Быть добрее

Tamino «Chambers»

Though lately you have come to realize

That for the bullets that you fire

I'm the main supplier, I'm the one

The trigger for your gun

Новый год всегда приходит неожиданно. Вроде событие ежегодное и дата известная, но каждый раз осознание, что он именно сегодня, ударяет тебя обухом по голове. Подарки оказываются не куплены, резолюции на год забыты в бесконечной суматохе ежедневных проблем, костюм на вечер не выбран, еда не приготовлена, и у магазинов сегодня короткий день. Ты просыпаешься одним прекрасным утром и понимаешь, что утро вовсе не прекрасное. Что ты снова ничего не успел. Ничего не выполнил. Не начал вовремя ложиться спать. Не женился, не родил детей и вообще как-то снова так вышло, что этот год точь-в-точь повторил предыдущий. И ты вовсе не стал лучшей версией себя за эти триста шестьдесят пять отрезков времени. Фэн Синь сегодня именно так и проснулся. Чувствуя себя как-то обреченно, бесполезно и с легким налетом паники. Что год грядущий нам готовит? Фэн Синь уже не был уверен, что хочет знать. Он выпрыгивает из сна где-то в районе десяти утра, с четким ощущением, что проспал не только будильник, но и всю свою жизнь. Ему снилось что-то липкое и неопределенное; тревожный полукошмар, что лижет тебя за пятки, лозой обматывает лодыжки и тащит в темноту к чему-то такому, от чего хочется бежать без оглядки. Мутные образы кружат в голове, но никак не ложатся в слова. Да и нет у него привычки сны записывать. Если бы была, то было бы определенно еще хуже. Вовсе ему не хотелось знать все, что так некстати подкидывает ему подсознание. Пусть уж лучше хранит свои секреты. Он смывает остатки темноты, застрявшей под веками, обжигающе холодным душем. Думает над тем, в чем пойти. Как-то слишком долго и слишком усердно. Грустно смеется и тут же хмурится. Ни к чему все это. Вовсе ему все это ни к чему. Влезает в классические черные брюки, которые раньше туго обтягивали подтянутое тело, а теперь спадают, если не подхватить ремнем. Он выбирает черный с тонкой золотой пряжкой. Надевает белую футболку. Думает, что похож на офисного работника. Надевает голубую. Ощущение не пропадает, но становится чуть лучше. Накидывает сверху тонкий черный свитер. Дополняет наряд кольцом, часами, что когда-то подарила мама Се Ляня, и тонкой золотой цепочкой. Приглаживает взъерошенные волосы. Они сотрудничать не хотят, и он тратит на это слишком много времени. Пропускает кофе, как-то уж слишком расстраиваясь, что сегодня ни один колючий и неприятный бариста не вычислит своими глазами-сканерами напиток, что он желает именно сейчас. Хотя, несмотря на обещания Му Цина, Фэн Синь сомневается, что в «Последнем шансе» смогут приготовить стакан мышьяка с плотной молочной пенкой. Се Лянь с Хуа Чэном вернулись три дня назад и тут же сообщили, что устраивают вечеринку на Новый год. Отказы не принимаются. Его крайне тяжелое и недвусмысленное молчание Се Лянь абсолютно точно считывает как вопрос «Будет ли там Му Цин?». И повторяет, что отказы не принимаются. Будут все. Фэн Синь выходит из дома. Снега нет. Даже земля сухая, что, конечно же, не добавляет новогоднего настроения. Хотя что нужно добавить к нулю, чтобы получить хоть что-то, заслуживающее внимания? Он смутно вспоминает, что ждал этот праздник. Даже рассчитывал на него. Будто перевернутая страница календаря могла изменить что-то, вручить именно то, чего ему не хватало, чтобы каждое утро вставать с кровати с улыбкой. Что-то такое, о чем Фэн Синь и сам не догадывается. Теперь он ждет двенадцати с тупой болью ракового больного. Обреченного. Такого, что знает, что ничего не исправит его судьбу. Маленькие домики подмигивают новогодними украшениями: еловыми ветками, гирляндами, что переливаются всеми цветами радуги, сахарными тросточками и фигурками улыбающихся старичков в красных шапках. Календарный новый год в Пекине отмечается куда с меньшим размахом, чем лунный, но город все равно принаряжается, прихорашивается