Быть добрее

Grad! ent «Я люблю тебя»

Как же ты не поймёшь, я не боюсь смерти, нет

Во мне кипит багровых озёр кровь, они полны скорби

Я прожил сотни лет в здесь в плену

Написал тонны писем огню

В каждой строчке по три слова: «Я ненавижу тебя»

Гордость моя по жизни — броня

Я вдыхаю, металлом звеня

Но, может, завтра ты снова полюбишь меня

— Приветик! — Лицо Ши Цинсюаня светится привычной радостью, — заходи, заходи! Мы только тебя и ждем! Ого, ты куртку новую купил? Красивая! Бордовый сейчас — цвет сезона! Ой как у тебя подарков много! Ребята, Фэн Синь пришел! Его вместе с пакетами втаскивают внутрь и сразу же душат в объятиях. Фэн Синь старается концентрироваться на болтовне Ши Цинсюаня и одновременно с этим не задохнуться. Он снова в дорогом традиционном наряде. Словно его пригласили не на дружескую встречу, а на пир императорской эпохи. Легкая ткань обнимает его складками, подстраиваясь под изгибы тела. Длинная накидка напоминает свисающие за ненадобностью крылья лесной нимфы. По подолу и рукавам бегут вышитые золотом рыбки, которые ласкаются в свете теплой лампы, подставляя под рассеянные лучи то один, то другой бок. Волосы собраны в сложную прическу с множеством шпилек с подвесками, которые бренчат при каждом резком движении. Хуманизация капкейка. Из какой-нибудь неприлично дорогой пекарни в богатом районе. Надо было выкурить еще одну сигарету у подъезда. — Привет, рад, что ты доехал! Давай помогу с пакетами, — Се Лянь с мягкой улыбкой трогает его за плечо и, не дожидаясь ответа, забирает пакеты из рук. На Се Ляне белая футболка, вязаная жилетка с яркими подсолнухами, широкие светлые брюки и пушистые тапочки. Его гардероб не слишком изменился с годами: он всегда ценил комфорт, простоту. Большинство его вещей свободные и мягкие, как любимый с детства плед или запах свежеиспеченного хлеба. Даже чудно, что он совершенно не умеет готовить. — Снова пробки в метро? — Хуа Чэн облокачивается на дверной проем и блаженно скалится в его сторону. Хуа Чэн тоже расстарался. Обтягивающая футболка, что подчеркивает каждую мышцу. Вязаная сетка сверху, чтобы слегка прикрыться. Выглядит она как что-то среднее между тем, что можно купить в магазине рыболовных снастей, содрать с бомжа или, заплатив уйму денег, урвать в брендовом магазине. — Извини уж, долго думал, что тебе подарить. Трупы котят кончились, пришлось импровизировать. — Где котята? — Ши Цинсюань тут же убирает руки, ощупывающие его новую куртку, — у меня на них аллергия! — Все в порядке, он сказал, что они закончились. Се Лянь разрешил курить на балконе. Угостишь меня? Я оставил пачку дома. — Хэ Сюань тихо выплывает из комнаты и слегка машет ему рукой. Вот посмотришь на него и в жизни не скажешь, что он высококлассный юрист с шестизначной зарплатой. Кольцо в брови, что вытаскивается перед важными встречами. Гигантский ремень с заклепками, черные рваные джинсы, короткая футболка с рок-группой, которая может вполне заслуженно называться кроп-топом. И миллиард цепей, висящих на каждом свободном участке тела. Видимо чтобы Ши Цинсюаню руки связывать. И ноги. И рот, по возможности. — Ага, сейчас только разденусь и сумки поставлю. — А на балконе холодно, иди в куртке, а то заболеешь. Я выходил с Хэ-сюном, пришлось в плед заматываться. — Да не холодно мне, что ж такое-то. — Вау, какой горячий мужчина, — тянет Хуа Чэн, придирчиво осматривая его с ног до головы, — будешь умирать, даже не вздумай просить меня покормить тебя с ложечки. — Ты мне в суп яда нальешь. — Да разве я могу? — вскидывает руки, притворно оскорбившись, — максимум плюну. — А у тебя слюна разве не ядовитая? Хуа Чэн смеется и притягивает к себе вернувшегося с кухни Се Ляня. Тот улыбается, встает на носочки и что-то шепчет ему на ухо. Хуа Чэн, смотрит ему в глаза и кивает. — Ну и что вы в дверях застряли? Му Цин хмурится. Бросает на него взгляд, и Фэн Синь ловит его всего на секунду. Темное пятно на фоне светлой комнаты. Каждый сантиметр отливающей перламутром кожи надежно скрыт от посторонних глаз длинными рукавами, воротом водолазки, что робко коснется подбородка, если повернуть голову. Классические брюки стягивают талию тонким черным ремнем. Черный наряд, черные волосы, черные глаза, чернота под собственными веками каждый раз, когда пытаешься сморгнуть наваждение. Он был безлунной ночью на морском берегу: одновременно манящим и таящим в себе травмы, несовместимые с жизнью. Глубоководных чудовищ и прекрасных сирен. Глубоко ли здесь? Единственный способ узнать — ступить в непроницаемую воду, что неотделима от горизонта. Он всегда носил черное, будто желая прятаться в тени или стать тенью, но черный шел ему самым неестественным из всех возможных образов. Он втягивал в себя свет электрических ламп, возвращая его отблеском бледной кожи. А может он вовсе был вампиром, что был обращен еще тогда, во времена славных героев, мудрых императоров, войн и великих подвигов, и просто застрял здесь с простыми смертными в результате какого-то недопонимания. Словно змея, что решила застыть в шаге от смертельного укуса в шею, его плечо оплетал кожаный ремень, похожий на полицейскую кобуру. Вот только ни пистолета ни ножа там не было. Его оружием были вставленные в уши длинные серебряные серьги. Вытянутые иглы с россыпью мелких камней смотрели на него, осуждая за невозможность отвести от них взгляд. Луна в ночи. Красная тряпка для быка, что летит на полной скорости. Небольшие стрелки делали взгляд хищным, но сам он смотрелся почти растерянным или смущенным. Ему было некомфортно в молчании, растянутым между ними тончайшими острыми нитями: такими, что отвернуть голову значило нанести другому тяжелую рану. Дискомфорт рос с каждой секундой, смертельные нити сплетались в косы, которые создавали сложную прическу, наподобие той, что носил Ши Цинсюань. Фэн Синю вдруг становится неловко. Он обвиняет новую куртку во вспыхнувших щеках и тепле, что царапает тело. — Привет, — говорит Фэн Синь, все также ощупывая его глазами, как завороженный. — Привет? — Му Цин слегка мнется, но не отворачивается. — Ребята, здесь же дети, снимите комнату, — Хуа Чэн прыскает, — пойдемте, давайте-давайте, — он машет на них, словно загоняет гусей в клетку. Фэн Синь идет. Сначала, конечно же, курить. Хэ Сюань накидывает легкий пиджак поверх своего наряда заправской альтушки и пропускает его на балкон. Он втягивает дым в легкие, пока те не начинают протестующе ныть. Ну же, еще немного смертельного яда, что вот-вот побежит по венам, успокаивая расшалившиеся нервы. Возможно, эффект имел вовсе не никотин, а ритуал, что повторяешь из раза в раз. — Слушай, а как вы с Ши Цинсюанем вообще сошлись? Вы же ну… — вдруг спрашивает Фэн Синь, делая неопределенный жест руками. Мысль он не заканчивает, потому что понятия не имеет чем стоит её закончить. Они, ну… Разные? Странные? Выглядят так, будто бы вообще никогда не могли бы друг с другом заговорить? Хэ Сюань держит секундную паузу, но отвечает, будто бы совсем не удивившись. — Я его украл, — говорит с серьезным лицом, потом смотрит на Фэн Синя, который скептически поднимает бровь. — Хорошо, это он меня украл. Просто однажды ко мне прицепился и все. — Как собака дворовая что ли? Он кивает. — В целом, я сначала примерно также отреагировал. Пытался даже специально его избегать, но он оказался на удивление настойчивым, — он хмыкает, будто вспомнив что-то смешное. — Знаешь, это было похоже на то, как кто-то говорит «теперь это мое» и тебя самого как-то даже и не спрашивают. — И тебе такое понравилось? Город действительно выглядит странно, будто видишь его на картине или на экране смартфона. Маленькие огоньки человеческих жилищ привлекают внимание по отдельности, но вместе сливаются в неопределенный свет города, такой, будто смотришь ни на дома, а на далекие звёзды. — Да. Даже очень. Было ощущение, что он увидел во мне что-то, чего я сам в себе не видел. Я мог отмахиваться от него, даже говорить что-то обидное, но он все равно каждый раз оставался, чтобы со мной пообедать. Он отчего-то был так во мне уверен, как я никогда не был уверен в себе сам. — Похоже на сталкера какого-то. — Да нет, границы он никогда не нарушал. Уверен, что если бы я сказал ему отстать со всей серьезностью, то он бы и это