Быть добрее

Tamino «Chambers»

Though lately you have come to realize

That for the bullets that you fire

I'm the main supplier, I'm the one

The trigger for your gun

Фэн Синь держит в руках коробку с шампунем, без цели вертя ее в разные стороны. Почему-то когда на кассе изредка кашляющая в маску девушка спросила, нужен ли ему пакет, он ответил нет. Теперь вот ходит с поклажей под мышкой. Интересно, а пахнет шампунь как улитка? И если да, то как пахнет улитка? Он снова выходит в холл. Народу становится чуть меньше. Он с ужасом понимает, что это потому, что на часах почти шесть, и нормальные люди уже ужинают в кругу семьи и друзей, а не шатаются по торговым центрам в поисках подарков, которые нужно было купить еще несколько недель назад. Яркая витрина с игрушками всех мастей цепляет его взгляд, против воли тянет ко входу. Он видит торщащую из входа очередь, которая превращает помещение в гигантских масштабов чупа-чупс. Если бы здесь проходил какой-то титан, то он вполне мог бы взяться за ее конец и легко передвинуть весь магазин в другую часть молла. Фэн Синь пристраивается в конец. Раз много людей, значит, что-то крутое и популярное. Такое он и хотел. Толпа двигается достаточно бодро — не проходит и десяти минут, как он оказывается внутри. Тут продают обвесы на сумки, которые колят глаза разнообразием форм и кричащих красок. Безвкусица страшная, но кто он такой, чтобы судить? Фэн Синь ловит одну из несчастных и очень уставших консультанток, чтобы узнать, что тут самое ходовое. Кажется, она моргает ему сигнал «SOS», но покорно ведет к стенду с ужасными на вид игрушками. У них улыбающиеся лица сбежавших из ада монстров и милые пушистые капюшончики. — Это реально сейчас такое популярно? — спрашивает застигнутый врасплох Фэн Синь. — К сожалению. Очень. Люди по ним с ума сходят, — тихо отвечает смирившаяся со своей участью девушка. — Дайте мне какую-нибудь, пожалуйста. Посимпатичнее, — Фэн Синь хочет добавить «чтобы я лохом не выглядел», но все же сдерживается. Очевидно, что если он притащит такую хуйню, то точно будет выглядеть лохом. Хотя он почему-то уверен, Ши Цинсюань будет до неприличия счастлив. Он подходит к кассе, указывает пальцем на девушку, что ему помогала, и, не глядя, покупает этот кошмар. Цена отправляет его в ментальный обморок. Столько? За это? Он проверяет свой баланс и мысленно пускает слезу. Что он там говорил раньше? Месяц без доставок? Ага, а может лучше три месяца на быстрорастворимой лапше? Остается Хуа Чэн и Хэ Сюань. Что подарить этим двоим чертям из табакерки он вообще понятия не имеет. Он думает, о том, что могло бы понравится Хуа Чэну. Трупы котят? А Хэ Сюаню, очевидно, трупы рыб. Не зря же он постоянно тащит его в рестораны с самым свежим тунцом. Думать выходит плохо. Мысли прыгают одна к другой, словно дети на детской площадке. Носятся туда-сюда без определенной цели. Оценит ли Се Лянь его чересчур дорогую книжку? Оценит ли Му Цин попытку заботы о его шевелюре? Это шутка, Му Цин. Видишь. Тут улитки. Поэтому и купил. Заботиться о Му Цине нужно было раньше. Воспоминание о дне, когда все пошло наперекосяк, застревает в горле. Он сглатывает. Нет, серьезно? Что вообще можно купить этим двоим? Хуа Чэн уже купил себе все, что продавалось за деньги. Разве что частный самолет ему дарить. Кажется, что материальные ценности вообще мало его интересуют. Несмотря на то, что он постоянно кичится своим богатством, Фэн Синь думает, что это не более чем спланированный фарс. Он расстается с деньгами так просто, словно вообще не видит в них важности. Купить ему рамку для фотографий, что ли? Вставит туда фото Се Ляня и будет ходить довольный. Кажется, что кроме любви к Се Ляню и выебонов у него личности и нет вовсе. В целом, идея неплохая. Лучше то все равно нет. Фэн Синь заворачивает в канцелярский магазин, что по сравнению с царством «Лабуб» выглядит почти заброшенным. Покупает фотоальбом. Этот дурак вечно в красном, так что это либо его любимый цвет, либо он старается быть готовым к свадьбе каждую секунду своей жизни. Ну, будет свадебный альбом, иначе в двадцать первом веке для чего еще такие альбомы использовать? Бархатный, с золотой вязью и жутко тяжелый. Будто его в качестве бонуса уже наполнили чьими-то фотографиями счастливой жизни. Пусть и свои туда положит. Или сделает уголок поклонению Се Ляня, как заправский сталкер. Главное будет случайно не подать этому идолопоклоннику идею. Ладно, пожалуй, он к нему даже привык. Как к пауку, что свил паутину в верхнем углу комнаты, и ее не убрать даже ручкой от швабры. Вроде и мерзкий, а вроде жаль на улицу выбрасывать, почти родные люди. Фэн Синь на всякий случай покупает ему в довесок бутылку виски. Вдруг делать алтарь для Се Ляня все же не входит в его планы. Хэ Сюаню он решает купить нож для рыбы и какие-то модные сигареты. Он единственный в их компании ЗОЖников тоже курит, так что будут травится дымом вместе. Фэн Синь надеется, что он его угостит. Жаль сигарет с вишневыми кнопками, как у Пэй Мина, нигде нет, Хэ Сюань бы оценил. Сладкое он, видимо, любит: не зря везде с Ши Цинсюанем таскается, который не кто иной, как хуманизация капкейка. Сигареты с премиальным кубинским табаком продаются в не менее премиальном портсигаре с не менее премиальной серебряной гравюрой на крышке. Люкс из мира рака легких. Нож… ну он нож. Острый. Девушка в магазине сказала, что хороший. Он поверил. Будто ножи плохими бывают. Иди сюда несносный ножик, будем тебя наказывать. Режет — и хорошо. Идеально было бы знать, умеет ли Хэ Сюань вообще готовить, но уж как есть. На крайний случай, будет этим ножом своим нерадивым клиентам угрожать, чтобы платили больше. Время семь. В семь он быть и обещал. Держит марку человека, что либо приезжает на час раньше, либо опаздывает так, что все гадают, не умер ли он по дороге. Небо темное и тяжелое, как фотоальбом в его пакете. Он останавливается, закуривает сигарету и думает, что Новый год поистине странный день. Кто-то однажды сказал, что этот день — начало нового цикла. Еще не испачканного ошибками и неудачами, несбывшимися надеждами, ссорами и обидами. Люди зачем-то поверили. Зачем-то решили, что новая страница в календаре — их шанс начать новую жизнь. Начать заниматься тем, чем ни разу не занимались, преуспеть в работе и в личной жизни. Завести собаку, хоть у тебя на них и аллергия. Год же новый, а значит, все может получиться. Оставить все свои невзгоды в прошлом и двигаться дальше. А как это — дальше? А как оставить то, что стало такой же большой частью твоей жизни, как музыка в наушниках и душ по утрам? Если оставить все это в прошлом, то что же останется от тебя в будущем? На улице уже почти темно, но город не погружен в ночь — фонари отбрасывают широкие мазки света на улицы, как на картинах Монэ. Момент во