Хроники счастливых лет двух навечно связанных сердец

      Если бы Вселенная решила создать эталон изящной воинственности, она бы слепила его из белой парчи, лунного света и молчаливой уверенности, а потом назвала бы Лань Чжанем. Его стиль боя был не сражением — это был завораживающий танец. Танец, в котором партнёром выступала смерть, а музыка писалась свистом клинка, стремительно рассекающего воздух. Каждое движение отличалось безупречностью, точностью и неоспоримой красотой.       Вэй Ин, чья собственная манера боя напоминала скорее художественный хаос, искусно огранённый ловкостью и непредсказуемостью, мог часами поглощённо наблюдать за мужем, испытывая странную смесь восхищения, сердечного трепета и озорного желания это совершенство немножко… подпортить.       Именно взыгравшее желание Вэй Ина вспомнить шальную молодость, когда он то и дело проказничал и провоцировал юного Лань Чжаня, и привело к инциденту в бамбуковой роще, которую донимал дух, крадущий тени. Существо было чрезвычайно быстрым и проворным, но для Ханьгуан-цзюня это не считалось хоть сколько-нибудь значимой проблемой.       Пока Вэй Ин отвлекал нечисть свистом, Лань Чжань, подобно лучезарному небожителю, парил между стеблями бамбука. Его белоснежные одежды развевались, как дыхание февральской метели, а овеянный славой меч — Бичэнь — выписывал в воздухе сложные смертоносные комбинации.       Это было зрелище, от которого перехватывало дыхание и против воли отвисала челюсть не только у простых смертных, но и у лучших из лучших заклинателей. Правда, у нынешней сцены был всего один свидетель — Вэй Ин.       Дух был повержен Ханьгуан-цзюнем с грацией, заставившей бы плакать от умиления поэтов и позавидовать богов. С чувством выполненного долга он окинул цепким взором пространство и убедился, что новых угроз нет. Дело было сделано и сделано превосходно.       И вот, в этот момент триумфа, когда Лань Чжань твёрдой рукой отправил клинок в ножны, произошло нечто невообразимое: неожиданно и абсолютно неотвратимо его правая нога, опускаясь с головокружительного прыжка на покрытую бархатным мхом землю, ступила прямо на возникшую из ниоткуда скользкую шишку, закатившуюся аккурат под подошву белоснежного сапога.       Для обычного человека, привыкшего жить в нескончаемой череде подобных мелких казусов, такая ситуация не показалась бы чем-то из ряда вон выходящим. В лучшем случае конфуз закончился бы неловким пошатыванием, в худшем — падением. Для Лань Чжаня же, чьё чувство равновесия было непревзойдённым и считалось сопоставимым с устойчивостью гималайских пиков, это событие оказалось не больше и не меньше чем сопоставимым с геологическим катаклизмом.       Бледное лицо стало в разы бледнее. Худощавое стройное тело, движимое мышечной памятью, отточенной годами беспощадных тренировок, попыталось скомпенсировать досадную неожиданность серией порывистых жестов. Проще говоря, чтобы удержаться на месте, Лань Чжань исполнил нечто среднее между лебедиными взмахами крыльев и замысловатым танцевальным пируэтом, пытаясь вернуть центр тяжести в нужную точку.       Длилось это не более нескольких секунд, но Вэй Ин, наблюдавший за происходящим во все глаза, успел впитать в себя и посмаковать каждое мгновение. Его собственное тело застыло, будто статуя. Затаив дыхание, он наблюдал, как его невозмутимый, безупречный Лань Чжань, только что с достоинством, заслуживающим увековечивания на картинах, усмирявший древнее зло, превратился в очень красивый, но сбитый с толку волчок.       В момент, когда растерянный Лань Чжань наконец обрёл прежнюю устойчивость, его уши, ясно видимые на фоне тёмно-изумрудного бамбука, запылали, как два сигнальных огня. Пряча глаза, он смотрел куда угодно, но только не на Вэй Ина, а тот в свою очередь вдруг издал звук, похожий на то, как если бы котёнок подавился клочком шерсти.       