принял. Но пока я оценивал разрушительность явления по имени «Ши Цинсюань», он сидел со мной поздними ночами перед экзаменами, приносил мне какие-то ужасно сладкие булки и рассказывал как прошел его день, даже если в ответ я просто кивал. Оказалось, что его общество весьма приятное. И строить из себя ничего не нужно. — И что? Терпишь его до сих пор? — Так ты следи за словами-то. Он, конечно, надоедливый, но теперь я плохо представляю, как просыпаться без его бормотания. К тому же его очень приятно баловать. Он сам может купить себе все что угодно, но радуется как ребенок даже если просто угостить его кофе. Он был со мной добрым, наверное, это лучшее слово. А люди весьма редко со мной добрые. И это очень ценно. Хэ Сюань говорит спокойно. Даже как-то отвлеченно, будто вовсе не о самом себе. Это Фэн Синю в нем очень нравится. Ты задаешь прямой вопрос и тут же получаешь прямой ответ, без обиняков и только экстрасенсам понятных намеков. Он даже шутит с абсолютно ровным лицом. — Добрым? Что ты имеешь в виду? — Ну знаешь, он относился к моим бзикам с пониманием. Не думал, что я плохой человек, а просто принимал их как данность. Не обижался на меня, если я молчал, больше, чем говорил. Выполнял обещания. Всегда был последовательным и даже надежным. Смешно звучит в его контексте, да? — И ты его за это любишь? — Да. Очень. Но не только за это, конечно. Его терпение просто позволило мне увидеть, что он стоит того, чтобы вести себя не как мудак. С ним на самом деле очень легко и даже временами весело. — Понятно. — Му Цин тоже очень хороший, если ты об этом. — Я не об этом. — Конечно. — Да и ты откуда знаешь? Вы же не общались никогда. Фэн Синь смотрит вниз и видит шевелящуюся массу, что увеличивается с каждой секундой. Видимо, группа друзей, что решила встретить Новый год на улице, ожидает опоздавших, которые едва прибегая, тут же начинают рассыпаться в поклонах. Они тоже думали, стоит ли появляться? Что оставить в прошлом, чтобы обеспечить себе светлое будущее? — По человеку же сразу видно, хороший он или нет. Пока тебя не было, он помогал накрывать на стол, хотя Се Лянь и пытался усадить его на место. Вытер сок с ковра, который Ши Цинсюань пролил. Внимательно выслушал его историю о новом дизайн проекте, которую я слышал уже раз шесть, и могу точно сказать, что полный рассказ занимает от двадцати трех до тридцати минут. Даже вопросы уточняющие ему позадавал. Ши Цинсюань ему доверяет, значит, и я тоже. — Меня вот он никогда не слушает. — А ты часто с ним разговариваешь? — Ну… — Фэн Синь проводит замерзшей рукой по отросшему на затылке ежику волос. — Так и откуда ты знаешь? — Да мы со школы знакомы… — Ага, Се Лянь рассказывал. Говорил, что там был какой-то конфликт. Он извинился перед Му Цином и после они продолжили общаться. — Извинился? — А что, не надо было? — Да я уж и сам не знаю. Пойдем, а, — говорит Хэ Сюань, — прерывая попытки Фэн Синя решить эту философскую дилемму, — там Ши Цинсюань один на один с бутылкой шампанского, пора спасать бутылку. Едва Фэн Синь открывает балконную дверь, и звуки комнаты опускаются на него сплошной стеной. Ши Цинсюань все же справился с шампанским и сейчас весело вертит полупустой бутылкой во все стороны. Слегка румяный, он что-то с чувством рассказывает Хуа Чэну, который сидит на корточках рядом с Се Лянем и изредка кивает. — Ребята, а давайте сыграем в Правду или Действие? — говорит он, таща Хэ Сюаня за руку. Тот садится рядом и вставляет ему в прическу выпавшую шпильку, легко касаясь головы. Ши Цинсюань подставляется под прикосновение и придвигается ближе. Фэн Синь смотрит на них, переводит взгляд на приклеенных друг к другу Хуа Чэна с Се Лянем и думает только об одном: «Как же он, сука, завидует». Аж самому тошно. Эти неразлучники вгоняют его в глубокую тоску о чем-то, о чем он обычно не думает. У него были отношения в университете. Наверное, он даже её любил. Наверное, она его тоже. Наверное, так отношения и должны выглядеть. Спокойные, предсказуемые, тихие, как стоячая гавань. Когда они расстались, он не почувствовал практически ничего, лишь легкое разочарование. Не грусть, не тоску, что простреливает сердце мелкой пулеметной очередью, ни злость. Просто разочарование. «Жаль, что ничего не вышло» — подумал он. Жаль, что засыпать теперь одному. Жаль. В итоге он садится на корточки рядом с Му Цином, потому что а куда ему еще садиться? В угол совсем одному и тихо плакать, повернувшись к дорогим дизайнерским обоям? Тот почти невидимо вздрагивает, не ожидая, что он его потревожит. — Для такого мне нужно сначала выпить, — вместо комментариев о выборе места говорит Фэн Синь. — Пожалуй, и мне, — голос Му Цина тихий и бархатный. Не низкий и не высокий, не шепот, но и не крик. Он немного растягивает слова, словно ему лениво произносить их целиком. Легкое эхо, которое отскакивает от стен католического собора. Мурчание кота. Или рык зверя. Каждый раз, когда он говорил в комнате полной людей, это звучало как звон монеты в ящике для подношений в оглушающей тишине храма ранним утром. Все всегда замолкали и оборачивались. Сейчас Се Лянь просто отвечает: — Конечно. Что ты будешь? — Пожалуй, бокал вина. Красного. Такое есть? — Да, сейчас принесу. — Не волнуйся, гэгэ, я сам схожу. Думаю, все что-то будут. Слушаю ваши заказы. Все называют свои напитки, Хуа Чэн кивает и уходит на кухню. Через пару минут он возвращается с большим блестящим подносом с алкоголем и кусочками пиццы. Фэн Синь просит налить себе виски. Того, который он пару часов назад купил в подарок Хуа Чэну. Тот смеется, но наливает. Фэн Синь ест пару кусочков пиццы, чтобы не сдохнуть от голода. Думает о том, чтобы попросить еще один стакан, смотрит на Му Цина, который по глоточку цедит свое похожее на кровь вино в изящном бокале. Ну точно вампир. И как ему только не жарко в своем наряде сексуальной монашки? Му Цин сидит, прислонившись к стене, и внимательно слушает рассказ Се Ляня о работе. По больше части молчит, лишь изредка добавляя вовсе не едкие комментарии. Каждый раз, когда он решает смочить губы вином, что никак не заканчивается, он приподнимается на локтях, напрягая обтянутые плотной тканью мышцы живота. Сережки чуть вздрагивают, иногда цепляют высокий ворот, и, путаясь в нем, застывают где-то в районе шеи. Фэн Синь сглатывает. Идет на кухню, и вместо того, чтобы налить себе новый бокал, берет с собой всю бутылку. Доходит до двери, разворачивается и прихватывает с собой еще и бутылку кровавого вина. — Давайте сыграем, — говорит он, ща уверенный, что играть точно нельзя. — Ура, давайте-давайте! Я объясню вам правила! — Да мы, вроде, их знаем, — говорит Се Лянь, — и я тоже не против сыграть. — Ой, а я придумал, как играть в нее немного интереснее! — Ши Цинсюань елозит на своем месте, размахивает руками и наверняка больно задевает Хэ Сюаня локтем. Тот с невозмутимым лицом потирает место удара и придерживает Ши Цинсюаня за плечи. — И что же ты придумал? — спрашивает Се Лянь между глотками. Он тоже цедит свой напиток, словно решил растянуть один стакан на весь вечер. — Смотрите-смотрите. Те, кто задают вопросы, идут по порядку, и они могу выбрать любого человека, к которому хотят обращаться. Ты спрашиваешь «правда или действие», человек выбирает. Ты задаешь вопрос или даешь задание, но если человек не хочет отвечать или выполнять что-то, то он может вместо этого выпить рюмку… что это, кстати? — он указывает на бутылку в руках Фэн Синя, — о, виски, в целом подойдет. Второй раз то же самое спрашивать или загадывать нельзя. Можно выпить рюмку на «правде», взамен получить «действие», и если и его делать не хочешь, то снова выпить и пропустить ход. — Так же ведь намного легче играть, — говорит Хуа Чэн. — А вот и нет. Люди всегда могут соврать на правде или не до конца выполнить действие, и мы не можем принудить их играть по правилам. А так, за невыполнение заданий есть кара — можно здорово напиться! — Ты плохо на него влияешь, — говорит Хуа Чэн, обращаясь к Хэ Сюаню. — Нет. Это он на меня хорошо влияет, — отвечает он и гладит Ши Цинсюаня по голове. — Думаю, это будет интересно, — говорит Се Лянь, пряча улыбку за стаканом сока с чем-то еще, — давайте попробуем. — Гэгэ, ты уверен? — Конечно, сегодня же праздник, — отвечает