в преддверии веселья, словно ему вовсе не важно что праздновать. Религия, традиции — все это меркнет перед возможностью хорошенько выпить, вкусно поесть и встретиться с друзьями. Улицы жужжат предвкушением, гудят от радости людей, которые вовсе не считают этот праздник чем-то важным и значительным. Они просто счастливы, что могут пропустить два дня работы, символично досчитать до полуночи и провести время со своими близкими. Фэн Синь понимает, что не помыл кроссовки. Штаны также старые, да и футболку он уже надевал. Конечно, это не так важно, как на на Праздник весны, но если уж играть в эти игры, то играть по правилам. Он вздыхает. Закуривает последнюю сигарету из красивой пачки с летящей лошадью, которая не обещает ни быстрой, ни медленной мучительной смерти. Спускается в метро и протискивается в переполненный вагон, прикрывая глаза. Поезд тихо трогается с места. Музыка кажется лишней, и он всю дорогу слушает приглушенный шумоподавлением стук колес. Мысли крутятся вокруг того, какие подарки купить. Как разговаривать, стоять и дышать, чтобы не разрушить сложившееся между ними с Му Цином перемирие, толщиной с лист рисовой бумаги. Поезд останавливается, и он едва успевает выбежать из вагона. Ждет несколько лишних минут, чтобы ступить на эскалатор, который едва выдерживает напор, таких же как он, решивших сделать все в последний момент, людей. Он жадно глотает свежий, не смешанный с запахом тысячи людей, воздух и ступает на Ванфуцзин. Тут же жалеет, что приехал сюда. Пешеходная улица едва не лопается от напора людской массы. Фэн Синь думает, что так выглядят руины древних заброшенных городов Майя, что тысячелетиями оставались нетронутыми в непроходимых джунглях. Деревья, лианы и кустарники вырастают из всех щелей, желая забрать себе особо лакомый кусочек великолепных сооружений. Они извиваются, оплетают каждый каменный сантиметр, разрушая стены и оставляя в них огромные дыры, тянут внимание на себя. Камень теряется в зелени, лишь изредка выглядывает из-под раскидистых высоких деревьев, сквозит серостью под плотным ковром из ярких мхов. Только тут лианы — это люди, которые если бы могли, непременно залезли бы даже на крышу, чтобы успеть отхватить особенно ходовой товар. Фэн Синь заходит в первый подвернувшийся магазин, очередь в котором не высовывается на улицу. Он покупает куртку. Конечно же, у него уже есть куртка. Кожаная и старая, купленная еще в старших классах. Пекинская зима не слишком холодная, но ветреная и противная. Тонкий слой кожи не греет, а наоборот липнет муршками к телу. Материал дубеет на морозе, превращаясь в настоящий ледяной компресс. Лучше уж без нее. Почему несмотря на наличие денег, нормальный пуховик появился у него пять минут назад, он старается не думать. Просто не хотелось покупать. Знаете, когда становишься взрослым, можно делать с деньгами и собственной жизнью вообще что угодно. Можно есть конфеты на завтрак, можно сутками играть в видеоигры, можно каждый день своей жизни проводить на грани ангины. У всех свои предпочтения. Вообще ему действительно было не так уж и холодно. Он всегда хорошо переносил физический дискомфорт, тело было крепким и закаленным, а к чрезмерному удобству он и вовсе никогда не стремился, думая о нем, как о развращающем сознание. Он любил не теряться. Конечно, не быть вечно настороже как Му Цин, собранный, словно смятая в кулаке пружина. Он любил четко понимать границы своего тела и сознания. Вот моя замерзшая рука, вот нога, вот черта, до которой могут добежать мои непослушные мысли. Он любил контроль, не абсолютный, но достаточный, чтобы не забываться. Любил дисциплину и некоторую предопределенность. К сожалению, никто никогда не говорил ему как нужно жить, что делать правильно, а что — нет. И он отчаянно хотел как-то определить, устаканить себя в этом непонятном мире, полном полутонов, которые он не видел и не понимал. Он хотел, чтобы все было просто. Чтобы черное было черным, белое — белым, друзья были всегда и во всем правы, а врагам всегда доставалось по заслугам. И, вот, он мерз, потому что мог мерзнуть. Потому, что мог выбрать мерзнуть. Куртка модная. Чуть укороченная, с популярным оверсайз фасоном. Очень дорогая для пары кусочков ткани с начинкой из пуха. Консультантка, что подлетела к нему, едва он переступил порог, обещала, что очень теплая. И цвет хит — сезона. Это все из-за грязных кроссовок, успокаивает себя Фэн Синь, неловко сжимая в руках пухлый пакет. Все потому, что нельзя встречать Новый Год в старом. Он залетает за сигаретами в потрепанный киоск за углом. Затягивается как-то отчаянно. Он здесь просто чтобы купить подарки. Чтобы сделать все как надо и протащить себя через этот вечер без особых происшествий. Начать решает с Се Ляня. Ему подарки всегда подбираются приятно и почти сами собой. Его друг любит сотню совершенно разных вещей, объединенных общей идеей добра и света. Растения, древние пыльные книжки со стертыми страницами, керамические статуэтки, красивые тарелки, чашки, ложки, да в целом, любая кухонная утварь. Правда Фэн Синь предпочитает не думать, что Се Лянь может использовать ее по назначению. Готовит Се Лянь также хорошо, как утки едят белый хлеб. С упоением, но потом, говорят, взрываются и умирают. В случае Се Ляня таща за собой всю стаю, так как он обожает кормить своими шедеврами всех, кто так некстати попадается под руку. Ладно, пожалуй, от идеи дарить сковородку Фэн Синь откажется. Из соображений самообороны. Он заходит в маленький, одноэтажный домик темно-красного цвета, что стыдливо прячется в темном переулке без фонарей. Он выглядит немного обветшалым, даже обветренным, словно каждая из многочисленных трещин-морщинок приобретена в неравной битве со временем. Он стучится. Ему тут же открывает улыбающийся от уха до уха сухой старичок в когда-то ярко синем костюме в полоску. — Сынок, проходи, проходи. Ищешь подарок для кого-то особенного? Фэн Синь кивает. Потому что Се Лянь и правда особенный. Он не знает, как согласился бы на сегодняшний вечер, не зная, что Се Лянь будет там. Хотя, с другой стороны, если бы не он, соглашаться так-то было бы и не на что. — Мне нужна книга в подарок другу. Он любит историю и мистику тоже, — Фэн Синь протискивается внутрь, неловко таща за собой надутый пакет с курткой. Здесь пахнет пылью. Но не той затхлой сыростью грязных подвалов, а той пылью, что въелась в корешки книг, что перечитывают слишком часто. Книжные полки занимают все пространство от пола до потолка. Они стоят не рядами, а образуют гиганский лабиринт, где Фэн Синь на полном серьезе боится потеряться. Он быстро петляет по узким коридорам, следуя за крайне активным для своего возраста старичком, попутно рассказывающим о новых поступлениях особенно древних манускриптов. Се Лянь любит такие книги. Хранящие память о предыдущих владельцах. С карандашными заметками на полях. — А к богам он как относится? — старик замирает, и Фэн Синь едва не врезается в его покатую спину. — Не уверен. Они, можно сказать, его немного подвели. — О, тогда будет особенно приятно перемыть им кости, — старик скрипуче смеется и протягивает ему толстую красную книгу. Фэн Синь открывает ее на середине и пробегает взглядом страницы. — Это китайский? — Вэньянь. — Люди это понимают? — Вы сказали он увлекается историей. Умеет читать на древнекитайском? — Да. Он да. Такие тексты его специальность. Просто не ожидал, что вы мне такое предложите. — У меня большой опыт. Фэн Синь сомневается, что такие вещи приходят с опытом. — О чем она? — В основном сплетни про Верхние Небеса. Пара легенд про выдающихся богов и демонов. Уверен, ему понравится. А Фэн Синь вот не уверен. Се Лянь никогда не был сплетником, и даже не смотря на тлетворное влияние Хуа Чэна, вряд ли это сильно изменилось. Он вопросительно смотрит на продавца, что улыбается мягко и уверенно. Фэн Синь так и этак вертит в руках тяжелую книгу в переплете, как-то слишком сильно похожем на