времени, запечатленный в красках. Секунда перед большим вдохом. Людей совсем мало. Фэн Синь видит только редких прохожих, которые перемещаются парами или группами. Они несут пакеты и бумажные свертки, смеются и переговариваются друг с другом. Их лица высвечиваются яркими витринами словно от вспышек фотокамер, так, чтобы Фэн Синь мог вдоволь наглядеться на их праздничные улыбки. Воздух влажный, вновь холодный до рези в глазах и онемевших пальцев, что держат норовящую затухнуть от сильного ветра сигарету. Он думает, что купил куртку как раз, чтобы не мерзнуть. Чтобы Пекин не колол его летящими иглами. Чтобы он, в конце концов, не простудился. Он подставляет лицо ветру в надежде, что он унесет с собой прошлое, что застряло в горле, словно слишком большой, чтобы проглотить, кусок мяса. Свет горит почти во всех окнах близлежащих домов, а вот магазины потихоньку начинают убирать стоящие на улице штендеры и выключать неоновые вывески. Покупки в этом году завершены, приходите в следующем, мы будем ждать вас на том же месте. А если место то же самое, люди те же самые, да и товары остались прежними, то в чем смысл нового? Что же владельцы подобных лавок оставляют позади перед боем курантов? Гирлянды подмигивают ему, а может просто барахлит электричество. Он глубоко вдыхает морозный воздух. Делает последнюю затяжку, выбрасывает сигарету и надевает новую куртку. Просто, чтобы уменьшить количество пакетов в руках. В метро непривычно тихо. Он садится, раскладывая свою поклажу на два соседних сидения. Пишет смс Се Ляню, что опаздывает, будто к этому моменту его друг и сам об этом не догадался. «Буду через полчаса». Или позже, если не успею привести мысли в порядок. Фэн Синь слушает мерный стук колес, что кажется гипнотическим. Медитативным. Сидения напротив остаются пустыми. Он прячет шею в складках новой куртки, борясь с желанием по приезде тут же выкинуть ее в мусорку. Нельзя — все-таки дорогая, и цвет — хит сезона. Ему жарко. К этому он не привык. Он в целом не привык давится мыслями, которых так много, что он скоро и ссать ими начнет. Если бы его спросили, о чем он больше всего жалеет в жизни? Что бы он ответил? Он прикрывает глаза. Перед глазами лишь одно воспоминание, которое он уже месяц гонит прочь, словно если не думать о нем, то оно растворится, будто его и не было. Прошлое не изменить, оно высечено на тебе металлической гравюрой, что не терпит ошибок. Если рука соскочила, то картина будет испорчена навсегда. Он думает, что бежать больше некуда. Что лабиринт заполнен красной нитью от распущенного свитера, и выход совсем рядом. Только свернуть дважды налево и чуть пройти вперед. Но он упорно продолжает бродить по его путаным улочкам, в надежде найти дыру в стене. Или лифт. Или еще что. Лишь бы не возвращаться тем же путем. День, когда все пошло крахом. Последний кусок динамита в здании еще крепком, но обреченном быть уничтоженным. Они вышли из дома и почти добрались до школы. Се Ляню позвонили. Он торопливо полез в карман, и нахмурился, едва увидев фото контакта. Потер переносицу. Несколько раз переспросил что-то, кивнул будто самому себе. Часть разговора безвозвратно исчезла в гуле машин, но общий смысл был ясен. Ци Жун, абсолютно невыносимый двоюродный брат Се Ляня, снова вляпался в какую-то передрягу. — У меня презентация. Я не могу уйти. — Длинная пауза. — Нет. Нет. Вовсе я о таком не думал. — Пауза. Шумный выдох. — Да, я могу отпроситься с уроков. У меня есть только три часа. А ты почему не можешь поехать? Ну конечно. — Пауза. — Нет, я вовсе не имел это в виду. Этот проект очень важен. Я не могу опоздать. — Вновь тишина. — Хорошо. Я понял. Отправляй адрес. Се Лянь выглядел так, словно его переехало катком. Видимо звонил отец. Он был вежлив. Держал себя в руках. Умоляюще смотрел на них своими большими глазами и нервно перебирал лямку тяжелого рюкзака. — Езжай, — сказал Фэн Синь перед тем, как Се Лянь успел начать поток объяснений. — Ци Жун снова по уши в говне. Тебе нужно спасти его задницу. Езжай. — Окончания презентации это не подождет? — Му Цин подал голос, и Фэн Синь как-то черезчур резко вспомнил о его присутствии. Если Се Лянь уедет, то он будет вынужден провести с ним весь день. Они теряли минуты. — Он сбил ребенка. Его забрали в участок. — Значит, поделом ему, — Му Цин был непреклонен. — Ему же шестнадцать. Как он мог быть за рулем? — Это еще одна проблема. Нервозность Му Цина вырывалась наружу закушенной щекой и до боли сжатыми кулаками, которые он быстро спрятал в карманах. — Если он останется там хотя бы на час, то все надежды на выход под залог пойдут прахом. Вы же его знаете. — Се Лянь смотрел вниз, словно поведение Ци Жуна было его виной. Ци Жун боготворил Се Ляня. Он восхищался им самым больным из возможных способом. Копировал его прическу, манеры, даже научился подражать его голосу. Вечно лип к нему. Вечно доставлял проблемы, а когда его ловили, говорил, что делает все это ради Се Ляня. Я избил его потому, что он плохо посмотрел на брата. Я списал на тесте, потому что хотел получать такие же хорошие оценки, как брат. Вовсе не потому, что я полный мудак. Он бранился. Распускал руки — притом, только с теми, кто слабее его. Он доставлял бесчисленное количество проблем Се Ляню в частности и репутации семьи в целом. Однажды Фэн Синь слышал, как мадам Се отчитывала его за издевательство над соседской собакой. Се Лянь старался быть нейтральным. Говорил, это пройдет со временем. Пытался вразумить Ци Жуна. Молчал, когда это было возможно. По мнению Фэн Синя, молчать возможно было примерно никогда. Фэн Синь знал, что Се Лянь терпеть его не мог. — Езжай, мы разберемся. Му Цин фыркнул что-то нечленораздельное и отвернулся. Он выглядел каким-то взъерошенным и еще более колючим, чем обычно. Он нервничал. Страх фонил радиацией. Невидимый. Без запаха и вкуса. Фэн Синь чувствовал его каждой клеточкой тела и впитывал, словно губка. Руки предательски начали дрожать. Они столько работали. Столько сделали. От столького отказались. Победа фактически была у них в кармане. События последних недель картинками диафильма мелькали в сознании. Поздний вечер в библиотеке. Заглавие словаря на щеке Му Цина. Се Лянь, что перечитывает одну и ту же страницу книги в десятый раз подряд. Волнение, что на цыпочках подбиралось к нему все утро, вдруг ткнуло в спину дулом заряженной винтовки. Он нахмурился. — Так. Хватит. Сегодня только предзащита. Мы выступим последними. Ты успеешь. Се Лянь умоляюще смотрел на него. Му Цин не смотрел вовсе. — Ты успеешь. — Сказал он еще раз для верности. Успокаивая то ли Се Ляня, то ли себя самого. — Состав участников утверждается на предзащите, — подал голос Му Цин, не поворачиваясь, — если ты не приедешь обратно, твою работу не засчитают. Учитель говорил, что единственная