он, — тем более, если что, я в надежных руках. Хуа Чэн легко целует его в висок. Фэн Синь желает выпить бутылку залпом, не дожидаясь никакой игры. Наливает себе половину стакана. Му Цин хмурится и проводит рукой по своей портупее. — Хорошо. Видимо, придется выполнить все ваши великие и ужасные задания, — говорит он, чуть ухмыляясь. Фэн Синь старается смотреть прямо. Он тоже кивает Ши Цинсюаню. Игра начинается. Ши Цинсюань довольно пританцовывает в позе лотоса, Хэ Сюань смотрит без интереса, Хуа Чэн и Се Лянь двусмысленно переглядываются и хихикают. А Му Цин… На Му Цина он больше не смотрит. Честь выбрать того, кто начнет, отдается рандомайзеру на телефоне. — О, Хэ-сюн ты первый! — Ши Цинюсань так доволен, словно тот первый в очереди на раздачу бесплатного жилья, а не в глупой детской игре, — спрашивай. — Хуа Чэн, правда или действие? — его тон ровный. — Действие, — отвечает, слегка усмехаясь, — начнем с чего-то эпичного. — Покажи всем свой альбом с рисунками. Веселая ухмылка слезает с его лица. Плывет, словно воск при пожаре на скульптуре из музея Мадам Тюссо. Се Лянь тут же ловит его настроение и удивленно заглядывает ему в глаза. — Сань Лан, ты рисуешь? — спрашивает он, немного встревоженный. — Хэ Сюань, ты ебаная сука, — голосом, что весит целую тонну. — Не благодари. — О-о-о, отлично, Хэ-сюн! Давай, покажи-покажи. — Ты за это еще ответишь, — говорит он, наконец-то перестав скалится. А то Фэн Синь уже было думал, что его действительно так заклинило. Хотя, надо признать, такой Хуа Чэн пугает его еще сильнее. — Ага, десять раз, — говорит Хэ Сюань также бесцветно. Хуа Чэн фыркает. Идет в спальню, долго и громко копошится где-то под кроватью и возвращается со старым и потрепанным скетчбуком. Пытается вновь натянуть на лицо маску безразличия, но она слишком маленькая по размеру, налезает не полностью. Взгляды в пол и легкая дрожь в голосе. Небеса, да что там такое? — Это было еще в школе, окей? Се Лянь как-то спас меня, это вы знаете. Старшие ребята со школы пытались столкнуть меня с моста, а он затащил обратно. Ну и в общем, я потом еще несколько раз приходил в школу, где он учился. Ничего крипового, просто рисунки. Он кладет потрепанную скетчбук на пол, рядом с пиццей и отворачивается. Отходит в дальний угол. — Я полистаю? — говорит Се Лянь, оставляя альбом лежать там, где её могут видеть все присутствующие. — Давай, раз Хэ Сюань приказал, — говорит Хуа Чэн, смотря в стену. В альбоме оказываются рисунки Се Ляня. Много. Слишком много, чтобы считать это нормальным. Зарисовки, полноценные работы, выполненные в цвете: карандашами, акварелью, акрилом и еще небеса знают чем. Зарисовки доминируют. Се Лянь около школьных ворот. Се Лянь в кофейне рядом со школой пьет горячий какао. Се Лянь на школьном дворе ест сэндвич. Фэн Синь даже пару раз улавливает собственный силует рядом. Бля, зря он шутил про фотоальбом и использование его как алтаря. Уже, выходит, пройденный этап. Это одновременно мило и жутко страшно. Похоже на записки антрополога о поведении вождя дикого и удаленного от цивилизации племени. Или заметки частного детектива. Семь тридцать две, объект читает книжку и ест вчерашний рис. Они сделаны умело, даже красиво, но Фэн Синь не может вдоволь насладиться его мастерством. — Это… — начинает он, не зная как продолжить. — Очень мило! — говорит Се Лянь, сияя, как новогодняя елка, — почему ты раньше мне не показывал? М-да, ну… наверное, главное, чтобы тебе нравилось? — заканчивает Фэн Синь, все еще пребывая в некотором шоке. — Гэгэ нравится? — Хуа Чэн все еще мнется в углу комнаты. — Очень! Я могу потом забрать себе парочку? — Конечно, — говорит он, возвращая утерянную улыбку на место. Фэн Синь допивает то, что осталось в стакане. — Он немного сумасшедший, как считаешь? — он поворачивается и вполголоса обращается к Му Цину. Видимо по привычке. Видимо, потому, что Хэ Сюань находится на другой стороне комнаты и слишком занят рассматриванием одной из висюлек на платье Ши Цинсюаня. Му Цин мнется перед тем, как ответить. Замирает, будто вновь не ожидал, что он заговорит с ним. — Пожалуй, — отвечает, впервые с начала вечера смотря Фэн Синю в лицо. Фэн Синь тут же вспоминает, что волосы у него небрежно торчат в разные стороны, а тонкий хлопковый свитер с утюгом и вовсе ни разу в жизни не виделся. — Мне всегда казалось, что он похож на сталкера, но Се Ляня будто приворожили. Может, нам стоит вмешаться? Му Цин выглядит еще более удивленным, чем до этого. — По-моему, он вполне счастлив, — отвечает он после паузы. — Но это странно, — Фэн Синь не унимается. Он чувствует острую необходимость в продолжении этого «недоразговора», хотя и понимает, что обсуждать тут больше нечего. — Тебе просто слабо сделать что-то подобное для того, кто тебе нравится, — Му Цин ухмыляется. Привычно. Так же, как делал в школе. Также, словно подначивает его во времена, когда все было понятно и просто. У Фэн Синя щемит в груди. Весь месяц отсутствия разговоров и бесконечного копания в грязном белье прошедших дней разом сваливаются на него и придавливают к полу. «Я так скучал, ” — думает он, боясь, что если продолжить смотреть ему в глаза, то слова сами выпрыгнут из его рта и он будет бессилен в попытках их остановить. Почему-то это кажется таким важным. Таким необходимым. Как сигарета после долгого дня. Глоток воды после марафона. Горячий душ после ноябрьского дождя. — Я бы сделал что-то менее стремное, — он давится словами, что бурлят в горле. — Что, например? С фантазией у тебя всегда было туговато, — он тянет слова на речитатив и чуть приподнимает уголок рта. «Говори» — думает Фэн Синь. Ты только говори. Не важно что. Не важно как. Можешь хоть десять раз сказать, что у меня нет фантазии или обложить меня трехэтажным. Ты только не замолкай. — Вообще-то я очень романтичный. — Да? И что же, по твоему мнению, вершина романтики? Купить объекту привязанности куриный шашлычок? — Он вкусный, вообще-то, — отвечает Фэн Синь почти обиженно. Му Цин прыскает. Му Цин что? Фэн Синь замирает. Наверняка с распахнутыми глазами и глупо открытым ртом. Как выпотрошенная рыба на ночном рынке. Му Цин тут же прикрывает губы рукой и отворачивается. «Еще!» — орет кто-то или что-то в его слегка отяжелевшей голове. Что сделать, чтобы он улыбнулся? А рассмеялся в голос? Что сделать? — Налить тебе еще вина? Я принес с кухни бутылку, — говорит Фэн Синь, ощупывая его профиль и вновь натыкаясь на сережки. — Давай, — говорит он, обращаясь к стене. Фэн Синь осторожно берет его стакан в руки, и наливает бордовую жидкость почти до краев. — Кстати, а почему у вас нет елки? — спрашивает Фэн Синь, прерывая поток восхваления творчества Хуа Чэна. — Ну… — Се Лянь отрывается от рассматривания рисунков, — елка-то есть, но мы решили ее не ставить… — Почему? — Я случайно уронил коробку с игрушками, а новые бы не успели приехать, — говорит он чуть краснея, — давайте играть дальше? — Его попытка бегства срабатывает и все возвращаются к игре. — Что ж, ну раз теперь моя очередь, — Хуа Чэн окидывает всех взглядом, выбирая, в чьё уязвимое место потыкать палкой, — Хэ Сюань, правда или действие? — Правда. — Расскажи в красках, что тебе нравится в каждом из здесь присутствующих. И не забудь про меня. — Я тебя ненавижу, ты в курсе? — Это же замечательное задание, Хэ-сон! — Ши Цинсюань вертится вокруг своей оси. — Действительно, зачем так грубо Хэ-сюн, это же замечательное задание, — Хуа Чэн вновь улыбается. Крайне недобро. Хэ Сюань в целом говорит мало, а уж приятного он говорит примерно никогда. Высшая похвала в его исполнении — это то, что он не съебался с мероприятия в первые тридцать секунд. Или что он вообще туда пришел. Фэн Синь не уверен, что он когда-либо говорит что-то милое даже Ши Цинсюаню. — Ши Цинсюань красивый и добрый. Се Лянь умеет слушать. На Фэн Синя можно положится. Му Цин заботливый. Хуа Чэн целеустремленный. Му Цин что? Сегодня после слова «Му Цин» его мозг видимо переходит в режим «не беспокоить». — Ах ты сука, — Хуа Чэн смеется в голос. — Засчитано. Я действительно целеустремленный, — он обнимает Се Ляня за плечи, притягивая для поцелуя. — О, Хэ-сюн, это так мило! Так тебе нравится мои наряды? — Да. И ты в них. — Я так рад! — Ши Цинсюань почти плачет. «Какой