные уютно устраиваются на заднем сидении, занимая его целиком. Ну разумеется. Пора бы уже и привыкнуть. Фэн Синь плюхается на водительское кресло. Пристегивается. Слышит тихий щелчок. Му Цин невозмутимо садится рядом, почти бесшумно закрывая за собой дверь. — Это значит тебя подвезти? — зачем-то говорит он. — Нет, я пешком пойду до кофейни, тут как раз всего километров сорок. — Знаешь, ты мог бы просто сказать «да». Му Цин фыркает, даже как-то беззлобно. Двигатель заводится с тихим рычанием, Фэн Синь трогается, выруливая с парковки. Машина ощущается тяжелее; нагруженная под завязку, она чуть сопротивляется движениям руля, и хуже отзывается на команды. Кажется, поездка будет долгой. Он сосредотачивается на дороге. На простых действиях: нажать кнопку поворотника, до упора выкрутить руль, сменить передачу, слегка притормозить на перекрестке. Он представляет себя скаковой лошадью, на которую надели шоры. Взгляд только вперед. Он знает, что Му Цин на него не смотрит. Все же на долю секунды поворачивается на него на светофоре. Тот гипнотизирует окно, до предела выкрутив шею. Словно мечтает поставить между ними ширму, а еще лучше бетонную стену. Он ослабил шарф, снял его с головы, но оставил лежать на плечах. Концы мягкой ткани свисают с двух сторон — один почти касается бедра, другой едва достает до груди. Му Цин, словно забывшись, сминает длинный конец в руке. Теперь волосы немного растрепаны, челка примята, а хвост слегка съезжает к уху. В салоне пахнет его духами. Тишина тянется липким желе и давит на голову. Словно сейчас по сценарию нужно что-то сказать, но Фэн Синь не имеет ни малейшего понятия что. Он думает, что молчать с Му Цином всегда было легче, чем разговаривать. Что слова только мешали им, давали повод ранить, резать, и обрастать новыми шрамами. Но сейчас тишина ощущается странно. Неправильно. Будто сейчас для нее исключительно неподходящее время. Фэн Синь снова чуть поворачивается. Ловит его тяжелый, слегка пыльный аромат. Смотрит на свои руки, что сжимают руль. На грязные кроссовки на педалях. Он открывает окно. Му Цин слышит легкое шелестение или чувствует порыв ветра, что врывается в салон. Поворачивается как по команде и удивленно приподнимает бровь. — С ума сошел? — После секундной паузы, говорит он. — Мы тут насмерть замерзнем. — Тебе холодно? — Нет, блять, я тут на курорте. На улице минус три. — Ладно, я закрою. Фэн Синь чувствует себя неуютно. Как-то неправильно. Словно этот диалог происходит вовсе не с ним, словно эта поездка тоже происходит не с ним, словно его вообще тут нет. Он оставляет окно открытым еще на минуту. Фиалки постепенно выводятся из крови, и он чуть выдыхает. Голые деревья мелькают по обеим сторонам дороги, сливаясь в одну грязно-коричневую полосу. Ветер шумит в ушах, становясь звуком, которого так не хватало. Фэн Синь подставляет лицо ветру, чувствуя как холод забирается внутрь, въедаясь под кожу. Он нажимает на кнопку и окно медленно ползет вверх. Му Цин продолжает непонимающе смотреть на него. Он прочищает горло, и вновь хмурится. — Ты болеешь? — То ли Му Цин говорит слишком тихо, то ли слова запоздало долетают до мозга. — Нет вроде, а что? — А что? Ты ходишь в летней одежде зимой. И тебе жарко в машине, в которой я мерзну в пальто и свитере. — Холодно? Извини, сейчас включу печку. Му Цин смотрит него в полном, абсолютном шоке. Словно он только что сказал, что убил всю свою семью, а завтра вступит на пост президента Китая. Фэн Синь тянется к ручке климат-контроля. Выставляет его на двадцать градусов и включает теплый обдув на пассажирское сидение. — Мне казалось, ты любишь холод, — говорит Фэн Синь тенью от голоса. Он точно поедет в отпуск сразу же после всего этого. — Терпеть его не могу, — тихо и медленно говорит Му Цин, все также ошеломленно смотря на него. — В школе ты зимой никогда не носил куртку, — говорит Фэн Синь, не успевая подумать. Му Цин сканирует его как тот бездомный кот у реки. Смотрит, сверкает глазами, анализируя потенциальную угрозу. — Просто у меня не было куртки. Будто мне было на что ее купить, — говорит будто бы это что-то само собой разумеющееся. Ни намека на эмоцию. — Когда мы с Се Лянем ходили в храм гадать, помнишь? Я весь день думал о том, чтобы отдать тебе свою, но побоялся, что ты меня ударишь. — Я бы не взял. — А сейчас? — А сейчас это ты в минус три в худи. Они виляют через пекинские пробки еще какое-то время. Время вязнет, пропуская минуты, но Фэн Синь дышит чуть свободнее. Даже включает радио. К кофейне приезжают почти вечером, сумерки опускаются на город постепенно. Весь день был пасмурным, так что изменения в освещении незначительные, все просто становится более серым и расплывчатым. Словно город к вечеру устает поддерживать резкость на изображении. Му Цин выходит из машины, снова бесшумно закрывая дверь. Фэн Синь выбирается следом, чувствуя какую-то странную слабость. Будто он спал в неудобном положении и все тело немного шипит от недовольства, крошечными иглами пихая его за выбор дивана, а не кровати. Му Цин возится с ключами. Фэн Синь открывает багажник и распахивает двери заднего сидения, чтобы было удобнее вытаскивать коробки. Фэн Синь бездумно смотрит на дверь «Последнего шанса». Му Цин разворачивается. Серый свет подходит ему, сглаживая контраст во внешности. Словно он становится чуть более человечным. Ветер треплет его за волосы, трогает за полы пальто и длинный свисающий шарф, желая погладить, отхватить кусочек этого человека заключенного в тело мраморной статуи. Брови снова нахмурены, но теперь он не злится, Фэн Синь уверен. Он выглядит так, словно задумался над чем-то, наверняка простым и привычным, но почему-то имеющим значение. Фэн Синь моргает. Он идет к коробкам, поднимая сразу две и дивясь их суммарному весу. Му Цин, наконец, открывает дверь, проходит внутрь и включает свет. Неопределенно машет рукой куда-то за стойку, видимо указывая на подсобку. Фэн Синь послушно тащит коробки туда, пока Му Цин возится за баром. Быстро закончив, Му Цин также идет за коробками, вновь вертя ими так, словно они наполнены ватой. Всего пара минут совместных усилий и работа завершена. Фэн Синь устало садится на стул, повернутый к бару, наблюдая за тем, как Му Цин снова пропадает где-то за стойкой. Он снял свой шарф, но остался в пальто, которое добавляло ему роста, и Фэн Синь снова чувствует себя меньше. Младше и незначительнее. - На, — Му Цин протягивает ему пластиковый стаканчик, смотря в сторону. - Что там? - Кофейный глинтвейн. Тебе вроде понравился в прошлый раз, — так же не глядя. Он в целом выглядит так, словно совершает над собой невероятное усилие. - Спасибо, — благодарно выдыхает Фэн Синь. Му Цин теряется. Все же поднимает на него глаза. Изучает словно держит в руках древний, никем ранее не изведанный артефакт. - Иначе и правда умрешь от пневмонии. Пауза. - И куртку купи. Фэн Синь кивает, в несколько глотков выпивая похожий на вино напиток, и почему-то чувствует себя очень довольным.