уважительная причина не прийти — смерть. — Ты утрируешь. К тому же, он точно успеет. — Фэн Синь кивнул растерянному Се Ляню и хлопнул его по плечу. — Беги давай, времени мало. — А нам с тобой еще на математике сидеть и список литературы доделывать, пошли уже. — Добавил он напряженной спине. Страх лип к коленям и вибрировал в грудной клетке. Он с усилием развернулся и направился ко входу. Му Цин молча последовал за ним. Волноваться было утомительно. Эмоция, что нельзя выпустить. Чувство, что нельзя победить. Му Цин сосредоточенно выписывал на последний слайд длинные заглавия книг и авторов, что давно умерли. Бессмысленность и сюрреалистичность происходящего накрыли как-то разом. Что они вообще могли знать? Кто рассказал им что хорошо, а что плохо? И почему их мнение было так важно, что люди спустя столетия все еще верили каждому их слову и почитали, словно богов? Му Цин сидел чересчур близко. Почти касался плечом. День для весны был исключительно жаркий, и Фэн Синю было душно в собственной коже. Он потер переносицу, словно желая стереть зной с лица. — Позвони Се Ляню, — Му Цин повернул голову, почти врезаясь в него носом. Фэн Синь отшатнулся, но Му Цин поймал его за запястье. — Он успеет, он же сказал. — Просто позвони ему. Пожалуйста. — Ты нервничаешь? — Спросил Фэн Синь прежде, чем успел себя остановить. — Конечно я нервничаю. Это так-то мой единственный шанс на поступление в университет. Откровенность, которой он желал столько лет, вдруг казалась излишней. Он провел по лбу рукой, на секунду пряча глаза. На этот раз рука нашла маленькие капельки пота, что тут же пропали в широкой ладони. — А ты? — почти одними губами. Вновь сжатыми. Вновь почти белыми. Красивыми. Вновь тянущими за собой что-то, что падает в желудок могильным камнем. Фэн Синь едва нашел в себе силы кивнуть. Пространство вновь играло с ним злые шутки, воровало куски вселенной и весело смеялось на заднем плане. Он намертво прилип взглядом к лицу Му Цина, забыв, что они вообще-то сидели в столовой. Кусок все равно не лез в горло. Он бездумно смотрел на его челку, что скрывала глаза. Свободная рука потянулась к ней и замерла на половине пути. Его скулы были острее обычного. Видимо от недосыпа. Тени под глазами выделялись особенно ярко на кристально белом лице. Он всегда смешно щурился на солнце и моментально сгорал, даже в пасмурный день. Рука Му Цина все еще держала его, будто действовала сама по себе. Фэн Синь даже в мечтах не мог представить, что Му Цин мог сам отдать ей подобный приказ. Фэн Синь знал, что Му Цин красивый. Все это знали. Половина одноклассниц шепталась о нем по углам. Но он был резким и нелюдимым, словно тигр, втиснутый в крошечную клетку. Насколько Фэн Синь знал, почти никто из девочек так и не осмелился к нему подойти. Он был красивым и это не смущало его. Драгоценные камни тоже были красивыми, но это не значило, что он хотел ворваться в ювелирный магазин и обнести его дочиста. Взволнованный, притихший Му Цин был очаровательным. И этого он уже не мог пережить. Он с силой вырвал руку, прижимая ее к себе, будто на ней зияла огромная рана. Вскочил с места. Стул отодвинулся с громким звуком, вернувшим его в реальность. Му Цин чуть приподнял голову, смотря на него большими непонимающими глазами без вечно залегшей между бровями морщинки. — Сейчас позвоню ему, — буркнул Фэн Синь куда-то вбок, силой вырывая себя из оцепенения. Волнение, что минуту назад сменилось чем-то другим, вдруг накрыло его с новой силой, и он хватал воздух, словно боялся, что он может закончится. Трубку Се Лянь не брал. Ну как же иначе. До презентации оставалось двадцать минут, которые Фэн Синь решил мужественно провести в туалете. Тревога заматывалась тугим клубком внизу живота, заставляя грудную клетку слегка неметь. Все эти эмоциональные горки были неизведанной территорией, к которой карта не прилагалась. И он большими шагами измерял школьный туалет в длину, никак не находя успокоения. Он мало спал. Мало ел. И только что, чуть не заправил челку Му Цина за ухо, как в какой-то сопливой мелодраме. В его голову, подернутую легким туманом, начала прокрадыаться ужасная мысль, что все это не просто так. Что такое — не лечится. Что такое — это полный кошмар. Что Му Цин, кажется, нравился ему. И это абсолютный и беспросветный пиздец. Он снова набрал Се Ляню. Вновь прослушал гудки. До того, как их впустят в аудиторию, оставалось десять минут. Нет, нет и нет. Это было абсолютно невозможно. Он не был подвержен предрассудкам. К тому же в Китае к такому относились весьма спокойно. Но Му Цин? Из всех людей мира? Едва сформировавшись, мысль обрела вес, обросла всеми закинутыми на задворки сознания моментами, о которых он предпочитал не вспоминать. Взгляд, задержавшийся на пару лишних секунд. Запястье, что оставляло горячий след. Жвачка в волосах и тяжелые пряди меж пальцев. Снежинки на свитере. Подлокотник в кинотеатре, на который он боялся положить свою руку. Любовь Му Цина к черному кофе без сахара. Изящные руки, что были сильнее, чем кажется. Тени под глазами, что не двигались при взмахе ресниц. Вес этой мысли был настолько велик, что булыжником тянул его к морскому дну. Волнение сменилось яростью. И он бездумно впечатал кулак в потрескавшуюся краску зеленой стены. Ему показалось недостаточно сильно. Он впечатал туда и другой кулак. Пахло здесь неприятно. Пол был грязный и какой-то обшарпанный. Когда-то белая плитка красноречиво рассказывала о годах активного пользования крайне нечистоплотными студентами. Оставалось семь минут. Он вновь потянулся к телефону. Отправил Се Ляню смс. Подошел к раковине, которая желтела хаотичными разводами и попытался смыть последние полчаса своей жизни ледяной водой. Зеркало было мутным, но, к сожалению, не скрывало его полыхающего лица. Он быстро шагал по коридору, попутно набрав Се Ляню еще раз пять. На последний раз он все же ответил. Запыхавшись, протараторил что-то про то, что уже выбегает и попросил их его подождать. Му Цин стоял около аудитории. Он нервно дергал ногой и, не зная куда себя деть, бездумно кусал губы. Они алели на бледном лице, словно гранат, разрезанный ножом. — Ну и где ты был? Осталось всего три минуты! Се Лянь ответил? — Да, — сказал Фэн Синь смотря на каплю крови, что собиралась в уголке его рта, так и норовя упасть вниз. — Сказал, что уже в пути, попросил его дождаться. — Надеюсь, Ци Жуна сраного оставят гнить в камере. Я попросил учителя выступить последними. Ой, блять, с руками-то что? С кем-то подрался? Стой, не двигайся, сейчас все кровью заляпаешь, у меня есть, чем перевязать. Фэн Синь оторопело смотрел на то, как Му Цин чертыхаясь копается в своем бездонном на вид рюкзаке. — Дай руку. Он невесомо коснулся ладони, словно собирался вести его на танцы, а не промывать глупые ссадины. Руки