ужас», — думает Фэн Синь. Нужно сделать себе пометку хотя бы иногда говорить людям приятные вещи, а то они будут рыдать потом от слова «красивый» сказанного самым нейтральным из всех возможных тонов. Отмотаем-ка эту интеракцию на десять секунд назад. Му Цин заботливый? Это с хуя ли? Да и откуда ему знать? Они с ним даже не разговаривали. Вроде Фэн Синь решил покончить с прошлым. Вроде Хэ Сюань сказал, что Му Цин успел подружиться с Ши Цинсюанем. Но Му Цин и «заботливый» в одном предложении звучат как предложение руки и сердца от марсианина. Вроде и не совсем невозможно, а вроде — чего нахуй? — Так, теперь я. Ши Цинсюань, правда или действие? — говорит Се Лянь. — Правда! — Расскажи какой-нибудь свой секрет. — Ох, — он накручивает на палец одну из своих звенящих висюлек, — мой брат помог мне с поступлением в университет. Мне не хватило пары баллов, но потом мне пришло письмо о зачислении. Я очень обрадовался, решил, что их тронуло мое мотивационное письмо. И только в этом году брат сказал, что заплатил им. С тех пор мне очень стыдно, вдруг я забрал чье-то место. — Ого, — Хуа Чэн присвистывает. — Ты ничего не знал об этом? — Хэ Сюань внимательно смотрит на него. — Нет-нет-нет! — он активно трясет головой, — если бы я знал, то не пошел бы в этот университет! Или пошел бы на другое направление! Я вовсе не хотел занимать чье-то место! — Ши Цинсюаню выглядит потерянным и хватает руку Хэ Сюаня на ощупь. Хэ Сюань принимает прикосновение. — Не волнуйся. Если ты не знал, то это не твоя вина. Уверен, что все и для всех сложилось именно так, как должно быть. Ши Цинсюань притягивает его руку ближе. — Фэн Синь, теперь твоя очередь, — говорит Се Лянь, чуть смутившись от того, что его задание вытащило на свет совсем не тот секрет, который ожидаешь на подобных играх. — Ох, да, теперь я. Он наливает себе выпить и делает крупный глоток. — Му Цин, правда или действие? — Правда. — О чем ты больше всего жалеешь в жизни? Вопрос крутится в его голове столько часов, что выскальзывает из пальцев. — Я не стану отвечать, — говорит он, поджимая губы. Фэн Синь понимает, что только что лишился возможности на непринужденную беседу. Это злит. Вечно с ним так. Вечно нужно подбирать слова, подбирать действия, подбирать мысли. Словно он пытается поймать большую и пугливую цаплю. Он идет вперед, и всплеск от его мягкого шага разносится на всю округу. Птица взмахивает крыльями и улетает. Он караулит её на этом же самом месте еще несколько часов и вновь предпринимает попытку. Пытается выманить её угощением, уговаривает, словно ребенка, старается не касаться воды, старается уже стоять в воде и ходить, царапая сапогами илистое дно. Но каждый раз цапля взмахивает крыльями, недовольно крутит длинным клювом и истошно кричит. Он хочет поймать её просто для того, чтобы доказать себе, что все уже сделанное — не зря. Что он будет с ней добрым. Что он построит ей чертов пруд, настолько большой и прекрасный, что ей не захочется улетать. Будет ловить ей самых вкусных жучков и рыбок. Ты только позволь. Покорись. Дай о себе позаботиться. И перестань сводить меня с ума. — У-у-у, тогда ты пьешь, — Ши Цинсюань явно рад, — и тебе достается действие. — Да, я слушал правила. Хорошо. Ши Цинсюань вскакивает с места и элегантным жестом выхватывает у Фэн Синя бутылку. Разворачивается в сторону кухни, а потом вдруг широко улыбается и выхватывает у Фэн Синя его стакан. Чуть доливает туда жидкости цвета жженого сахара, которая пропускает через себя свет. Довольный своей работой, протягивает Му Цину. — А чистого стакана не найдется? — он презрительно кривится. — А от меня грязный, что ли? — Вы же друзья со школы, не подумал, что тебе будет противно. — Блять. Давай уже сюда. Он осушает стакан одним глотком и морщится. Потом начинает кашлять. — Ну и пойло, — говорит он, запивая виски соком с чем-то, который успевает протянуть Се Лянь. — Ты виски обычно не пьешь? — спрашивает удивленный Ши Цинсюань. — Я вообще, блять, обычно не пью. Он еще раз морщится и садится на место, испытующе глядя на Фэн Синя. — Ну? И давай что-то получше, чем в первый раз. Фэн Синь смотрит на него в ответ. Оценивает взглядом, насколько его шаг легкий и насколько цапля успела к нему привыкнуть. Он касается взглядом его лица, одежды, что, слившись с фигурой, кажется частью его самого. Неизменную челку и высокий хвост, украшенный хлипкой на вид серебряной заколкой. Подумать он не успевает, мысль сваливается с языка и падает в его раскрытые ладони. — Распусти волосы. — Ты хоть представляешь, сколько времени… забудь, ты не представляешь, — он недовольно фыркает, но тянет руку к резной заколке, — хорошо. Его движения чуть резкие. Чуть прерывающиеся, будто он не до конца уверен, торопиться ему или, наоборот, замедлиться. Волосы падают на его плечи водопадом. Нет, не водопадом, вовсе не так. Тяжелые и густые, они похожи на громадного кита, что по ошибке попал в сеть для мелкой рыбешки. Они падают покрывалом. Закрываются крышкой ловушки для диких лисиц. Бьют в лицо шквальным ветром. Большой волной. Фэн Синь помнит их тяжесть в своих руках. Му Цин сидит в позе лотоса, и они почти достают ему до колен. Чуть вьются на концах. Челка больше не выглядит как попытка спрятать глаза, она — часть прически, что течет крупной рябью по плечам, груди и спине. Они кажутся еще чернее, чем собранные в хвост. Они не отражают свет, они — черные щупальца морского чудовища, что почему-то решило стать домашним. Почему-то решило поселится на голове этого невыносимого человека и затаскивать в свою непроглядную тьму всех потерявших бдительность путников. — Красиво, — говорит Фэн Синь, потому что не сказать просто не может. — Да-да, Цин-ер, почему ты никогда их так не носишь? Такие волосы чудесные, нельзя их прятать! — говорит Ши Цинсюань. — Как по мне, похож на ту девушку из звонка, — говорит Хуа Чэн, за что сразу же получает от Се Ляня осуждающий взгляд. — Му Цин, тебе очень идет, — говорит Се Лянь, — жаль, свои я отрезал. Теперь даже захотелось обратно отрастить. — Теперь моя очередь, — говорит Му Цин, нарезая предложение на кусочки. Каждое слово четко выговорено и отделено от другого, — Фэн Синь, правда или действие? — Действие? — Фэн Синь как-то уже не уверен, что хочет играть дальше. Вот бы Му Цин походил так еще немного. Хвост добавлял ему строгости и некоторой отчужденности. Так его красота была статуей с человеческим обликом. Бессмертный, что сошел с древней картины. — Прислуживай мне до конца вечера. — Э-э-э, а такое вообще по правилам? — спрашивает опешивший Фэн Синь. — Почему бы и нет, — отвечает Се Лянь и слегка кивает ему, улыбаясь. — Ну тогда, наверное, ладно. — Вот мое первое задание, — Му Цин смотрит прямо на него, незнакомо мягкий в обрамлении вырвавшихся на свободу локонов, — собери волосы обратно. — Что? Зачем это? — Мне неудобно. — Зачем отрастил тогда? — Слуги не задают вопросов, они выполняют приказы, — говорит он, расчесывая свою гриву пальцами. Фэн Синь проваливается в это движение взглядом: от макушки до самых кончиков длинных прядей, что выпрямляются, а потом подскакивают крошечным колечком пружины. — Фэн Синь, — он реагирует на звук собственного имени, — волосы. Му Цин первый раз обратился к нему напрямую. Назвал по имени. — Смогу косичку заплести, подойдет? — Вполне. — Ребят, мы тут не молодеем, — Хуа Чэн торопит его. — Иду я. Фэн Синь встает. Весь объем выпитого виски тут же вливается к нему в голову и он чувствует, как комната шумит и слегка кружится. Он теряет равновесие всего на секунду, но тут же ловит себя, не успев упасть, и говорит: — Ноги затекли. Развернись. Му Цин разворачивается. Чуть откидывая голову назад, говорит. — Ну и зачем ты встал? Фэн синь садится. Придвигается ближе. Пытается вспомнить, как плести эти ваши косички. Кажется, Се Лянь учил его тогда, когда сам отпустил длину. Он опускает руки на голову Му Цина и несколько раз проводит рукой по волосам, наподобие гребня. — И чего ты возишься? — голос нервный. — Патлы твои распутываю, весь в колтунах. — Ребята, мы тут не то, что не молодеем, мы тут уже состарились, — вновь встревает Хуа Чэн. Он берет в руки верхние прядки у лица, проводя по голове короткими ногтями. Отпускает их. Вновь прикасается к коже. Волосы остались такими