кожаный. Вновь открывает ее на случайной странице. Написанные от руки традиционные иероглифы маленькими кляксами скачут по странице сверху вниз, лишь намекая на истинный смысл текста. Он листает дальше и даже натыкается на парочку иллюстраций тушью, выполненных в традиционном стиле. Портреты богов войны и их оружия. Красивые и смертоносные. — Ладно. Возьму, — Фэн Синь не слишком уверен в собственном выборе. Но, надо признать, что у Се Ляня действительно есть некоторый пунктик на древнее холодное оружие. Наверное истории о богах войны ему тоже понравятся. — Чудесно! Упаковать в подарочную бумагу? — Давайте. А сколько это стоит? — Тысячу юаней. И это только потому, что вы мне нравитесь. — Сколько?! — Фэн Синь даже вскрикивает. — Это действительно чудесный подарок. Особенно для ценителя. — К сожалению, подарок я покупаю не только ему. Может скидка? — Хорошо-хорошо, — как-то чересчур быстро соглашается продавец, — сойдемся на 888 юаней. Магическое число. — Но… — Больше не скину. Это уникальный товар. Фэн Синь мучительно трет переносицу. — Бантик добавьте. — Даже открытку добавлю. Фэн Синь вздыхает и сканирует QR-код. Подарок Се Ляню ладно. На него не жалко. Но куртка теперь выглядит вдвойне глупым и бесполезным приобретением. Черт бы побрал Му Цина этого. И грязные кроссовки. Он выходит из магазина. Вновь обреченно закуривает. Тысяча юаней за книгу… А завтра что? Шариковая ручка за десять тысяч? Что случилось с программой доступного образования? Он решает попробовать пробраться в торговый центр. На оставшиеся подарки теперь нет ни денег, ни времени, ни желания, поэтому будет, что будет. Все равно это лучше, чем прийти с пустыми руками. Он бросает быстрый взгляд на часы, которые любезно подсказывают: он ужасно опаздывает. Людей внутри оказывается даже больше, чем снаружи. Но очередей, на удивление, почти нет. Видимо сегодня на смены вышли все работники, включая тех, кто взял отпуск или слег с простудой. Фэн Синь видит пару особенно грустных девушек в форме, что чихают уже третий раз за минуту. Торговый центр слепит его ярким светом, что, кажется, льется со всех сторон. Потолок украшают огни, у эскалатора стоит елка величиной с небольшой дом, а из динамиков звучит тошнотворно позитивная новогодняя музыка. Он щурится и плотнее прижимает к себе наполненные пакеты. Старается лавировать среди толп народу, словно играет в крайне извращенный аналог «Змейки». Он сворачивает в магазин косметики. Ему уже месяц не дают покоя глаза Му Цина с мягкими тенями от длинных ресниц. Он каждый раз смотрит на них чуть дольше, теряет запутавшуюся в черной туши долю секунды, которая тащит за собой следующую, и следующую, и вот он уже оттаскивает себя с силой, отдергивает, до упора разворачивает голову, молясь, чтобы Му Цин ничего не заметил. Видимо сейчас ему захотелось посмотреть врагу в лицо. Он проходит мимо полок с различными яркими баночками, чуть касаясь их свободной рукой. Такие крохотные. Фэн Синь этого не понимает. Зачем усложнять что-то? Зачем тратить силы и время, чтобы выглядеть чуточку лучше? Спустить состояние, чтобы впечатлить кого? Фэн Синь не выносит людей, что желают казаться кем-то другим. Он делает пару кругов по залу, пропитываясь запахом пудры и дорогих духов. В голове возникает сразу несколько вопросов. Во-первых, что он тут делает? Вручает Му Цину в руки пистолет и говорит, на, стреляй прямо в голову, чтобы я не мучался? Во-вторых, а если брать, то что брать-то? Обилие алхимических склянок рябит в глазах и сбивает с толку. Он думает поймать одну из бешено крутящихся по магазину работниц, но что он им, интересно, скажет? «Ну что-нибудь мне дайте, чтобы я лохом не выглядел»? Фэн Синь и сам начинает бешено крутиться, видимо поймав общую атмосферу. На шестом круге в уголок глаза попадает соринка, или частичка чрезмерно дорогой пудры. Он останавливается, чешет глаз тыльной стороной ладони и отходит в сторону, чтобы не мешать другим покупателям с огромными пакетами. Судьба