«Ху Минг Легенда о Белом лисе»

Дни в этом в этом доме начали течь совершенно иначе. Не быстро и не медленно — размеренно, ровно, словно кто-то невидимый наконец-то перестал судорожно отсчитывать скоротечное время смертных. Каждое новое утро неизменно начиналось со свежести сада. Юнь Лань бережно выводил Ху Минга на открытую деревянную веранду ещё до того, как полуденное солнце поднималось высоко над кронами деревьев. Он неторопливо раскладывал плотную рисовую бумагу, круговыми движениями растирал матовую черную тушь на камне и дотошно проверял мягкость ворса кистей. Все его движения оставались точными, спокойными, напрочь лишёнными суеты — будто мастер не просто готовился запечатлеть лик гостя, а заново настраивал гармонию самого этого мира. — Не напрягай так сильно плечи, Ху Минг, — тихо, нараспев говорил он, ловя взглядом силуэт юноши. — Ты сидишь передо мной так, словно в любую секунду готов сорваться с места и бесследно сбежать обратно в туман. Блондин в ответ лишь едва заметно улыбался своей закрытой маской и послушно выпрямлял спину. Долго сидеть без движения для его тела было весьма непривычно, но он стоически терпел. Лис терпеливо учился не шевелиться, дышать глубоко и ровно, улавливая обострившимися чутьем, как в просыпающемся саду тихо щебечут первые птицы. Маленькая Мэй обычно устраивалась совсем рядом с ними на бамбуковой циновке, поджав под себя тонкие ноги и удерживая на коленях крупную книгу. Она старательно читала вслух — пока еще не очень уверенно, забавно путая сложные иероглифы, но невероятно прилежно. Стоило Ху Мингу хоть слегка пошевелить затекшей рукой, как девочка тут же строго косилась на него своими круглыми глазами: — Не вертись, пожалуйста. Папа ведь сейчас рисует твои глаза. — Он же не каменное изваяние, дочка, — мягко улыбался Юнь Лань, ни на мгновение не отрывая сосредоточенного взгляда от холста. — Ну… почти, — с самым серьёзным видом заявляла Мэй, подпирая щеку кулачком. Ху Минг в такие минуты с огромным трудом сдерживал подступающий искренний смех, чувствуя, как лед в его груди окончательно тает. Юнь Лань умышленно не спешил заканчивать этот портрет. Он мог подолгу молча смотреть на юношу, отложить кисть в сторону, задумчиво сменить угол освещения, попросить Ху Минга чуть заметно повернуть голову к солнцу, а потом снова замереть в глубоком созерцании. — Я бы очень хотел позже написать твой портрет у подножия диких гор, — как-то раз озвучил он свою мысль, словно между прочим, размывая тушью фон. — Здесь, в четырех стенах… — он аккуратно коснулся кончиком пальца края листа, — ты кажешься слишком близким. А мне жизненно необходимо увидеть твою подлинную суть на расстоянии, в другом величии. Ху Минг не стал расспрашивать, что именно значат эти загадочные слова мастера. За время, проведенное среди людей, он уже твердо привык, что рядом с этим чистым человеком любые вопросы порой были совершенно лишними. Сразу после полуденных занятий живописью начиналось их совместное изучение целебных трав. Юнь Лань вручал Ху Мингу новые списки — аккуратно выписанные на пергаменте канонические иероглифы, детальные контуры листьев, корней и распустившихся цветов. Мужчина терпеливо объяснял, какие именно растения можно безбоязненно сочетать между собой в лечебных сборах, а какие — категорически нельзя, какие отвары являются лёгкими и спасительными, а к каким опасным корням лучше даже не прикасаться без крайней на то нужды. Ху Минг переписывал эти знания с феноменальной точностью, выводя каждую черту ровным, безупречным каллиграфическим почерком. Маленькая Мэй послушно сидела по правую руку от него, упрямо повторяя за блондином каждое название вслух, смешно путаясь в слогах и не на шутку сердясь на саму себя, когда совершала досадную ошибку. В этом доме царил покой, пахнущий сушеной мятой и шалфеем. — Ничего страшного, — ровно подбадривал её Ху Минг, указывая на размазанный иероглиф. — Давай попробуем ещё один раз. — Ты совсем не смеёшься надо мной… — удивлённо протянула девочка, поднимая на него свои круглые глаза. — Зачем мне это делать? — искренне ответил Лис. — Я ведь сейчас тоже учусь вместе с тобой. Малышка посмотрела на него так, словно этот белокурый юноша только что озвучил какую-то важнейшую во вселенной истину, и с того самого тихого вечера стала тянуться к нему с ещё большей детской преданностью. Иногда Юнь Лань с удовольствием учил Ху Минга готовить традиционные блюда Поднебесной. Однажды в один из выходных дней они дружно решили слепить баоцзы. Вскоре белая мука была буквально повсюду. Она ровным слоем покрыла деревянный стол, осела на полу и испачкала широкие рукава их домашних нарядов. Задорно смеясь, Мэй первой безбоязненно опустила руки в миску с тестом, а потом, не удержавшись от шалости, внезапно ткнула испачканными мукой пальцами прямо в нос