же, какими он их и помнит. Тяжелые и толстые, словно грива. Они пахнут сладким шампунем и фиалками. С каждым движением руки эти дурацкие цветы оказываются в кровеносной системе и с невероятной скоростью мчатся по телу через легкие, сердце, голову и даже глаза. Он бы хорошо смотрелся с венком фиалок на иссиня-черной макушке. Интересно, можно ли такой купить? Алкоголь добавляет каждому движению тяжести и, кажется, смысла. Все ощущается чуть острее. Чуть ярче, чуть интенсивнее, чем обычно. Зрение слегка туманится. Черный шелк единственное, что держит его внимание в птичьих силках. Он вновь проводит пальцами по макушке, просто чтобы запомнить, каково это. Му Цин подается на прикосновение. Му Цин что? Почти неощутимо. И не заметить, если убрать руку хотя бы на миллиметр. Фэн Синь замирает. Пряди ласкают его, дикими лозами оплетают ладонь со всех сторон. Тянут к себе. Он еще раз прочесывает голову ногтями. Му Цин двигается навстречу. Вновь едва ощутимо. Вновь садится ровно всего через долю секунды. Фэн Синь чувствует жар в низу живота и думает, что вот это точно ненормально. Потрогать волосы? Получить отклик, полотклика, и он готов примерно на все, чтобы это повторилось снова. Фэн Синь берет передние пряди в руки, чуть стягивает их, в попытках начать-таки плести эту чертову косичку. Останавливается. И тянет воздух носом. Сладкий шампунь и фиалки, припорошенные пылью старых талмудов. Вкусно. Задевает пальцем сережки, что теперь прячутся в лесу из темных ветвей. — Блять, ну это просто невозможно уже, я схожу за пиццей, позовите, когда натрогаетесь, — Хуа Чэн встает и уходит, успевая снова что-то шепнуть Се Ляню на ухо. Тот хихикает, прикрывая рот рукой, и кивает. — Заканчивай уже, — Му Цин цедит каждое слово. Слишком четко. Делает вдох перед каждым. Словно не приказывает, а просит. — Да, я, да, извини. — Ты странный в последнее время. — Почему? — Закончи. Мою. Прическу. — Му Цин вновь превращается в макет «человека обычного». Вновь застывает. Фэн Синь почти уверен, что он жалеет о своем задании. Му Цину никогда не нравились прикосновения. Особенно от него. Но этот упрямец не может сдаться. Не может отступить от своих слов. Фэн Синь тут же замедляется еще больше. Просто чтобы его позлить. Касание виска и прядь в руках. Легкое касание кожи, чтобы подхватить прядь в середине. Вскользь по голове, чтобы переплести их воедино. Почти гладя. Повторить. Повторить. Повторить. Касание шеи, чтобы подхватить пряди на затылке. Сережка между пальцами, чтобы подхватить пряди у уха. Касание спины, чтобы закончить работу. Кажется, в таком количестве он не касался Му Цина никогда в жизни. — С косой тоже красиво, — говорит он одним выдохом, не успевая подумать. Не успевая даже сформировать эту фразу как мысль. — Я отойду, — Му Цин подскакивает с места, и тут же заваливается набок. Фэн Синь инстинктивно подхватывает его под руку. — Ты чего? Тоже ноги отсидел? — Блять, да не трогай ты меня, — он шумно дышит и с силой выдергивает руку. — Ты куда? — Посрать, нахуй. Со мной пойдешь? — Я… нет. Извини. — Да хватит ты! Заклинило? — вновь отдельными словами. С выдохом перед каждым. Ни следа привычного речитатива. Он разворачивается и подчеркнуто прямо идет в ванную. — Я что-то не то сказал? — он обращается к Се Ляню и остальным присутствующим. — Нет, Фэн Синь, ты молодец! Отлично справился с заданием, — говорит Се Лянь, тут же пряча улыбку в кулаке. А Фэн Синь вот не до конца уверен, что хорошо справился. Кажется, что справился он просто ужасно. Коса смещена вправо и едва держится. Му Цин сбежал, попутно чертыхаясь. В штанах тесно. И он чувствует себя довольным как сытый и наглаженный кот. Он вновь преступник, что крадет самое дорогое. Захватчик, что вторгается на вражескую территорию. Нарушитель. Му Цин так ревностно оберегает все, что связано с его личностью. Его мысли, эмоции, его дом и личное пространство — книга, скрытая за семью печатями. Трогать его вот так: легко, нежно, почти благоговейно — святотатство. Грех, смываемый только смертью. Ему понравилось. О небеса, как же ему понравилось. — Выйдем покурить, пока все разбежались? — спрашивает он у Хэ Сюаня. — Давай, — он мягко отодвигает голову Ши Цинсюаня, которая покоится на его плече, целует его в висок, — я скоро вернусь. Тот кивает. На балконе свежо и тихо. Врывающийся через открытое окно ветер приятно леденит лихорадочно горящее лицо. Привет, старый друг, рад, что ты все еще присматриваешь за мной. — Он нравится тебе? — спрашивает Хэ Сюань так буднично, словно узнает цену молока на кассе. Алкоголь приятно туманит голову и притупляет чувства. Или делает их ярче? Будто бы и то и другое вместе. Решения принимаются легче. Слова находятся быстрее, и тело двигается, не дожидаясь команды. Он чувствует себя человеком, что сбросил ненавистную поклажу, которую тащил на себе многие километры. — В школе. Может быть. Я не успел толком в этом разобраться, — отвечает он, не чувствуя смущения. Просто отвечает. Просто говорит слова, без мыслей, что кислотой разъедают голову и не дают уснуть по ночам. Он вдыхает ночной воздух полной грудью и с удовольствием затягивается. — А сейчас? — Не знаю. Он ужасно меня бесит. За эти годы произошло столько всего. Весь этот месяц мы почти не разговаривали. К тому же, он меня ненавидит. — Ты тоже ему нравишься, — тот же тон, держащий в руках молоко у кассы. Спокойный. Ровный. Словно это факт, который уже успел стать всем известным. — С чего бы это? — Кто знает. Любовь зла, — говорит он вместо объяснений. Фэн Синь вопрошающе смотрит на него, представляя, как холодное серебро сережки течет сквозь пальцы. Как Му Цин слегка толкает ему голову в руку, будто желая продлить прикосновение. Будто. Он может украсть секундный доступ его к телу, но мысли остаются загадками квантовой физики. Вон, ученые сколько лет бьются, куда уж ему до этого. — Если ты ждешь от меня совета, то зря. Я тут явно не мастер. — Да не нужно мне это, — говорит Фэн Синь, сам себе не веря. — Поговори с Хуа Чэном. — Ага, щас, блять. С ним же только такое и обсуждать. — А почему нет? Он, конечно, заноза в заднице, но действительно же получил, что хотел. И Се Лянь с ним счастлив. — Он ему в напиток просто что-то подсыпал и потом совратил. — Ну ты тоже так сделай. — Чего? — Шучу. Вы с Хуа Чэном похожи, тебе так не кажется? — Фу, блять. — А еще ты все это время улыбаешься как идиот. Если собираешься скрываться, то соберись. Хэ Сюань выбрасывает сигарету и уходит, оставляя его одного. Он улыбается? Фэн Синь проводит рукой по лицу и действительно натыкается на улыбку. Пиздец. Полный. Абсолютный. Он потрогал блядские волосы. Му Цин тут же сбежал. Тут плакать надо, а не лыбится во все тридцать два. Вселенная, за что же ты так? — Пиздец, — тихо бормочет он себе под нос. Чтобы мысль действительно дошла до сознания, говорят, лучше произнести её вслух. Это все из-за виски. И из-за куртки. И из-за этой тупой игры. И вообще… Да что, блин, вообще? Волосы красивые. Мягкие такие и приятные. Ши Цинсюань их тоже хвалил. А когда голову чешут, вообще всем нравится. Никакого откровения. Хэ Сюань еще глупость сморозил. Даже думать он о ней не будет. Его там виски ждёт остывает. Сейчас только он сигарету еще одну выкурит и с ветром через окно пообщается, одну секунду. Он немного высовывает голову из окна, позволяя летящим потокам потрепать его за покрасневшие щеки. Сдуть с лица оскал, неподходящий к месту. Зеркала нет, но он бы поставил половину своей квартиры на то, что выглядит он немного безумно. Он и ощущает себя немного безумно. Соседние окна отражают свет фонарей, свет большого, живущего своей неутомимой жизнью города под ногами. Люди за окнами остаются невидимыми. Поговорить с Хуа Чэном? Как голову в пасть льву сунуть, вообще волноваться не о чем. Раз, и все, головы нет, и проблем, соответственно, тоже. Для этого он явно выпил недостаточно. Есть ли смысл в этом разбираться? Может лучше оставить это на уровне простого, никому не вредящего понимания? Ты крупно вляпался, Фэн Синь. В говне по самые уши. И даже не пытайся из этого выбраться. Смотри-ка, тут, если привыкнуть, весьма комфортно. Му Цин его ненавидит. Он терпел его ради Се Ляня. Он проводил с ним время ради проекта. Они встречались только втроем, и