Звук вырвался повторно, затем ещё и ещё, а после мужчина, не в силах сдержаться, рухнул на землю и закатился таким заливистым смехом, что за него стало страшно. Истерика не стихала минуту, две, три.       — Хватит. Не… смейся, — произнёс Лань Чжань голосом, в котором явственно дребезжали обломки его величия.       Но Вэй Ин уже не мог остановиться. Он катался по мягкому мху, хватая ртом воздух и указывая на ту самую злополучную шишку.       — Ты… ты… как ты это сделал, Лань Чжань?       — …       — Бьюсь об заклад, это было рождение новой боевой техники!       — Прекрати.       — Нет-нет, я хочу знать, как мы назовём этот приём? Сосновое превосходство? Коварная шишка? О, я должен это увековечить в трактатах! Где наши походные рукописи?       — Не надо.       — Скромность тут излишня, неси чернила!       Лицо Лань Чжаня стало каменным. Он развернулся и молча пошёл прочь, оставляя за собой повисшее в воздухе напряжение из растоптанного самолюбия и рухнувшей репутации. Вэй Ин всё ещё оглушительно хохотал, когда фигура в белом растворилась среди теней бамбуковой рощи. Лишь спустя четверть часа его отпустило, и он, отряхнувшись, побрёл искать обиженного супруга, но вынужден был вернуться на их стоянку и ждать Нефрита там, так как тот, по всей видимости, не желал быть найденным.       К вечеру Лань Чжань объявился сам и, не произнеся ни слова на шуточное приветствие Вэй Ина, сразу принялся за медитацию, взявшись за этот процесс с таким усердием, словно пытался силой воли стереть позорный эпизод в бамбуковой роще из памяти всех свидетелей, включая птиц на соседних деревьях.       Воцарилось неуютное молчание, нарушаемое лишь оживлённым потрескиванием хвороста в костре. Вэй Ин, который давно отсмеялся, успокоился и осознал, что перегнул палку с забавами, бередил палкой угли, подбадривая пламя. Каким бы невозмутимым ни казался Лань Чжань окружающим, Вэй Ин лучше, чем кто-либо, знал о его слабостях и тонкой душевной организации. Не нужно было даже спрашивать — и так налицо, что своей реакцией он ранил любимого. В конце концов, они давно не пятнадцатилетние юноши, и некоторые развлечения уже не кажутся уместными. Наверняка, подавив стыд, Лань Чжань быстро догадался, каким ветром в бамбуковую рощу занесло сосновую шишку.       Настало время Вэй Ину испытать угрызения совести. Помаявшись удручающими раздумьями ещё несколько минут, он пошёл на отчаянный шаг — достал и откупорил сосуд «Улыбки Императора».       — Лань Чжань, — произнёс он без тени иронии. — Я виноват и должен загладить вину. Есть только один способ — я уровняю нас.       Лань Чжань, со вздохом прервавший медитацию, с подозрением посмотрел на мужа, затем на вино.       — Исполнишь для меня танец?       — Во всяком случае, попробую, — воодушевлённо объявил Вэй Ин. — Но надо поспособствовать настроению.       — Для этого лучше воспользоваться музыкой.       — Она точно не помешает, но с вином будет вернее.       Вэй Ин глотнул вина, потом откопал в рукаве ту самую злосчастную шишку, при виде которой Лань Чжань нахмурился, словно встретил заклятого недруга на узкой дороге.       — Зачем ты её подобрал?       — На память.       — Выбрось.       Вэй Ин посмотрел на шишку и тут же без сожалений швырнул в огонь.       — Готово.       Это был простой и в то же время трогательный жест. Лань Чжань на миг опустил ресницы, затем взял из рук избранника сосуд с вином и тоже пригубил. Алкоголь вскружил ему голову и отправил в недолгий сон, а когда Нефрит вновь распахнул глаза, обещанный Вэй Ином акт примирения не заставил себя долго ждать.       