были ледяными, будто он только что достал их из морозилки. — Щипать будет. Терпи и не ори, часть людей уже зашла. — Угу. И он терпел, как Му Цин залил ссадину антисептиком. Как, склонившись, сосредоточенно возился над его сбитыми костяшками. Как дул на свою дурацкую челку, что вечно лезла в глаза. Как молча попросил дать вторую руку, нервно косясь на приоткрытую дверь. — Все-все, пошли, я закончил, — он торопливо запихнул в рюкзак импровизированную аптечку и направился к двери. — Му Цин, — Фэн Синь окликнул его, но удерживать не стал. — Ну чего еще? Опоздаем. — Ты губу прокусил. — Чего? — Я вытру. Стой. — Фэн Синь провел большим пальцем по его нижней губе. Быстро. Так, чтобы действие оказалось быстрее мыслительного процесса. — Спасибо, — он моргнул на него черными глазами и провел по этому месту языком, — теперь ничего нет? — Ничего нет. — Хорошо. — Хорошо. Мыслительный процесс все же догнал его. Кажется, их обоих. Сорвавшись с места, они успели забежать в аудиторию за секунду до того, как учитель объявил начало предзащиты. Фэн Синь нервно стучал ногой. Парта стояла неровно и тряслась от движений, неприлично шумя. Му Цин больно пнул его под столом, Фэн Синь вскрикнул и положил руку себе на колено, удерживая его на месте. Он бездумно смотрел на экран с презентацией. Он знал ее наизусть. Повторять было совершенно нечего. Он изо всех сил старался не думать о том, что Му Цин, который нравился ему, сидел так близко, что, повернув голову, можно было поймать его мятное дыхание. Аудитория была огромной. Самая большая в их школе. Парты стояли рядами, поднимаясь как ряды в кинотеатре. Учитель часто использовал микрофон, чтобы его было слышно даже на «рядах для поцелуев». Там обычно сидели нерадивые ученики, которые ели сладости, прикрываясь учебниками, и играли в «морской бой». Если найти правильный угол и чуть спрятать лицо рукой, можно было даже тихо разговаривать, не боясь выговора. Потолок был настолько огромным, что больше подходил для игры в волейбол. Фэн Синь однажды читал, что правители прошлого любили строить громадные площади для того, чтобы человек на них ощущал свою ничтожность по сравнению с масштабами окружающей его среды. Людьми, что чувствуют себя маленькими и незначительными, проще управлять, и императоры пользовались этим. Фэн Синь ощущал, как громкий голос учителя, усиленный эхом, отскакивал от стен словно мяч и придавливал его к полу. Нога вновь начала жить своей жизнью и он сильнее вдавил ее в пол. Воздух пах мелом, старой мебелью и, едва уловимо, душистым мылом. На подоконнике стоял забытый пластиковый стаканчик, на парте были нацарапаны чьи-то имена и иероглиф «спокойствие». Фэн Синь мысленно не согласился с партой. Он ощущал что угодно, кроме «спокойствия». Минуты в углу экрана ноутбука двигались со скоростью болеющей черепахи. Он сверлил их глазами, пока те не пересохли. Моргнул, чувствуя острую резь, и продолжил гипнотизировать часы дальше. Се Лянь обещал, что успеет. Половина учеников уже закончила и удалилась из класса. Он обещал, что успеет. Прошел почти час, и Фэн Синь был на пределе. Он хотел встать и выбежать из этого зала. Снова позвонить Се Ляню. Хотел поругаться с Му Цином. Или уткнуться ему в колени и закричать. Чувство, которому нет выхода. Неизведанная территория, к которой не прилагалась карта. — Ну а теперь последняя группа. Извините, для вас единственным зрителем буду я. Пройдите к экрану. — Мы еще не готовы, — выпалил Фэн Синь, пугаясь собственного голоса. Громкого, но хриплого, словно он подавился слишком большим куском мяса, и отчаянно просил сделать ему прием Геймлиха. — С ума сошел, пошли — зашипел Му Цин ему в ухо. — Прошу прощения, мы идем, — добавил он уверенным голосом и вновь пнул Фэн Синя под партой. Они спустились. Му Цин грациозно, будто шел по подиуму. Фэн Синь, волоча негнущиеся ноги и спотыкаясь на каждом шагу. — Подпишите вот здесь, — сказал учитель, обращаясь к ним обоим. — Да, сейчас, — Му Цин забрал бумажку из его рук, быстро пробежал ее глазами и подписал. Фэн Синю показалось, что его рука чересчур долго зависла над пустым местом для красной печати, но он аккуратным движением поставил ее, не поднимая взгляда. — Один наш участник опаздывает. Семейные обстоятельства. Он сможет присоединиться к нам, как только приедет? Это не повлияет на его результат? — Мне казалось, я достаточно ясно объяснил правила, — учитель прищурился, переводя взгляд с него на Му Цина. — Конечно, профессор, мы понимаем. Спасибо, что пошли нам навстречу. Фэн Синь нахмурился. Видимо, Му Цин успел поговорить с учителем, пока он прятался в туалете. Значит, все должно быть хорошо. Он сделал глубокий вдох. Вставил флэшку с логотипом их школы в старый компьютер, что недовольно шумел, очевидно уставший от их презентаций. Его часть была первой. Слова нашлись сами собой. Казалось, что он ничего не помнил, но едва первый слайд приветственно засветился на экране, заученный текст полился из него родниковой водой. Чистый, отточенный, и успокаивающий. Он готовился, так усердно, как никогда в жизни. Он прочитал тысячи страниц книг, что сначала не имели никакого смысла, а потом все больше отзывались в нем, облекая в слова его мысли и идеалы. Он говорил цитатами давно умерших авторов, которые точно знали, что хорошо, а что плохо. Их мнение было таким важным, что люди спустя столетия все еще верили каждому их слову. Он тоже верил. В то, что люди были добродетельными от рождения. Что следовать правилам было благородно. Что уважение — это та любовь, что лишена хаоса. Что поддается понимаю и не заставляет воздух теряться в солнечном сплетении. Что не дрожит ослабевшими коленями и не душит тебя запахом травяного мыла. Он так желал ясности, и вот, с каждым правильно сказанным словом, что выливалось из него ровно так же, как на репетиции, он дарил себе ее крупицу. Он усмирял боль в груди и кавардак в мыслях. Он вновь нашел свой уверенный и зычный голос. Идеально уложился во время и ни разу не запнулся. Передал слово Му Цину, даже забыв посмотреть на часы. Он чувствовал, что, наконец-то, его слова и мысли были единым целом. Что он вновь вернул себе потерянный в длинных ресницах и острых чертах контроль. Му Цин был хорош. Почти великолепен. Фэн Синь всегда восхищался его способностью отвечать на занятиях. Му Цин говорил только если точно знал, что сказать, и всегда звучал так абсолютно. Словно это он был учителем, а тот, кто почему-то пытался поставить ему оценку — учеником, что просто задавал вопросы, желая разобраться в теме после месяца прогулянных занятий. Он был не согласен с его доводами. Но ведь в этом и был смысл их исследования, верно? Найти схожее в разнице и разницу в схожем. Понять, что истина зависит от точки зрения. Му Цин держался прямо. Мягко жестикулировал, обращая внимание