и соринка приводят его к стеллажу с шампунями. Он оглядывает их со злобной иронией. Взгляд останавливается на подарочном наборе в большой темно-фиолетовой коробке. Шампунь с муцином улитки. Чего? Фэн Синь еще раз трет все еще слезящийся глаз. Потом еще раз. Бля, для него и шампунь специальный придумали что ли? И почему он улитка? Он хлопает глазами, хватает с полки коробку неприличных размеров — шампунь, кондиционер и маска, — и идет к кассе. Покупает подарок, снова тратя четверть месячного бюджета. Но ради улитки можно, пожалуй, и разориться. Фэн Синь представляет, как скривится лицо Му Цина, едва он это увидит и на душе становится спокойнее. Злить Му Цина вообще было его любимым хобби. Слегка поддевать, чтобы он кричал и махал кулаками, но не переходить границы. Не превращать ссоры в сожженные мосты. Казалось, что Му Цину это тоже нравилось, одни боги знают почему. Несмотря на все перепалки, Му Цин всегда оказывался там, где нужно. Приходил на помощь даже покрытый синяками, которые всего пару часов назад оставил сам Фэн Синь. Его решения были такими же окончательными, как и он сам, такими же режущими, жестокими и… правильными. Сейчас Фэн Синь понимал. Тогда желание впутать в их проблемы третью сторону казалось трусостью. Сдать директору одноклассника, что доставлял проблемы всему классу — стукачество. Вступить в перепалку с учителем, который занижает оценки однокласснику — нарушение субординации. Нежелание принимать от него помощь — гордыня. Отказ проводить с ними время вне школы — эгоизм. Все, что он говорил или делал, казалось неправильным, другим, не таким, как надо. Вся его идеология, все жизненные принципы, все это Фэн Синю было исключительно чуждо. Почему Му Цин мог решать, кто больше достоин помощи? Почему выбирал помогать одному человеку, оставляя другого неудел? Почему выбирал себя тогда, когда никто не стоял на его стороне? Почему был так уверен в своих решениях? Почему был готов жертвовать столь многим, лишь бы не свернуть с сомнительного, по мнению Фэн Синя, пути? Почему так не желал подпускать их с Се Лянем ближе? Почему был таким? Трудным. Несговорчивым. Самостоятельным до глупости. И все же. Несмотря на разницу. На непонимание. На проблемы, которые Фэн Синь никогда не понимал, а Му Цин никогда не старался объяснить. Они оставались рядом. Они были друзьями. Они шутили, слегка кололи друг друга, иногда дрались, а потом вставали и жали руки. Фэн Синь был уверен, что случись что, он без сомнений словил бы за него пулю. Все начало разваливаться к последнему году старшей школы. Сыпаться тысячей осколков. Их дружба была зданием под снос, еще прочным, но обреченным быть уничтоженным. Их перепалки стали злее, удары жестче, а слова с размаху прилетали по самым больным и уязвимым местам. В какой-то момент желание вывести Му Цина стало невыносимым, и он сам часто был зачинщиком бури. Или Му Цин говорил что-то, обыденное, саркастичное, но привычное, и Фэн Синь не мог сдержаться. Он не мог находиться с ним в одной комнате. Не мог смотреть ему в глаза. Он кричал, отмахивался от него, желал стереть с тонких губ прилипшую к ним ухмылку. Се Лянь не понимал, что происходит. И бесконечно старался стать третьей незаинтересованной стороной, которая вечно крутилась рядом и старалась исправить то, что, казалось, не поддавалось ремонту. Они и до этого находили повод для ссоры, но мирились легко и быстро. Не объяснялись, не извинялись, просто отряхивались и шли дальше. Но к последнему году Фэн Синь отказывался прощать Му Цина даже за мелочи. Он опускал в большую копилку все закатанные глаза, невпопад сказанные фразы, все их различия, что до этого казались незначительными. Копилка переполнялась. Если бы он бросал туда реальные деньги, то квартиру можно было купить и без ипотеки. Все казалось абсолютным. Его смех рассыпался разбитым в животе стеклом. Случайно попавшие по лицу длинные волосы казались ядовитым плющом. Бледная кожа слепила. Одежда обтягивала