Му Цин просто пытался сохранить спокойствие в их маленькой Вселенной. Большая Вселенная бесконечно их подводила, так что свою собственную, величиной с них троих, приходилось беречь особенно тщательно. Вселенная состояла из них троих. Троих. Се Лянь был неотъемлемым связующим звеном, без которого взаимодействовать они не могли. Он склеивал их. Заземлял. Был голосом рассудка в моменты, когда здравый смысл покидал их обоих. Если убрать его из этого уравнения, то все обязательно будет разрушено. Се Лянь извинился перед ним. Город, раскинутый перед ним как детский конструктор, ответов не давал. Фэн Синь смотрел на него, не давая посмотреть на себя в ответ. Он вдруг чувствует себя по-настоящему одиноким. Оставленный мамой ребенок в большом супермаркете. Что ему делать? Вокруг только доходящие до потолка полки с продуктами, названия которых он не может прочитать. Он закуривает еще одну сигарету. Третью по счету. Счастливое число. Три точки опоры — самая устойчивая в мире конструкция. Трижды стучится головой о большое панорамное стекло балкона. Выбрасывает бычок и думает — пропади оно все пропадом. Ебись как хочешь. Вселенная ему задолжала, и он стрясет с нее все до последнего юаня. Он подумает об этом завтра. А сегодня у него выходной. И у мозга его тоже выходной. Хватит с него философских дилемм. Он возвращается в комнату, оставляя улыбку на месте. Пусть будет. Может, Хуа Чэн поймет как это крипово, когда люди постоянно улыбаются, и будет давать им хотя бы небольшие передышки. — Ну что, продолжаем? — говорит Фэн Синь. Хэ Сюань поднимает на него взгляд и медленно качает головой. «Извини, друг, будто бы до этого я отличался особой рассудительностью» — думает он, садясь на свое место. Фэн Синь всегда жил по принципу «сгорел сарай, гори и хата», сейчас-то что должно измениться? Что он теряет? Му Цин его ненавидит. Ну, будет ненавидеть чуть сильнее, тут разница невелика. — Да, давайте! Сейчас я схожу за А-Цином, — Ши Цинсюань подскакивает с места. Хэ Сюань тут же усаживает его обратно, кивая на дверь. — Здесь я, продолжаем. Коса исчезла. Му Цин входит медленно. Со вздернутой головой и морщинкой, поселившийся между бровей. С хвостом. Перетянутым простой бежевой резинкой. Чуть ниже обычного, но… Вот сука. — Что с прической? — спрашивает Фэн Синь. Он думал было немного сдвинуться, чтобы дать Му Цину возможность безпрепятственно втиснуться между ним и стеной, но решил и так нормально. Нет косы — нет прохода. Пусть пробирается теперь через его вытянутые ноги. — Теперь, — с нажимом, — все в порядке, — он фыркает и пихает его ногу, пытаясь пролезть в свой угол. — Ох, А-Цин, а тебе было так к лицу! — говорит Ши Цинсюань. — Ужасная была коса. Загадывай уже, — говорит Му Цин, отворачиваясь. — Ой точно-точно, теперь я! Та-ак, Се Лянь, правда или действие? — Действие, — говорит он, чуть подаваясь вперед. — Подари мне свой подарок! — Хорошо, — смеется, — давайте уж все тогда подарим, до двенадцати осталось не так много. — Давайте! — Ши Цинсюань все же срывается с места, через секунду возвращаясь со стопкой красиво перевязанных коробок. Хэ Сюань молча встает и забирает у него огромных размеров поклажу. Фэн Синь вздыхает. Ну настал момент Х. Придется заносить свои пакеты стыда в комнату. Он быстро идет за ними, и за эти пару шагов, что разделяют кухню и комнату, чувствует, что дежавю подкрадывается к нему на цыпочках. Редкие прохожие, что перемещаются парами или группами. Их смех. Улыбки, что высвечиваются яркими витринами словно от вспышек фотокамер. Стеклянные небоскребы. Красный свет на пустом пешеходном переходе. Он — пассажир в собственном теле. — Ты там заблудился или встал в пробку? — кричит Хуа Чэн из комнаты. — В тебя я сейчас пробку вставлю, — бурчит он себе под нос и возвращается в комнату. — Что-что? — с блаженной улыбкой. — Ничего, блять. Понял, что тебе такое даже понравится. Хуа Чэн смеется и торжественно говорит. — Ребята, разрешите мне быть первым! У меня есть то, что вам всем обязательно нужно! Се Лянь прячет лицо в покрасневших ладонях и что-то тихо пищит. Хуа Чэн раздает каждому небольшие коробки, перевязанные яркой атласной ленточкой. Пока все присутствующие пытаются справиться с хитро завязанным узлом, Фэн Синь оценивает ленту взглядом и разрывает ее одним резким движением. Открывает коробку. — Твою мать, — Фэн Синь замирает с крышкой в руке, — ебнулся совсем? Хуа Чэн смеется так, что на глазах выступают слезы. Он смахивает их тыльной стороной ладони. Се Лянь все еще прячется в импровизированном домике из ладоней и бормочет что-то невнятное. — С Новым Годом, ребята! Уверен, вы найдете ему достойное применение! — Хуа Чэн все также хохочет. Резиновый член из коробки пристально смотрит ему прямо в глаза. Ну что? Найдешь мне достойное применение? Розовый. Блестящий. С присоской. — У тебя с головой как вообще? — спрашивает Фэн Синь, резко задумавшись о том, что его подарки не так уж и плохи. — Цвет красивый! — говорит Ши Цинсюань, выглядящий вполне довольным, — но не понимаю, зачем он мне, Хэ-сюн и так хорошо справляется. Ну ладно, буду вешать на него свою сумку. Хуа Чэн складывается пополам и, кажется, перестает дышать. Жаль, что не насовсем. Се Лянь все еще закрывает лицо руками. Фэн Синь слышит, что он, абсолютно смущенный, тоже смеется. Надо было по тихой закопать Хуа Чэна где-нибудь на пустыре, как только он появился в их жизнях. — Пиздец, — говорит Му Цин, тут же закрывая коробку и стараясь звучать отстраненно. Тут же покрывается красными пятнами. — Да. А я говорил, что он не совсем нормальный, — говорит Фэн Синь, рассматривая, как красные кляксы стекают Му Цину за шиворот. Интересно, где они заканчиваются? — Налей мне вина, — говорит Му Цин, глядя ему в глаза. Фэн Синь видит, как еще одно красное пятно появляется прямо на щеке, там, где ему самое место. Там где его можно смахнуть осторожным движением руки. Наливается боком обласканного солнцем персика. Цветком магнолии. Му Цин щелкает пальцами прямо перед его глазами. — Оглох? Еще один красный блик прячется почти у уха. Фэн Синь прикрывает глаза. Тянется за бутылкой, что стоит у стены, почти ложась грудью Му Цину на колени. Тот поспешно отодвигается. Наливает вино. Передает ему бокал, чуть задевая пальцем. Жжется, будто дотронулся до электрической конфорки. Наливает и себе. Сгорел сарай, гори и хата. — Ну, давайте, дальше я, что ли, — говорит он, отпивая из своего стакана. Лучше уж сразу покончить с этим и сидеть надеяться, что остальные подарки — такие же хуи на присосках в разноцветных коробочках. — Ши Цинсюнь, это тебе, — он копошится в своих пакетах, пытаясь найти нужный. Решает пока не вставать с места и просто легонько подталкивает пакет так, чтобы он проскользил по теплому паркету. Ши Цинсюань запускает руку в подъехавший к его ногам пакет, и его лицо озаряется чистым восторгом. Вау. Уродцы, оказывается, и правда популярны. — О-о-о, А-Синь, я так мечтал о Лабубе! Мы с Хэ-сюном дежурили у магазина, но их все разобрали! Как ты ее достал? — он приплясывает на месте. Такой счастливый. — Давайте вместе откроем! — Стой, — Хэ Сюань поворачивается, чтобы вытащить на свет завернутую в упаковочную бумагу коробку, — и от меня. Ши Цинсюнь нетерпеливо разрывает упаковку, и тихо вскрикивает. — Еще одна! Я так рад! — Сколько же Лабуб нужно человеку для счастья? Ученые все еще ищут ответ, — говорит Хуа Чэн, мотая головой в притворном разочаровании. — Мне нужны все! — отвечает Ши Цинсюань и тут же разрывает упаковку одной игрушки. — Я такую и хотел! Хэ-сюн смотри! Хэ Сюань кивает и гладит его по голове. Ши Цинсюань разрывает и второй пакет. Живущий там монстрик оказывается особенно редким. Первая лабуба простая и черная, вторая — с блестящими глазами и радужным мехом. Особо редкая. Кого-то эти двое ему напоминают. Ши Цинсюань прыгает на месте и тут же тянется за телефоном, чтобы сделать счастливое селфи со своими обвесами. Вскакивает с места, летит в сторону Фэн Синя и сгребает того в объятия. Выходит достаточно неловко: голова Фэн Синя оказывается где-то на уровне живота Ши Цинсюаня, тот сжимает его макушку, вдавливая в слои традиционной одежды. Фэн Синь чувствует, как на щеке остается отпечаток звенящей висюльки. Наверное, раздевать Ши Цинсюаня