Его танец не был соблазнительным, как случалось, когда он танцевал для супруга в спальне, и не блистал хитросплетением пленяющих утончённостью движений, но всё, что выдавало тело, шло от сердца.       Лань Чжань выглядел удивлённым и увлечённым представлением. Когда на последнем шаге Вэй Ин позволил себе оступиться и, ненаигранно замахав руками, начал заваливаться на спину, упасть ему не дали крепкие руки мужа, который, хоть и опьянел, но ни силы, ни скорости не утратил.       Очутившись в любящих объятиях, Вэй Ин наконец испытал облегчение и расслабился, а Лань Чжань… Лань Чжань, чья гордость больше не истекала кровью, стал застенчиво-откровенным. Бережно усадив Вэй Ина на свои колени, он ткнулся носом в его шею.       — Ты видел, — мрачно констатировал он.       — М-м? — пробормотал Вэй Ин, в недоумении пожимая плечами. — И что такого? С кем не бывает.       Он осёкся, запоздало сообразив, что перед ним как раз человек, с которым это правило не работает.       — Я был неидеален, — насупившись, прошептал Лань Чжань, и в его голосе проступила неподдельная, почти детская досада.       Вэй Ин вновь почувствовал волнение и поймал его лицо в ладони.       — Гэгэ, глупенький, — выдохнул он ему в губы. — Ты был обворожителен и великолепен. Если бы не моя выходка, твоя грация нисколько бы не пострадала.       — Мне не следовало терять концентрацию.       — Тот, кто никогда не падает, никогда не поднимается. А ты… ты сумел удержаться вертикально, и это было красиво.       — Но ты смеялся.       — Да. Мне удалось подловить тебя, и я радовался, что есть хотя бы небольшая вероятность того, что иногда ты способен быть, как я.       — Как ты?..       — Посмотри на меня: я часто бываю неуклюж и спотыкаюсь порой по десять раз на день. Ты же неизменно безупречен.       — Тебе это неприятно?       — Что ты! Я горжусь тобой, но ты же знаешь, как я люблю тебя дразнить. И если быть честным до конца — с годами это меняется.       Лань Чжань задумался, с трудом переваривая эти обескураживающие доводы.       — И всё же моя грация…       — …теперь восхищает меня ещё сильнее, — закончил за него Вэй Ин, нежно поглаживая его скулы. — Потому что теперь мне известно — она может споткнуться и остаться невероятной.       На следующее утро оба проснулись с тяжёлой головой, но с лёгким сердцем. Лань Чжань мягко поцеловал Вэй Ина в лоб и, прежде чем подняться, заботливо укутал его обнажённое тело в тёплое одеяло. Позднее, направляясь к ручью, он первым делом посмотрел под ноги, будто ждал нового подвоха.       Вэй Ин, заметив это, лишь сонно улыбнулся, пообещав себе завязать с такого рода юмором от греха подальше.       — Знаешь, — решительно обронил он, когда они собирали лагерь, — я ценю твоё рвение к совершенству и считаю, что тебе нет в этом равных, но рядом со мной тебе вовсе не нужно пытаться быть идеальным всегда и во всём. Помнишь слова, что я сказал тебе в храме Гуаньинь? Так вот ничто не способно повлиять на их смысл. Тем более, что-то вроде неудачного приземления на подсунутую мной шишку.       Лань Чжань замер с мешком в руках, устремив на него изумлённый взгляд.       — К тому же, — серьёзно продолжил Вэй Ин, сделав шаг к нему, — даже когда ты спотыкаешься, всё равно выглядишь так превосходно, будто это было частью плана.       И впервые с момента того злополучного инцидента уголки губ Лань Чжаня дрогнули в слабом, но безоговорочном подобии улыбки. Он не привык терять контроль и хоть в чём-то позволять себе небрежность. Вэй Ин, случалось, испытывал его нервы на прочность, но также неизменно принимал его и любил со всеми достоинствами и недостатками. Он неустанно доносил, что их отношения гармоничны не потому, что идеальны, а потому, что никакое несовершенство не изменит их желания быть вместе.