Хроники счастливых лет двух навечно связанных сердец

      В Поднебесной существовало множество странных и необъяснимых совпадений. Например, то, что лучший заклинатель своего поколения ужасно боялся собак. Или то, что самый строгий и принципиальный мужчина во всём мире оказывался бессилен против одной-единственной улыбки. Но самым поэтичным и неудобным совпадением был календарный день, отмеченный одновременно чёрным и золотым.       Тридцать первое октября являлось днём, когда в мире, по мнению Лань Чжаня, царила полная неразбериха. С одной стороны, это был официальный День поминовения предков: день почтительной тишины, строгих церемоний, белых одежд и воспоминаний. День, когда церемониальность и неукоснительное следование правилам членами клана Гусу Лань достигали своего апогея, превращаясь в нечто среднее между траурным маршем и военной доктриной. С другой стороны — и это представлялось абсолютно, безнадёжно и возмутительно несправедливым — это был день рождения Вэй Ина!       Лань Чжань видел в этом личное оскорбление со стороны Вселенной. Его возлюбленный — неугомонное, лучезарное создание, состоящее из шалостей, смеха, озорства и хаоса, — появился на свет в день, предназначенный для тоски и скорби. Это было так же абсурдно, как если бы кто-то решил устроить громоподобный, ослепительный фестиваль фейерверков в библиотеке.       Вэй Ин, разумеется, относился к данному обстоятельству совершенно иначе — он обожал подобные парадоксы.       — Что может быть потешнее? — говорил он. — Весь мир грустит и предаётся меланхолии, а тебе, мой милый Ханьгуан-цзюнь, выпало чествовать меня и от всего сердца радоваться! Это делает мой день ещё более особенным!       Очередной День поминовения предков и день появления на свет Вэй Ина заклинатели встречали в отдалённой маленькой деревушке, затерянной среди бамбуковых рощ и живописных речушек. И, как это часто случалось, местные традиции существенно отличались от тех, к которым они были привычны. Здесь поминали предков не молчаливым посещением храмов, кладбищ и могил, а шумным праздником с пёстрыми фонариками, всевозможными угощениями и рассказами о забавных случаях из жизни усопших.       К ночи деревня наполнилась музыкой, смехом и светом, что совершенно противоречило всему, чему Лань Чжаня учили с детства. Вэй Ин, разумеется, пришёл от разворачивающегося на их глазах празднества в неописуемый восторг.       — Погляди вокруг, Лань Чжань! Люди веселятся, шутят и ликуют! Они считают, что лучшая память об ушедших — это радость! По-моему, замечательная традиция! Твоему клану не мешало бы взять это на заметку.       — Думаешь?       Лань Чжань стоял сбитый с толку и в смешанных чувствах. Его натура, воспитанная в строгих правилах и привыкшая к подавлению любой эмоциональности, требовала тишины и сосредоточенности. Но его горячее сердце, безраздельно принадлежащее Вэй Ину, ощущало в подходе селян некую глубокую, интуитивную правду.       — Они нарушают общепринятые устои, — отметил он, но в его голосе не было привычной убеждённости.       — Общепринятые не значит единственно верные. Эти люди имеют собственный взгляд на то, что предпочтительнее для них и их почивших близких, — парировал Вэй Ин, сияя. — И сегодня, кстати, мои устои предписывают мне получать подарки. Где мой подарок, Лань Чжань?       И тут Второго Нефрита осенило. Он не мог изменить тот факт, что день рождения Вэй Ина совпадал с Днём поминовения предков. Но он мог переплавить своё отношение к этому — соединить, на первый взгляд, несоединимое, — смешать почтение к памяти об усопших и радость настоящего момента в одну субстанцию. Однако для такого алхимического преобразования ему требовалось отступить от прививаемых с рождения догм, что, в свою очередь, нуждалось в доле сумасбродства, — и в этом ему мог помочь проверенный опытом способ.       — Вэй Ин, — произнёс Лань Чжань неожиданно твёрдо. — Дай мне вина.       Вэй Ин замер с притворным шоком.       — Ханьгуан-цзюнь! Что я слышу, и к тому же в такой праздник? Что скажут на это твои достопочтенные предки?       — Они… одобрят, — с трудом выдавил Лань Чжань, будто слыша, как вопят призраки всех старейшин Гусу Лань, а их тела синхронно переворачиваются в своих гробницах. — Это… для баланса.       Вэй Ин, не веря своему внезапному счастью, охотно вручил супругу сосуд с «Улыбкой Императора». Лань Чжань принял его с суровой сдержанностью, затем торжественно пригубил.       Как и следовало ожидать, его внутренний компас, всегда указывавший на «правильно» и «неправильно», непоправимо сбился. На этот раз опьяневший Лань Чжань не стал ни красноречивым философом, рассуждающим о свойствах высоких материй, ни заядлым педантом, напитывающим лунным светом фрукты. Он превратился в реформатора чувств, готового в своей картине мира дать место чему-то новому. Неукоснительное следование предписаниям ордена хоть и довлело над большинством привычек и убеждений Второго Нефрита, но рядом с Вэй Ином беспрестанно подвергалось трансформации. Кругозор Лань Чжаня расширялся по мере того, как они вместе путешествовали и изучали необъятные просторы Поднебесной. Принятие разного в себе и людях освобождало от концепции «чёрное» и «белое». Жизнь полнилась поражающими воображение оттенками и удивляла многообразием, и чем больше Лань Чжань созерцал их и вбирал в себя, тем ярче и свободнее становился внутри и снаружи.       