похоже на распаковку конфеты «Рафаэлло». Му Цин фыркает. Фэн Синь хочет разозлиться, но виски в крови решает, что это попросту уморительно. Вершина сраной комедии. Почему это тебе не нравится? Улыбка расползается до самых ушей. Он тихо смеется и обнимает тело Ши Цинсюаня в ответ. Говорит куда-то в пупок: — Рад, что тебе понравилось. Му Цин отворачивается к стене. Ши Цинсюань пахнет сладкой жвачкой, и, едва тот разжимает объятия, Фэн Синь борется с собой чтобы не чихнуть. — Хэ Сюань, а это тебе. Надеюсь, ты меня угостишь, — он толкает к нему аккуратный черный пакет, — сигаретами в смысле. Не ножом, — добавляет на всякий случай. — Спасибо, — просто говорит он, — конечно, угощу. Ножом тоже, если надо. — Хэ Сюань, ты любишь готовить? — спрашивает Се Лянь. — Хэ-сюн замечательно готовит! Особенно блины! — Приготовишь нам как-нибудь? — предлагает Се Лянь, видимо пытаясь увести их внимание от выходки Хуа Чэна. Розовый член все еще смотрит на Фэн Синя из коробки, призывно сверкая блестящими вкраплениями. Хэ Сюань кивает, рассматривая резной портсигар. — Се Лянь, а это тебе, — Фэн Синь чуть приподнимается, чтобы передать подарок ему в руки, — я не уверен, что тебе такое понравится, но она из твоего любимого магазина. Се Лянь разворачивает сверток с книгой, рассматривает открытку, которую старик в смешном костюме кинул в подарок. Открытка желает «Попутного ветра», Фэн Синь кривится. За бесплатно нынче только ветер и продают. Се Лянь медленно открывает потрепанную временем книгу так, словно держит в руках древний музейный свиток. Тихонько облизывает кончик пальца и перелистывает страницы за уголок. Он мельком пробегает по ним внимательным взглядом, цепляя обрывки содержания, достаточные для того, чтобы понять, книга — сборник историй о прошлом. Рассказы, давно превратившиеся в легенды. — Мне очень нравится, большое спасибо! — его лицо озаряется мягкой улыбкой, которая становится ярче, как только он натыкается на тушь, что растекается по бумаге, не доставая полей, — Сань Лан, смотри! Тут про древнее оружие и богов войны! Хуа Чэн кидает взгляд в книгу и тут же переводит его на счастливое лицо Се Ляня. Глаза чуть пьяные, хотя Фэн Синь и не видел, чтобы он сегодня пил что-то кроме пива. Хуа Чэн смотрит на него так, словно желает запомнить его реакцию в мельчайших деталях, чтобы потом воссоздать ее по крупицам. Так, словно желает его нарисовать. — А это тебе, — Фэн Синь бросает в него пакет, не заботясь о том, чтобы он приземлился к нему в руки, — только не делай с ним ничего…странного. — А непотребное можно? — Хуа Чэн довольно осматривает свой тяжелый альбом, наверняка представляя, как всунет туда тысячи копий фотографий Се Ляня в чем мать родила. Или что там обычно хранят в таких альбомах? Сердце вновь простреливает тоской по чему-то, чего у него никогда не было. Грустью по чувству, которое он никогда не испытывал. Наверное, он любил кого-то когда-то. Наверное, и сейчас любит. Наверное, когда кто-то смотрит на тебя, как на сокровище, — сродни выигрышу в лотерею. Ошибка выжившего. Если у кого-то получилось, не значит, что получится и у тебя. Наверное, приятно, когда все понятно и просто. Когда ты делаешь что-то, и на это отвечают улыбкой. «Спасибо», что идет от самого сердца. Касанием пальцев. Объятием. Поцелуем. Долгим взглядом, что лижет теплом тлеющего костра. Наверное, приятно, знать, что ты все сделал правильно. Твои слова и действия оказались именно такими, какими и должны были быть . — А это вот, тебе, — Фэн Синь протягивает Му Цину брендовый пакет со стеснительно выглядывающим оттуда подарочным набором, — они, ну…я решил, что будет забавно. Му Цин недоверчиво осматривает коробку с шампунем. Проводит по верху коротким ногтем, разрывая защитную пленку. Вертит шампунь в руках. «С муцином улитки». На секунду замирает. И смеется. Тут же притворно кашляет и закусывает уголок нижней губы. Фэн Синь смотрит на него и понимает, что это чертов конец. — Ты хоть знаешь, что чтобы добыть муцин, бедных улиток доводят почти до инфаркта, крутя на центрифуге? Потом откармливают и повторяют это снова. Фэн Син не знает. Фэн Синь чувствует родство с этими улитками на пороге сердечного приступа. — Типа доят их? — спрашивает Ши Цинсюань, не отрываясь от телефона, — жестоко. — Жестоко, — повторяет Фэн Синь, думая совсем о другом, — но, видимо, это того стоит, да? — Чего, блин? — Ну, раз из них косметику делают. Дорогую. — Что, хочешь в лицо мне тыкнуть, что на подарок потратился? — Да нет, я, нет, — Фэн Синь вздыхает, — просто хотел купить что-то, что тебе понравится. — Издевательство над улитками мне понравится? — Му Цин, — он снова вздыхает, начиная вопрошать свою адекватность, — если тебе не нравится, то я куплю что-то другое. Пауза. — Не нужно. Нравится мне, нравится, — Му Цин мажет по его лицу взглядом, утыкаясь куда-то в район шеи, — Спасибо. Фэн Синь тянется поправить воротник, который, наверняка, глупо торчит. Моргает, чтобы дать себе время обработать слово, что оставляет незнакомый привкус. — Пожалуйста, — наконец произносит он, переводя взгляд на Се Ляня. Тот легко жмет плечами. Мол, я сам не знаю, что только что произошло, даже не спрашивай. Радуйся, что в ебало не прилетело за страдания сотни улиток, что, очевидно, наполнили шампунь не чем иным, как своими горькими слезами. Защитим бедных улиток от капиталистической эксплуатации косметических корпораций. — А это всегда у них так? — Ши Цинсюань делает попытку задать вопрос шепотом, но, видимо, забывает понизить голос. Хуа Чэн запоздало смеется. Се Лянь тоже. Попытку ухмыльнуться предпринимает даже Хэ Сюань. — Не переживай, это они так флиртуют, — Хуа Чэн театрально качает головой, — просто игнорируйте их. Что там с подарками? Продолжаем? Остальные коробки разлетаются по новым владельцам без происшествий. Без резиновых членов и борьбы за права моллюсков. Се Лянь поднимается с места и обходит каждого, вручая ему небольшой сверток. Фэн Синь получает от него гейзерную кофеварку и какой-то дорогой молотый кофе. Мысленно смеется. Если дома не придется пить сомнительного вида растворимую жижу с запахом скисшего пудинга, захочется ли ему проезжать девять станций на метро до кофейни? Вопрос остается риторическим. Хэ Сюань и Ши Цинсюань дарят ему сертификат в кафе, где подают «самый вкусный на свете рамен». Хорошо, Ши Цинсюань, спасибо, я понял, буду стараться питаться по-человечески. Хэ Сюань добавляет к сертификату на хлеб сертификат на зрелища. Билет в веревочный парк. Что, интересно, делают в веревочных парках? Веревки выгуливают? Он сердечно благодарит их. Му Цин впихивает ему в руку бумажный сверток, который оказывается мягким, если сжать в кулаке. Фэн Синь вот и сжимает, думая, что там что-то твердое. Пальцы входят в бумагу, оставляя мятые кратеры. Он рвет красивую упаковку с монохромными елочками под осуждающий взгляд. Внутри оказывается шарф: пушистый, черный и абсолютно огромный. До неприличия похожий на тот, в который Му Цин зябко кутался на парковке. — Спасибо, — бормочет он, сминая ткань в руке. Мягкая. — Перчатки купи и будешь похож на человека. А то смотреть на тебя холодно, — говорит Му Цин четко, но тихо. Вновь смотрит куда-то в район его шеи. Да что там с рубашкой? — Перчатки-то зачем? Там же не минус сорок, — зачем-то говорит он, думая отлучиться посмотреть в зеркало и проверить, все ли пуговицы у него на месте. — Ну и умри от переохлаждения. Никакой пуховик не спасет, — отворачивается от шеи, берет пустой стакан в руки и бесцельно крутит его длинными пальцами. Фэн Синь еще раз вдыхает. — Се Лянь, а тебе этот хуй только хуй и подарил? — спрашивает Фэн Синь, желая перевести тему. — Ага, еще ленточкой перевязал, посмотреть хочешь? — Хуа Чэн кивает на свою ширинку. — Мы с Сань Ланом еще с утра кое-что друг другу подарили, — Се Лянь сминает край цветастой жилетки, — можно? — спрашивает, обращаясь к Хуа Чэну. — Как гэгэ пожелает, — говорит он. Се Лянь вытягивает перед собой ладонь, словно пытаясь остановить его от вопросов ни к месту. Рука ловит отблеск развешенной на стене гирлянды. Кольцо. — Ого! — взрывается Ши Цинсюань и подползает к нему, путаясь в длинном ханьфу, — бриллиант? — У меня тоже есть, — Хуа Чэн вытягивает ладонь, а потом переплетает их