чересчур тонкое тело. Запах мыла смешавшийся с мускусом кожи был тошнотворным. Физически Фэн Синь был в порядке, но каждый раз, едва Му Цин оказывался в поле зрения, он чувствовал как медленно сходит с ума. Он ненавидел его. Жгуче. Так, что подскакивал пульс. Он ненавидел смотреть, как Му Цин разговаривал с кем-то. Как отвечал на занятиях идеально выученный текст. Как он ел, аккуратно и методично отрезал маленькие кусочки, медленно пережевывал их и осторожно глотал. Длинная шея, обычно скрытая за водолазкой, вздрагивала. Фэн Синь желал выколоть себе глаза. Он не знал, что делать. Он понимал, что что-то было не так, но понятия не имел, к какому доктору обратиться с проблемой. Все окончательно сломалось, когда они начали готовиться к выпускному проекту. Это был не экзамен. Гаокао маячил на горизонте и все, даже самые нерадивые ученики, вдруг активно взялись за учебники. Еще зимой на классном часе их учитель объявил, что они могут разделиться на группы и подготовить проект на конкурсной основе, который, при условии выигрыша, мог обеспечить им грант на учебу. Глаза Му Цина загорелись. Фэн Синь следил за ним так пристально, словно пытался понять, собирается ли голодный волк, приманенный запахом походной похлебки, нападать на него из кустов. Ему был не нужен грант. Се Ляню тоже не нужен. Ему были нужны проходные баллы на Гаокао, мама Се Ляня ясно дала понять, что стоимость обучения они вполне могли позволить себе покрыть. Он знал, что Му Цину это необходимо. Он не хотел помогать. Но что-то, что было сильнее его, толкнуло тело вперед. Потянуло к Се Ляню. И вложило в его рот слова, что им обязательно нужно участвовать. Се Лянь удивился. Фэн Синь никогда не отличался большим рвением к учебе. Он пристально осмотрел его, глянул куда-то за спину и улыбнулся, кивая. «Хорошо, давай попробуем. Му Цину я скажу сам», — просто ответил он, и Фэн Синь выдохнул, даже не зная, что задержал дыхание. Они приступили к работе. Проект отнимал много времени, которое они забирали из сна, еды и редких прогулок на выходных. Парк стал местом для решения спорных вопросов, библиотека их новым домом, где Фэн Синь урывками спал, сминая щекой исписанные иероглифами листы. Однажды он видел, как Му Цин неподвижно сидит, опустив голову на толстую стопку книг. Фэн Синь попятился и столкнулся с книжным шкафом, Му Цин вздрогнул, непонимающе моргая. Его глаза были подернуты легкой пеленой потерявшегося в уголках глаз сна, вечно сжатые губы расслаблены, алея на бледном лице. На щеке отпечаталось заглавие какого-то словаря. Фэн Синь почувствовал как солнечное сплетение скрутило почти как от судороги. Они работали вместе несколько месяцев. Бесконечно споря, бесконечно задерживаясь после занятий, бесконечно созваниваясь по вечерам. Он пропитался Му Цином с ног до головы. Он каждый вечер пытался отмыться от его взгляда в душе, до красноты натирая кожу мочалкой. Это было важно для него. Он позволял им видеть, что это важно. Му Цин, что вечно скрывал части своей личности, так, словно от этого зависела его жизнь, сдался. Он бесконечно устал. Под глазами залегли длинные тени, что не двигались при взмахе ресниц. Фэн Синь жил и работал на автопилоте. Он вставал, ел, сидел за занятиях, в перерывах читая книги из кажущегося бесконечным списка литературы, сидел в библиотеке, возвращался домой, готовился к Гаокао, делал уроки, и ложился спать, понимая, что отдохнуть времени снова не хватит. Се Лянь выглядел не лучше. Фэн Синь каждое утро паковал два объемных ланч-бокса, и бесконечно напоминал Се Ляню поесть. Потом начал паковать три, потому что Му Цин, кажется, не ел вовсе. Его голова бесконечно гудела белым шумом из формул, дат, цитат из древней литературы и информацией из старых потрепанных книг. Он начал носить с собой коробку обезболивающего, потому что у Му Цина вечно болела голова. Он никогда не жаловался, никогда ничего не говорил, но Фэн Синь научился видеть, распознавать зачатки мигрени, и почти