на вынесенные на слайды предложения. Фэн Синь невольно заслушался и пропустил момент, когда тот остановился. Мелодия его ровного, спокойного голоса перестала звучать, и Му Цин выжидающе смотрел на него. — Может, подождем еще пару минут? — опомнился он. — Аудитория забронирована до часа, у вас осталось не больше десяти минут, — сказал учитель, делая в своей тетради заметки, — я прошу вас закончить. — Но Се Лянь… — Фэн Синь. Заканчиваем. — Му Цин не смотрел в его сторону, и Фэн Синю стало не по себе. Он вышел вперед. Заученные мысли отдавали на языке горечью. — Замечательная работа, — учитель закрыл тетрадь с громким шлепком. — Передайте Се Ляню, что мне очень жаль. Пусть зайдет ко мне завтра, я зачту его работу в счет оценки за семестр. — Подождите… — Вы правильно поступили, что решили выступить. — Стойте, так это значит… — Фэн Синь. Я же говорил вам с утра, — Му Цин все еще не смотрел на него. Двери распахнулись, и в них ринулись студенты, у которых по расписанию стоял урок политического воспитания. Воздух наполнился их радостными голосами, одинаковыми пиджаками и довольными лицами, что смешивались в голове клейкой рисовой кашей. — Му Цин, но ты же… — его скрытая хвостом макушка развернулась и направилась в выходу. — Му Цин! Ты сука! Стой! — он пытался перекричать гул голосов и сердце, что билось в ушных раковинах. Му Цин развернулся и грубо схватил его за руку, вытаскивая из класса, словно нашкодившего ребенка. Фэн Синю снова стало жарко, но теперь огонь в груди питался злостью. Он пытался вырваться. Он изворачивался и упирался ногами. Хватка Му Цина была стальными тисками, что перекрывали кислород. Он больно держал его выше запястья. Боли Фэн Синь не чувствовал. Он чувствовал, что сейчас, всего секунду назад, произошло что-то непоправимое. Му Цин пересекся взглядом с учителем, застывшим у выхода, и низко поклонился ему, извиняясь. Коридор был почти пуст. Все ученики или сражались за последнюю пшеничную булочку в столовой или каменным оползнем врывались в аудиторию. Коридор был почти пуст. Он был полем битвы, где две противоборствующие армии собрались, желая резать друг друга мечами и колоть горла пиками. — О, вы еще здесь! Я успел? — сказал появившийся из затвердевшего воздуха Се Лянь. Фэн Синь резко дернул руку, вырывая ее из железной хватки. Рукав треснул с громким треском. Пуговица на манжете улетела в дальний угол, драгоценной бусиной катясь по деревянному полу. — Что случилось? Вы чего? — Се Лянь прыгал глазами от одного напряженного лица к другому, загнанно дыша. — Я попал в пробку, и телефон сел, но не волнуйтесь, я готов выступать. Фэн Синь смотрел на непонимающее открытое лицо своего лучшего друга. Стыд. Еще одно чувство, что было ему незнакомо. Оно было похоже на черный мазут. Пачкало его, оставляло уродливые пятна на его естестве. Предательство. И он был его соучастником. — Ты же сказал, что договорился! — Фэн Синь больше не заботился о дисциплинарных нарушениях, об отстранении, о мостах, что мог сжечь. Он желал отдать приказ о начале войны. — Я такого не говорил, — Му Цин был тихим и не смотрел ему в глаза. — Ты сказал, что учитель оказал нам услугу! — Он и оказал. Это большее, что он мог сделать, — он часто и мелко дышал, но не повышал голоса. Что-ж. Хорошо. Ты выше этого. Пусть это будет театр одного актера, Фэн Синю было плевать. Он рванулся вперед. Желал покончить со всем одним махом. Напряжение, что мучило его с утра. Му Цин, что сидел слишком близко. Путал его. Переворачивал с ног на голову. Портил его идеальную картину черного и белого. Ярость была такой ясной. Она билась в нем запоздалой августовской грозой. Молнии ударяли в самые высокие деревья, не думая о сокрытой в них истории. Они желали разрушения. Они желали спалить все, что сегодня утром казалось таким важным. — Так, стойте, — Се Лянь встал между ними противотанковой баррикадой. Только такая и могла сейчас остановить Фэн Синя. — Объясните, что случилось. Му Цин? — Мы выступили. Без тебя. — Что? — Это была его идея! — выпалил Фэн Синь. — Я пытался его остановить! Так было нечестно. Фэн Синь знал. Но честность сегодня была словом из давно устаревшего анекдота. — Я пытался поговорить с учителем. Он сказал, что это невозможно. Что списки подаются по результатам предзащиты. Я же говорил вам с утра. Я просил Фэн Синя тебе позвонить. Мы и так выступили последними, больше ждать было нельзя. — Му Цин, обычно цедящий каждое слово, захлебывался объяснениями. — Ты сказал, что учитель пошел нам навстречу! Я думал, что ты договорился с ним! Что у тебя все под контролем! — Фэн Синь пытался докричаться до него из-за широкой спины Се Ляня, который не двигался с места. Белая плитка в разводах нежеланным гостем встала перед глазами. Му Цин? Из всех людей мира? Подлый. Эгоистичный предатель. Фэн Синя тошнило. Он чувствовал, что злость термитами прогрызает в нем крошечные дырки. Что его тело слишком мало для того, что варилось в нем на сильном огне. — Я смог договорится только о том, чтобы нам дали выступить. И дали подождать Се Ляня до самого конца. Он так и не пришел. Что мне было делать? В правилах написано, что если группа неполная, то мы автоматически снимаемся с конкурса. — Та бумага… — Мне разрешили заполнить заявление на изменение состава группы. — То есть ты решил все уже перед началом? Ты его и не ждал? — Все не так! — Му Цин поднял глаза. Большие и испуганные. Се Лянь отошел в сторону — Позвольте мне объяснить, — он умоляюще смотрел на них. Так, как не смотрел никогда раньше. Фэн Синь не нашел в себе сострадания. — Уж попробуй, — холодный голос Се Ляня вдруг прорезал воздух. Разрезал его насквозь. — Я вовсе не хотел этого. Но что было делать? Иначе бы нас всех исключили. Мы так старались. — Проясним. Это не решение учителя. Не обстоятельства. Ты осознанно вычеркнул меня из списка? По-твоему, достаточно старался только ты? — Се Лянь не кричал. Но его злость была такой ощутимой, такой удушающей, такой невероятной. Словно это девятибалльное землетрясение, что проглатывало города, как конфеты. — Нет! Я… что мне оставалось? — Скажи учителю, что мы все снимаемся с конкурса. Мы работали все вместе. Выигрываем или проигрываем тоже вместе. — Фэн Синь постарался поймать ярость всего на пару секунд. Предложение сдаться перед началом войны. Милосердное. Последний шанс для еретика покаяться перед костром. — Я…. Я не могу. Я не знал, как по-другому. — Его голос дрожал и он вновь опустил взгляд. — Пожалуйста. Фэн Синь все же подлетел к нему и впечатал кулак куда-то под скулу. Зрение отказывало, руки искали его лицо наощупь. Се Лянь не остановил его. — Ты! Твой единственный шанс на поступление в университет, да? Значит и по головам пойти можно? И на друзей похуй? — Каждое слово цвело новым синяком на белой коже, что так быстро сгорала