пальцы. — Это вы…значит, вы… — Фэн Синь спотыкается о слова. — Ага, — Се Лянь прижимает их сплетенные руки к себе, — неофициально конечно. — Пиздец, — говорит Фэн Синь своему пустому стакану. Тот не отвечает. — То есть поздравляю. Очень. — Большое спасибо, — отвечает Се Лянь, заглядывая ему в глаза, — это много для нас значит. Тишина, нарушаемая лишь вскриками Ши Цинсюаня, который пытается разлепить их руки, чтобы рассмотреть кольца поближе. — Поздравляю! — в десятый раз повторяет он. Фэн Синь чувствует себя запертой в колодце лягушкой. Он рад, честное слово. Рад. Се Лянь счастлив, значит, и он счастлив. Он улыбается и показывает им большой палец. Се Лянь расцветает. Их всегда было трое. Му Цин ушел. А Се Лянь… Они все еще были лучшими друзьями. Почти братьями. Что-то менялось все это время. Прямо у него на глазах. Их трио теперь состояло из него одного. — Я отойду покурить, а потом продолжим, — говорит он, поднимаясь с места. — Давай, — реагирует Хэ Сюань на его вопросительный взгляд, — я схожу после курантов. — Я хочу проветрится, пойду с тобой — говорит Му Цин. Он медленно встает. Сначала на корточки, потом поднимается, будто марионеточная кукла. Осторожно. Не издает ни звука. С привычно прямой спиной идет в сторону кухни. — Э-э-э, хорошо? Голова кружится. Пол тоже немного кружится. Смазывается. Руки и ноги набиваются скомканной ватой, которая делает их движения слегка неловкими. Сигарета привычно проскальзывает между пальцами. Он затягивается, чувствуя, как никотин слегка бьет его по затылку. Небеса, ему, чтобы не думать, надо не пить, а голову отрезать. Му Цин тихо стоит рядом. Не говорит ни слова. Сохраняет почтительное расстояние и гипнотизирует распахнутое окно. Фэн Синь чувствует, как воздух тяжелеет. Оседает на него строительной пылью. Вдохи становятся выверенными. Выдохи — беззвучными. Тело против воли напрягается, будто готовясь к атаке. Вместо искомого расслабления каждая клетка саднит тысячей мелких порезов. Нужно ли что-то сказать? Фэн Синь подставляет лицо ветру. Смотрит налево и видит, как тот же ветер играет с черными прядями, что недовольно разлетаются в разные стороны, пытаясь уйти от прикосновения. Он смотрит на точеный профиль и устало прикрытые глаза, что скрывают за собой два бездонных озера в безлунную ночь. Уличный свет прыгает на сережку, пачкая ее теплыми бликами. Черная водолазка пропадает из виду, оставляя лишь белесую кожу. — Что ты дум… — он не успевает договорить. — Что происходит? — спрашивает Му Цин, не давая ему закончить. Не открывая глаз. — В смысле? Периферия взрывается красным. Потом синим. Шипящий звук долетает обрывками. Небо распускается причудливыми цветами. Рассыпается осенними листьями. Пыльца оседает на облаках, окрашивая их в цвета, что потеряли свою яркость от многочисленной стирки. — Ты смотришь на меня так, словно никогда раньше не видел, — Му Цин открывает глаза. Яркие капли ложатся ему на лицо. Он, как и небо, окрашивается в красный. Отблески золотых мушек бегут по щекам, наверняка спускаясь под водолазку. Их хочется смахнуть до боли в пальцах. Му Цин поворачивает голову, и их глаза на секунду встречаются. Фэн Синь видит, как они, темные, словно частица самой ночи, захватывают яркие лепестки. Му Цин моргает, и они пропадают там в глубине. Туда, куда, Фэн Синь боится, ему никогда не попасть. — Почему ты не сказал Пэй Мину, что мы знакомы? — вместо ответа спрашивает он. Звук фейерверков отдает в груди глухими ударами по пустой банке. Он старается дышать между залпами. — Не подумал, что это важно, — отвечает, переводя взгляд на красующееся перед ним небо. Золотая орхидея. Искры, что еще не решили, куда им следовать. Они летят вниз с секундной задержкой. — Почему? — Фэн Синь тоже переводит взгляд на на небо, что густо покрыто цветами без зеленых ветвей. Что пахнет порохом вместо магнолий. — Так тебе не пришлось изображать дружелюбие и разговаривать со мной. — Но я хотел с тобой поговорить. — Это неправда, — Му Цин вновь смотрит на него. Хмурится. — Но сегодня почему-то хочешь. — Хочу, — Фэн Синь чувствует как напряжение разрастается. Как балкон становится до того маленьким, что глаза Му Цина оказываются напротив его собственных. — Почему? Большой залп летит в небо с громким выстрелом. Он чувствует его, но почти не слышит. Лицо напротив окрашивается в ярко зеленый, и он думает о царапающих небо кипарисах у подножия храма. Об утопающем в зелени школьном дворе. Пощечине. Напряженной спине, что дала ему шанс объясниться. — Разве нужна причина? — У всего есть причина. Му Цин дотрагивается до портупеи. Скрещивает руки на груди, успевая пробежаться ладонями по предплечьям. Фэн Синь снимает с себя тонкий свитер, путаясь в собственных конечностях и застревая в горловине. Разглаживает складки. Накидывает Му Цину на спину и переводит взгляд на фейерверк, что продолжает превращать бескрайнее небо в огромный букет инопланетных растений. Цвета. Цветы. Он расфокусировано смотрит на город, пытаясь запихнуть этот образ в себя целиком. Алые пионы. Фиолетовые хризантемы. Золотые фонтаны. Хлопок — и искры, похожие на сгорающие в атмосфере метеоры, летят в разные стороны. — Я просто хочу сделать все правильно, — отвечает он, смотря сквозь вспышки над небоскребами, — разрешишь? — говорит он глухим ударом по пустой банке. Пропущенным пульсом. Он поворачивается. Му Цин все так же смотрит на него. Свитер неловко свисает сзади. Словно это не кусок дешевого трикотажа, а особое одеяло с утяжелением. Не отдает и не принимает. — Что ты хочешь загадать на следующий год? — спрашивает Му Цин после паузы. Фэн Синь думает, что дело в его глазах. Слишком темные, чтобы считаться нормальными. Они потихоньку вбирают в себя пространство. По миллиметру за раз. Так, что он не может это заметить. Речь Му Цина похожа на граммофон, что спотыкается на любимой песне. Слово, что тянется в длину, пауза, затем следующее. Он выглядит потерянным. «Я вообще, блять, обычно не пью, ” — бьется в сознании крыльями попавшего в западню мотылька. Этот разговор тоже украден. Взят в займы под огромные проценты, которые он обязательно выплатит. Но не сегодня. Не прямо сейчас. — Быть добрее, — отвечает, поправляя кофту на чужих плечах, которая желает сползти. — К кому? — Му Цин вновь окрашивается золотым и переводит взгляд на город под искрами. Замирает, следя глазами за искусственно созданным звездопадом. Чуть расслабляет светлые губы и, забывшись, хватает рукой свисающий вниз рукав. Фэн Синь сглатывает и, вероятно, улыбается. — Ко всем, кто этого заслуживает, наверное, — он молчит, рассматривая длинные пальцы, что сминают край его глупой кофты. — А ты? — Я не верю в такое. — А во что веришь? Вопрос повисает в воздухе. Неверный. Его шаг вовсе не легкий. Капли воды, что стекают по мокрым штанинам, издают звук, похожий на хлопок фейерверка. Его цапля машет крыльями, желая взлететь. Му Цин разворачивается к выходу. — Му Цин, — он не хватает его за запястье. Не останавливает. Лишь невесомо касается предплечья, задевая сжимающие рукав пальцы, — можешь сделать для меня одолжение? — Вообще-то, это ты мой слуга, — говорит он балконной двери, но все же замирает. Фэн Синь осторожно обходит его, оставляя руку на месте. Му Цин дергается, но не двигается. Вопросительно смотрит на него, застигнутый врасплох. Притихший. Очаровательный. Му Цин точно будет ненавидеть его еще сильнее завтра. Но завтра — это не сейчас. Завтра — это не большие глаза, в обрамлении мягких ресниц, что смотрят на него снизу вверх. Завтра — это не его глупый свитер, что обнимает острые плечи и ютится в сжимающей рукав ладони. Завтра — это не упавшие покрывалом длинные волосы, что делали его похожим на прекрасную картину. — Снимись для рекламы кофейни. Пожалуйста, — говорит он, ощупывая глазами каждый миллиметр его вечно недовольного лица. Морщину между бровей. Едва заметные линии у уголков глаз. Красное пятнышко, что прячется под линией челюсти. — Ладно, — почему-то отвечает он. — А теперь отпусти. Мы пропустили куранты. Фэн Синь улыбается так, что сводит все мускулы. Он ведет ладонью по предплечью чуть выше. Легко. Невесомо. Убирает ее и отходит в сторону. — С Новым Годом, — тихо говорит он уходящей спине. — И тебя, — отвечает шумящий за окном ветер.