пинками выгонять этого сумасшедшего домой. Они выбрали проект о цзюньцзы. «Что значит быть «достойным человеком» в древнем Китае и сегодня». Они сравнивали легизм, конфуцианство, даосизм и идеологию современного Китая. Фэн Синь не знал, чем они думали. До этого он, казалось, знал, что значит быть благородным человеком. Ему даже казалось, что он им был. Но едва он начал разбираться в теме, в разном взгляде различных философских учений, едва они начали обсуждать прочитанное и спорить, спорить, спорить, он понял, что не знал ничего. Они разделили работу. Се Лянь отвечал за даосизм: он верил во внутреннюю гармонию, баланс, бесконечное самосовершенствование, и некоторую предопределенность. Не нужно навязывать порядок, Дао обязательно найдет свой путь, если ему не мешать. Му Цин готовил часть с легизмом, признающим четкий порядок, власть и дисциплину. Он не верил в мораль и считал, что человек по природе эгоистичен, и, чтобы оставаться благородным, ему нужны четкие правила и внешняя сила. Фэн Синь выбрал конфуцианство, которое давало ясность. Он верил в долг, в честность, в верность и преданность делу. Он хотел, чтобы человек знал свое место в мире и нес ответственность за свои поступки, уважал мнение старших. Мир держится не на выгоде, а на порядочности, считал он. Остальные почему-то согласны с ним не были. Му Цин сказал, что конфуцианский идеализм — его главная слабость. Что даосизм выбирает отказ от действия, вместо решения реальных проблем. Му Цин злил его сильнее обычного, но то, с каким рвением от бросался в обсуждение спорных моментов, отчего-то подкупало. Фэн Синю казалось, что за этот дурацкий проект он узнал о нем больше, чем за все предыдущие несколько лет. Его уставший мозг расставлял ловушки, в которые он, потерявший всякую бдительность, попадался из раза в раз. Он ловил себя на чтении написанных аккуратным почерком Му Цина заметок, на первых взгляд хаотично рассыпанных по страницам книг. Он едва останавливал себя от желания позвонить ему вечером, даже если работа по проекту на сегодня была завершена. Он смотрел на его напряженные плечи, почти желая провести по ним пальцами так, чтобы он, наконец, мог расслабиться. Он избегал работы с ним наедине. Он искал его общества. Он смотрел на то, как Му Цин, подперев голову рукой, едва держал глаза открытыми во время одной особенно поздней встречи в библиотеке. Желание собрать его в охапку и уложить спать было таким осязаемым, что Фэн Синь мог потрогать его рукой. День предварительной защиты проекта все приближался. Фэн Синь ждал его и боялся. Он не ругался с Му Цином, но каждый день, каждую секунду они ходили по натянутому между двумя небоскребами канату. Неправильный вздох или чересчур резкий взгляд — и ты камнем летишь вниз. Му Цин тоже смотрел на него. Долго и тяжело. Словно обдумывая Фэн Синя, как один из философских концептов. Разбирая его на составные части, а потом собирая обратно. Он мало разговаривал. Его ответы на вопросы, не касающиеся проекта, становились все короче, и этого было мало. Му Цин выглядел пустой оболочкой, и Фэн Синь не знал, куда себя деть. Перед предзащитой они собрались у Се Ляня, потратив почти всю ночь на доделывание презентации и в попытках написать такой вывод, чтобы он отражал все их различные точки зрения одновременно. Му Цин остался ночевать. Он переоделся в простую хлопковую футболку и длинные клетчатые штаны, которые принес с собой. Фэн Синь бесконечно думал о том, как на изящном теле Му Цина смотрелась бы его свободная пижама. Они спали в разных комнатах и были вне себя от усталости. Ему казалось, что это единственное, что хоть как-то удерживало его от чего-то необдуманного, такого, о чем он обязательно бы пожалел. Когда Фэн Синь на утро с усилием оторвал себя от подушки, его волосы были глупо примяты с одной стороны. Он быстро сходил в душ, а когда вернулся, полностью собранные Му Цин и Се Лянь уже ждали его за завтраком. Они вышли из дома и почти добрались до школы.