на солнце. Фэн Синь хотел избавиться от саднящего чувства беспомощности. Ужаса. Стыда. И предательства, соучастником которого он был. — Если бы не мы, ты бы даже не мог здесь участвовать! Му Цин не сопротивлялся. Но Фэн Синь чувствовал боль во всем теле. Не жгло только кулаки, что были именно там, где нужно. Стирали несуществующую ухмылку с лица, втаптывали в деревянный пол все бессонные ночи, тысячи исписанных листов, слова о праведности и морали, что несколько минут назад лились из его сердца. — Если это для тебя важнее, чем мы, то сдохни в одиночестве, как помойная крыса. — Удар пришелся по носу, и белую рубашку с оторванной манжетой забрызгало кровью. — Я отказываюсь в этом участвовать. Заполни заново свои ебучие бумажки, я выписываюсь. — Фэн Синь, — голос срывался, но Фэн Синю было все равно. Голова, наконец, была свободна от не принадлежащих ей мыслей о длинных ресницах. Он видел перед собой врага. Того, кто не подаст руку, если сорвешься с отвесной скалы. Кто выберет себя, свои желания, наплевав на других. Му Цин был солнечным днем в тридцатиградусный мороз. Он был болезнью, от которой нет лекарства. Снегом что толкают за шиворот. Порезом от бумаги. Мелочным. Эгоистичным. Не заслуживающим доверия. — Я хотел как лучше, — Му Цин не поднимался. Голос тихий, просящий, почти извиняющийся. Прощения он так и не попросил. — Му Цин. Я хотел бы тебя понять, но не могу. Се Лянь развернулся и ушел, не взглянув на Му Цина, застывшего в собственной крови. — Катись к черту, — выплюнул Фэн Синь. Поднялся и пошел за Се Лянем. Дни сменяли друг друга. Тянули за собой бессонные ночи, которые сбивались в недели. Время вообще весьма беспощадно. Хотел ли ты остановить его или ускорить, ему было все равно на твои желания. С Му Цином они больше не разговаривали. Он и раньше был нелюдимым, но сейчас закрылся, словно крепость перед долгой осадой. Заколотил все ставни железными листами, замуровал все входы и выходы. Фэн Синь злился. Несомненно. Он всегда злился, если что-то было вне его понимания. Он злился, но не мог перестать смотреть. Му Цин был тенью самого себя. Не просто бледный, а почти прозрачный. Казалось, что через него можно рассмотреть другую часть класса в мельчайших деталях. Фэн Синь гипнотизировал его макушку на всех совместных уроках. Он выглядел как обычно. Собранным. С идеально прямой спиной. Напряженным. По понедельникам Фэн Синь думал, что он мерзкий и жестокий человек, который вовсе не переживал о том, что случилось. Он отвечал на уроках, не запинаясь. Тут же исчезал с началом обеда, будто не желая даже случайно с ними пересекаться. Также допоздна засиживался в библиотеке. По вторникам Фэн Синь думал, что Му Цин едва держится. Замечал, как его руки дрожат, делая меловую линию на темно-зеленой доске неровной. Как он прятал глаза, сбегая на каждой большой перемене. Как на ранее идеально отглаженной рубашке появились такие несвойственные ему складки. В среду он снова его ненавидел. Цикл можно было повторять в любом порядке. После уродливой сцены в пустом коридоре, которую, как предполагал Фэн Синь, никто не мог видеть, по школе поползли не менее уродливые слухи. Что Му Цин их подставил, чтобы единолично получить награду. Присвоил себе их работу. Предал друзей ради собственной выгоды. Что и было правдой, верно? Его останавливали в коридорах, шептались за спиной и оскорбляли в лицо. Едва синяки, оставленные Фэн Синем, сошли, тело словно магнитом притягивало новые. Все, кто раньше игнорировал его существование, вдруг вспомнили, как сильно он выбивается из ровного строя общей массы. Вдруг увидели в нем возможность избавиться от мучающего всех перед экзаменом стресса. Возможность восстановить потерянную справедливость. Се Ляня любили. И, не спрашивая его желания, решили расправится с предателем. Фэн Синь тоже имел некоторый вес в их школьном сообществе. Он всегда выполнял обещания, преуспевал в спорте и был хорошо сложен. У него не было близких друзей, но было множество приятелей. Раньше Му Цин был почти неприкосновенным. И если кто-то все же решался его тронуть — из зависти или простой злобы — Фэн Синь сам разбирался с обидчиками. Его тяжелые кулаки были вполне убедительной причиной больше никогда к Му Цину не приближаться. Фэн Синь злился. И успокаивал себя тем, что Му Цин сам заслужил все это. Он предал их дружбу. Он выбрал себя, не думая о других. Он алчно желал награду, не думая, чем жертвует. Фэн Синь негласно снял протекторат с хрупкого на вид тела Му Цина и его острого языка. Оказалось, что врагов у Му Цина даже больше, чем ему казалось. Тычки в коридорах плавно перерастали в полноценные драки за школой, спрятанные вещи и испорченные за несколько минут до сдачи эссе. Му Цин не признавал авторитетов, он не боялся их, даже бросал им вызов. Он не прятался, закатывал глаза на их оскорбления и всем этим делал себе только хуже. Се Лянь пытался остановить слухи, но они были словно дикое животное, что наконец вырвалось на свободу. Оно не слушало доводов рассудка. Дикий, ничем не сдерживаемый, напор. Неприязнь переросла в полноценную травлю. Фэн Синь злился. Но это было слишком. С него хватило одной сделки с совестью, вторую он мог и не пережить. В один из дней, что были похожи друг на друга как две капли воды, он заметил в коридоре гогочащую толпу. Подошел ближе. — А я всегда знал, что у него крайне низкие моральные принципы, — сказал высокий мальчик из параллельного класса, имени которого Фэн Синь не помнил. Он держал рюкзак Му Цина и методично выбрасывал из него аккуратно сложенные тетради. — Моральные принципы? Выучил новое выражение для диктанта? — Му Цина оттеснили в угол. Удобное место, если нападать группой. Му Цин яростно смотрел на них и вовсе не собирался отступать. «Какой же дурак», — подумал Фэн Синь. Он хотел уйти. Хотел оставить его наедине с последствиями собственных решений. Он думал только о себе. Пусть сам теперь и справляется. — Смотрите как тявкает. Друзьям своим так же в уши лил, перед тем, как нож в спину всадить? — И какое до этого вам дело? Заняться нечем? Или завидуете, что у меня друзья есть? Му Цин не бросался в атаку. Видимо понимал, что сможет нанести всего пару ударов перед тем, как будет полностью задавлен числом и коллективным отсутствием ответственности. Когда он говорил, тонкие губы приоткрывали окрашенный красным ряд ровных зубов. Видимо, снова губу разбили. Фэн Синь даже не мог их осуждать. Зашить рот Му Цину было бы благословением для всего человечества. — Были. Пока ты их не предал. Они нас и попросили тебе показать, что бывает с такими крысами, как ты. — Так стоп. Кто-кто вас попросил? — Фэн Синь выступил вперед, не успев обдумать, что делает. Хотел же оставаться в стороне. Хотел. Он был пассажиром в собственном теле, беспомощно смотрел, куда оно потянет