Он окинул долгим взглядом деревенское веселье: ломящиеся от яств столы, цветастые ленты и фонарики, счастливо смеющихся взрослых и радостно предающихся играм детей, — и его напоминающие прозрачный липовый мёд глаза наполнились слезами — не печали, не грусти, а искреннего умиления.       — Думаю, — с подпитой расслабленностью объявил он Вэй Ину, — мои досточтимые предки… наверняка устали от тишины. Им должно быть… чрезвычайно скучно там, где они сейчас.       С этими словами он вытащил гуцинь и, грациозно придержав длинные одежды, уселся в удобную для игры позу. Простые и неискушённые жители деревни замерли при виде того, как благородный господин-заклинатель в изысканных белых шелках готовится усладить их слух своей особенной музыкой. Большинство были уверены, что его тонкий слух оскорбил поднятый ими праздничный гам, последние часы звучавший на все лады, и ожидали того, что в его исполнении последует траурная мелодия. Но Лань Чжань начал играть нежную, светлую колыбельную — мелодию, которую, возможно, он сам хотел бы услышать в такой день. Это была музыка не о скорби и потере, а о благодарности и любви, стирающая границы миров.       Затем заклинатель в белом повернулся к мужу, не сводившему с него пристального, проникновенного взгляда, и сказал:       — Вэй Ин, у меня нет достойной тебя вещи, но есть память, которой я бы хотел с тобой поделиться.       И он начал рассказывать голосом, тихим и тёплым, описывая смешной случай, приключившийся с ним и Вэй Ином некоторое время назад — как последний пытался учить кроликов в горах Гусу Лань откликаться на клички и выполнять задания. Это была история, полная наивного, местами глупого, озорного веселья — абсолютно неуместная в День поминовения, но вполне соответствовавшая дню рождения.       Вэй Ин слушал, и его звонкий смех постепенно стихал. На его лице появлялось беззащитное, трогательное выражение. Он смотрел на мужчину, который ради него перекраивал сами основы своего бытия — попирал рубежи собственных представлений, заменял траур радостью, правила — любовью, — и это был наиценнейший подарок, который один человек мог сделать для другого, чтобы соединивший их союз оставался благостным и прочным на века. Лань Чжань преподносил Вэй Ину не вещи, не предметы и даже не обещания, а целое мировоззрение, во всём соответствующее их новой, одной на двоих реальности.       Когда история завершилась, а неземной красоты мелодия, сопровождавшая её, растаяла в воздухе, воцарилась тишина — не тишина скорби, а покой глубокого и безмятежного, как космос, счастья.       В конце концов жители, тронутые этим откровением до слёз, все разом зааплодировали. Они поняли, что стали свидетелями чего-то прекрасного, исключительно интимного, сакрального, как сама суть магии.       На следующее утро Лань Чжань проснулся с лёгким недомоганием и смутным, но окрыляющим чувством, разливающимся в груди. Он не помнил деталей прошлого вечера, но, поймав взгляд Вэй Ина — полный такой нежности, что от неё перехватывало дыхание, — успокоился.       — Лань Чжань, — мягко обронил тот, подавая ему тонизирующий чай с чабрецом, — твой подарок превзошёл все мои ожидания.       Нефрит не нашёл, что сказать, но его уши заметно порозовели. Какое-то время Вэй Ин молчал и задумчиво вглядывался в манящую неизвестностью даль. Они сидели плечом к плечу на узком крылечке старой хижины, которую глава деревни позволил им временно занять, и наблюдали, как слепящее солнце, разгоняя голубую утреннюю дымку, поднимается над бамбуковой рощей.       — Кажется, мы отыскали превосходный способ отмечать мой день рождения, как считаешь? — чуть погодя спросил Вэй Ин.       Лань Чжань вопросительно посмотрел на него.       — Мы будем помнить всех, кого любили и кого потеряли на дороге жизни, — продолжал Вэй Ин. — Но мы будем делать это, рассказывая друг другу самые счастливые и добрые истории о них. И о нас. Мы будем вместе смеяться, а не плакать. Потому что самая лучшая память — это не скорбь. Это благодарность.       Лань Чжань смотрел на зарю, преображающую небо — наступление нового, полного надежд дня. Он вспоминал о предках. О правилах. О тишине. И он понимал, что Вэй Ин, как всегда, прав. Всё сводилось к благодарности за любовь. Она незыблемо оставалась всем сущим — всеми явлениями и формами, Инь и Ян. Жизнь и смерть были её равноценными ликами. Любовь меняла форму, превращаясь из молчаливой скорби в согретую улыбками радость. Любовь пронизывала каждый рассвет, каждый вздох, каждый день рождения, пусть даже выпавший на День поминовения. Вэй Ин погиб и вернулся — благодаря любви, навсегда связавшей их сердца. И в этом не было никакого противоречия, только совершенная, выстраданная и изменившая их гармония.       Лань Чжань взял руку мужа, благоговейно поцеловал и притянул к своей часто вздымающейся груди.       — Я твой, Вэй Ин, я для тебя… — едва слышно прошептал он. — В день, когда ты родился, когда ушёл и вернулся, и во все прочие дни, во всех мирах, во всех жизнях…       — Знаю, — донеслось признательно и смущённо. — И для меня не может быть лучшего подарка.       — Как и для меня.