его в этот раз. — Фэн Синь! Привет! А мы вот, знаешь, хотели поболтать с ним. Объяснить, что в нашей школе таким поведением уважение не заслужить! — А таким заслужить? Пятеро на одного, честь из всех щелей лезет, — подал голос взбешенный Му Цин, смотря исподлобья. Ну точно волк в клетке: сам умрет, но врагов покалечит. «Какой же дурак», — подумал Фэн Синь еще раз. — Помолчи, а, — кинул он ему, не глядя. Му Цин фыркнул, показательно отвернулся, но заткнулся. Хвала Небесам. Воротник измятый, пиджак съехал с плеча, а рюкзак и вовсе валялся на полу, словно выпотрошенная рыба. Ну не зарывай ты себя еще больше. — Я, кажется, вас ни о чем подобном не просил. Се Лянь тоже. С Му Цином у нас личное дело, вас оно не касается. А тех, кто распускает слухи, я очень не люблю. Мы друг друга поняли? — Фэн Синь на всякий случай закатал рукава, наглядно показывая, что лучше все-таки было его понять, желательно с первого раза. Второй мог оказаться крайне болезненным. — Мы хотели тебе помочь. Чтобы ты руки об него не марал. Знал Фэн Синь тут одного, который хотел как лучше. Желание решить ситуацию мирно испарялось с каждой секундой. Видимо, он нахмурился как-то особенно страшно. Парни отшатнулись, очевидно поняв, что теряют контроль над ситуацией. — Не нужно его трогать. Мы сами с ним разберемся, — сказал он сквозь зубы, держась за остатки самообладания. Их поведение самым неприятным образом напоминало отмазки, используемые Ци Жуном каждый раз, когда его ловили с поличным. — Хорошо-хорошо, оставляем его тебе. Они поспешно удалились, постоянно оглядываясь. — Я бы и сам прекрасно справился, — Му Цин отряхивался, не смотря в его сторону. Он аккуратно присел на корточки, с силой запихивая тетради обратно в брошенный на пол рюкзак. — Мог бы и поблагодарить. — За что же, о святой Фэн Синь? За попытку обелить свою задницу? — Му Цин… — Брось. Ты уже показал мне мое место. Помощи больше не нужно, обойдусь. — Он кинул последнюю книжку в сумку и дернул молнию так, словно это она виновата во всех его проблемах. Вытер рот тыльной стороной ладони, размазывая кровь по лицу. Фэн Синь развернулся, не дожидаясь окончания этой немой сцены. Больше вмешиваться не понадобилось. Попытка заступиться в глазах школы превратилась в желание Фэн Синя «убить его самостоятельно». Му Цин превратился в отверженного. Никто более не трогал его, не разговаривал с ним и, по возможности, не смотрел в его сторону. Его обходили, словно он был прокаженным, что одним взмахом руки мог наслать на всю школу поветрие. Се Лянь сказал, что проще смириться. Сказал, что он поступил правильно. Фэн Синь как-то уже запутался, когда поступает правильно, а когда неправильно. Лишить лучшего друга возможности победить в конкурсе и смыть в унитаз всю проделанную им работу? Правильно. Обвинить Му Цина в краже? Неправильно. Извинится за это? Неправильно. Заступиться за Му Цина? Тоже неправильно, если слушать самого Му Цина. Правильно, если слушать Се Ляня. Полный пиздец, если слушать Фэн Синя. Такому древние философы его не учили. Защита должна была состояться всего через два дня. Директор приказал прийти всем выпускным классам. Так сказать, поддержать своих одноклассников. Фэн Синь думал об этом мероприятии с ужасом и всерьез рассматривал возможность сломать ногу, чтобы там не появляться. Се Лянь, напротив, хотел пойти. Было не совсем понятно, желал ли он помириться, позлорадствовать или ему было просто интересно послушать работы, которые он пропустил на предзащите. Выяснять сил не было. Фэн Синю было искренне непонятно, как теперь следует себя вести? Здороваться ли с Му Цином? Пожелать ему удачи? Задушить на глазах у всей школы? Выбросить флешку с презентацией в окно? Фэн Синю даже не нужен был этот чертов грант. Он так старался в том числе для Му Цина. Хотел получить для него возможность поступить в университет. Му Цин ведь мечтал об этом. Фэн Синь знал, хотя Му Цин никогда и не говорил ему прямо. Вроде его желание было почти исполнено. Му Цин участвовал, у него все еще был шанс на победу. Но какой ценой? Вместо благодарности Фэн Синь получил холодный и расчетливый удар в спину. Стыд. Теперь он следовал за ним по пятам. Прятался в длинных фонарных тенях, таился в пышных кустах, шептал на ухо в тишине спальной комнаты. Он был соучастником преступления, и это сводило его с ума. Защита проходила в том же громадных размеров классе. Стаканчик все также ютился на подоконнике, парта все также скрипела от нервных движений его неугомонной ноги. Была лишь одна разница. Теперь он сидел один. Абсолютно один в окружении знакомых лиц, чьих имен он не помнил и никогда не желал запоминать. Му Цин сидел на первой парте рядом с преподавателем. Рядом с ним, словно дыра в идеальной улыбке, зияло свободное место, которое, несмотря на полную посадку, никто не хотел заполнять. Прямой и худой как палка. Он прикрыл глаза и сложил побелевшие от напряжения руки в замок. Се Ляня нигде не было. Ситуация была столь похожа, что паника щекотала его нутро. Он написал ему смс. Оно осталось без ответа. Звонок. Снова гудки. Фэн Синь мысленно клялся купить ему телефон с самым громким на свете рингтоном и повесить его Се Ляню на шею. Нервные клетки, конечно, восстанавливаются, но очень и очень медленно. Новые еще не были воспроизведены, а старые неумолимо заканчивались. Кислорода также наблюдалась острая нехватка. Вообще с привычкой задыхаться при стрессе надо что-то определенно делать. Может, начать таскать с собой кислородный баллон? Он вновь набрал Се Ляню. И вновь гудки. Учитель объявил о начале. В этот раз он использовал микрофон, но слова остались теми же самыми. Совпадений было так много, что Фэн Синь думал, что последние несколько недель — дурной сон, от которого он вот-вот проснется. Что на самом деле они еще не защитились, и Му Цин спит в соседней комнате в штанах, которые принес из дома. Сейчас Фэн Синь сходит в душ, пригладит вечно торчащий ежик волос и они вместе позавтракают. Или он задремал тогда, перед предзащитой, почти касаясь плечом этого несносного человека, что пах душистым мылом и мятной зубной пастой. Который нравился ему. Он же не мог всерьез ненавидеть человека, который ему нравился? Му Цин обернулся. Фэн Синь поймал его взгляд, вовсе того не желая. Решительный. Такой же яркий, как и всегда. Учитель назвал его имя, и он, быстро отвернувшись, поднялся с места. Телефон тихо завибрировал от сообщения. Хвала Небесам, его друг все-таки не разучился пользоваться мобильником. «Мама с папой попали в аварию. Я в больнице. Приезжай» И адрес. — Да твою ж мать. Фэн Синь пытался сморгнуть признаки паники. Уже привычной, уже почти родной руки, что хватает сердце, сжимая до боли. Он вскочил. Студенты обернулись. Учитель прервал свою речь, и Му Цин, стоящий у большого экрана, удивленно уставился на него: большого, неловкого, тяжело дышащего и издающего шум, подобный сотне слонов. Он пробирался сквозь плотные ряды студентов, согнанных сюда директором, которые сидели словно птицы на громадной ветке. Понял, что забыл рюкзак. Вернулся, магнитом притягивая к себе молчаливо непонимающие взгляды. Видимо даже учитель был в шоке от такой наглости. Оглядываться не было времени. Наверное. Насколько все плохо? Сообщение не давало ясности, а трубку Се Лянь не брал. Фэн Синь для верности позвонил ему еще несколько раз. Тишина. Молчание значит отсутствие слов. Отсутствие мыслей, которые можно облечь в слова. Будем действовать исходя из того, что все очень и очень плохо. А значит, паниковать не время и не место. Паника — это для катастроф мелкого и среднего масштаба. Для школьных любовных драм и плохих оценок на контрольных. Когда случается что-то по-настоящему серьезное, время на переживания — это роскошь, которую нельзя себе позволить. Торопливым толчком открывая большую двустворчатую дверь, часть его сознания подметила, что Му Цин не просто так стоял у проектора. Он выступал первым и Фэн Синь убежал, как только увидел, что он готов начать. Что ж, с этим он разберется позже. Фэн Синь был прав. Все было очень и очень плохо. Он перепрыгивал с одной ветки метро на другую, словно был птицей, принимающей стимуляторы. Вселенная была не на его стороне. Авария — до смешного глупое стечение обстоятельств. Светофор было не видно из-за большегруза, водитель другой машины отвлекся на смс. Авария — до скрывающегося голоса глупое стечение обстоятельств, которое лишило Се Ляня родителей. И его, в общем-то, тоже. Ссоры с Му Цином и школьные проекты на этом фоне представлялись столь незначительными, что не стоили и крупицы их внимания. Единогласное решение позвонить Му Цину и все ему рассказать обернулось неудачей. Трубку он не брал. И в школе больше не появлялся. Фэн Синь даже думал съездить к нему в Миюнь, но опасался оставлять Се Ляня одного. Видимо Вселенная действительно была не на их стороне. . . . «Поезд прибывает на станцию Чаоян, просим пассажиров не забывать свои вещи в вагоне». Фэн Синь слышит эхо механического голоса, что гладит его по ушным раковинам, не проникая в мозг. Двери закрываются. Черт, это же была его станция. Он встает около двери и, нервно переминаясь с ноги на ногу, ждет следующей. Выходит. Быстро перебегает на другую сторону. Едет обратно. И так же опаздывает, и как только угораздило? В мыслях, подобных темному лесу, легко потеряться. В следующий раз стоит захватить фонарик и ружье, мало ли чего там встретить можно. Вдруг, в конце концов, медведи? Воспоминание оставляет после себя горький вкус прокисшего молока. Это оно и делало все эти годы. Кисло. Приходило в негодность на самой дальней полке. Сейчас, все кажется почти смешным. Его ошибки горят неоновыми буквами в глубокой ночи. Стыд. Кажется, что он никуда не делся. Просто замаскировался, паразитическим червем прогрыз себе путь прямо в желудок и остался там. Невидимый. В тепле и уюте. Впервые встретив Му Цина месяц назад, он действовал ощущениями. Предательство было самым ярким. Нежелание принять его помощь, уход без объяснения причин также занимали почетное место в списке. «Поезд прибывает на станцию Чаоян, просим пассажиров не забывать свои вещи в вагоне». Он протискивается в едва открывшуюся дверь. Не хватало еще проехать станцию и во второй раз. На улице уже темно. В районе, что обычно гудит машинами и разговорами — стоит тишина. Не полная, а такая, что кажется, будто кто-то просто убавил у города громкость. Редкий курьер проносится на электробайке, женщина в шубе ловит такси, и кто-то из окна громко зовёт кошку. Всё остальное — фон, нарушаемый лишь редким звуком шелеста шин по никогда не высыхающему асфальту. Сверху нависают стеклянные башни — странно красивые. Он поднимает голову и смотрит на верхние этажи, приветственно светящиеся теплым светом. Где-то там на сотых этажах, кто-то подобный ему, обязательно смотрит вниз, рассуждая о совершениях прошлого года. О резолюциях и старых вещах, что необходимо выбросить, чтобы войти в следующий без сожалений. У входов в кафе и магазины — таблички «Закрыто до 2 января» и пластиковые ёлки с поблёкшей мишурой. Несколько неоновых вывесок продолжают мигать, заманивая внутрь призраков с пустой улицы. Пакет с фотоальбомом больно бьет его по ноге при каждом шаге. Черт, а подарки-то он не упаковал. Сейчас предпринимать что-то уже не вариант, он и так опаздывает почти на час. Ветер больше не забирается к нему под воротник. Он кружится совсем рядом, недовольно бурчит, касаясь замерзших пальцев, что сжимают пакеты. Теперь летящие потоки воздуха не могут передохнуть на его теплом теле. Не могут коснуться его. И это необъяснимо грустно. Фэн Синь останавливается у перекрёстка. Светофор застрял на жёлтом. Никто не едет. Можно просто идти — но он упорно стоит на месте, ожидая зеленого сигнала. Всё вокруг красивое. Современно-холодное. Стеклянные фасады отражают его фигуру, пакеты, куртку, тяжёлую походку. Он выглядит как человек, который тащит что-то нужное и полезное; но на самом деле в пакетах — груз прошлого, который никак нельзя оставить позади. И это глупо. Сколько они не виделись? Шесть? Семь лет? Если бы у Фэн Синя был ребенок, то он бы уже пошел в школу. Воспоминание кажется чужим. Подкинутым. Внедренным в его подсознание как в фильме «Начало». Он вовсе не стал другим человеком. Му Цин, скорее всего, так же остался прежним. Но они выросли. Прошли через многое. Когда он впервые встретился с ним, в нем горела злость. Но она принадлежала кому-то другому, тому Фэн Синю из прошлого, который смотрел на грязную плитку в школьном туалете и думал, что эта презентация — самое важное, что случалось с ним за многие годы. Му Цин поступил неверно. Плохо и даже мерзко. Но разве он сам поступил лучше? Если бы его спросили, о чем он больше всего жалеет в жизни, что бы он ответил? Наверное, это именно то, что нужно оставить позади. Наверное, там позади ему и самое место. Лифт прозрачный и светлый. Один из тех, что ставят в торговых центрах, чтобы во время поездки ты мог насладиться красотами еще не посещенных магазинов. Он отрывает взгляд от застывшего в предвкушении города. Сбоку зеркало. Приглаживает взъерошенные волосы, избегая собственных глаз. Наверное, боится расстерять приобретенную решимость начать все с чистого листа. Наверное, боится, что прошлое догонит его и попросит остаться с ним еще ненадолго. Будто шести лет недостаточно. Будто ненавидеть человека, который тогда нравился ему, более правильно, чем наконец дышать полной грудью. Лестничная площадка. Он сворачивает дважды налево и чуть проходит вперед. Единственный выход из лабиринта — вернуться тем же путем. Он выдыхает и звонит в звонок.