Ху Мингу. — Ой, теперь ты выглядишь точь-в-точь как лесной призрак! — звонко рассмеялась она, отскакивая назад. Ху Минг, совершенно не задумываясь о приличиях, молниеносно коснулся её щеки в ответ. Белое пушистое пятно мгновенно распустилось на лице девочки. Мэй на секунду ошеломлённо замерла от такой дерзости, а затем рассмеялась так громко и заразительно, что Юнь Лань не выдержал серьезной мины и тоже открыто улыбнулся. — Оба хороши, нечего сказать, — притворно повздорил хозяин дома, качая головой. — Вы мне так всю кухню до основания разнесёте, проказники. Когда баоцзы были наконец полностью готовы, они уселись за низкий стол и увлеченно ели, шумно обжигаясь горячим ароматным паром, делясь первыми кулинарными впечатлениями. Ху Минг по привычке ел молча, аккуратно, но в его медовых глазах теперь светилось что-то непривычно мягкое, удивленное — словно он давным-давно позабыл о том, что обычная пища может быть не просто сухой биологической необходимостью для выживания тела, а источником искренней радости. Они часто вместе ходили к прохладной реке: увлеченно ловили рыбу, весело плескались в чистой воде, спасаясь от полуденного зноя. Ху Минг легко носил маленькую Мэй на своей широкой спине, а она крепко держалась руками за его шею и вовсю, по-королевски командовала, куда именно ему стоит повернуть. Поздними вечерами они пили горячий жасминовый чай и завороженно смотрели на загорающиеся звёзды, мирно лежа плечом к плечу на открытой деревянной веранде. Постепенно их редкие разговоры с травником становились всё более откровенными и глубокими. Однажды в сумерках Юнь Лань впервые заговорил о личном сам, без каких-либо расспросов. — Мать Мэй… — он сделал тяжелую паузу, вглядываясь в остывающий чай. — Она ушла от нас слишком рано. Смертельно болела. Именно тогда, в полном отчаянии, я и начал дотошно изучать свойства лесных трав. Сначала — просто от бессилия и попыток спасти любимую. А потом — чтобы банально выжить вдвоем с ребенком. Он говорил удивительно спокойно, ровно, без капли ложной жалости к собственной судьбе. — Было невыносимо трудно в первые годы. Пожилая соседка часто помогала нам с младенцем, иначе я бы один точно не справился с навалившейся бедой. Но… — он нежно взглянул туда, где Мэй сейчас увлеченно рисовала тонкой палочкой узоры на сухой земле, — абсолютно всё это точно стоило того, Ху Минг. Юнь Лань и сам в последнее время часто ловил себя на странной мысли: он смотрел на своего беловолосого гостя гораздо дольше и внимательнее, чем того требовалось. У Ху Минга обнаружилась редкая, невероятно красивая улыбка — не показная маска, не заученная гримаса из дома соблазнов, а настоящая, чистая и живая. Блондин никогда не обещал людям ничего лишнего, почти ничего не просил для себя лично, но всегда беззвучно приходил на помощь в быту, словно эта искренняя забота о ближних была для его загадочной натуры абсолютно естественным делом. Малышка Мэй привязалась к нему окончательно и безоговорочно. Она постоянно тянула его за рукав ханьфу вглубь комнат, звала читать новые свитки, хвасталась своими первыми кривыми буквами и часто засыпала прямо на веранде, доверчиво положив голову ему на плечо. И вот однажды тихим, благословенным вечером, когда масляная лампа разливала по комнате уютный тёплый свет, а ночной сад за окном был полон мерного стрекота сверчков, Юнь Лань снова бережно взял в пальцы бамбуковую кисть. Ху Минг неподвижно сидел напротив него под светом огня. Юнь Лань очень долго, немигающим взором всматривался в черты его лица, подмечая легкое мерцание белоснежных волос, а затем тихо, едва слышно произнес — словно обращался больше к самому себе, чем к юноше: — Знаешь, Ху Минг… — мастер грустно улыбнулся, не отрывая взгляда от холста. — Я, пожалуй, впервые в жизни пишу портрет того, кого отчаянно боюсь потерять ещё до того, как нанесу на бумагу самый последний мазок туши. Блондин промолчал, бережно сохраняя эти слова в лабиринтах своей памяти. Спустя несколько дней, во время их обычного полуденного занятия, Юнь Лань мягко попросил Ху Минга принести из его личных покоев новую бамбуковую кисть и несколько мелких принадлежностей для правильного разведения минеральных красок. Все эти инструменты хранились у хозяина дома в его спальне. Ху Минг направился туда и вошёл в комнату осторожно, бесшумной тенью, стараясь не нарушать царившую в доме гармонию. Покои мастера оказались удивительно светлыми, просторными и тёплыми — это была самая настоящая, живая творческая мастерская. Повсюду аккуратными стопками лежали старинные свитки, листы хрупкой рисовой бумаги, резные деревянные дощечки, пахнущие стружкой, и подсохшие кисти в массивных глиняных стаканах. На стенах пестрели многочисленные картины: величественные горные хребты, бурные реки Поднебесной, экзотические птицы, хрупкие женские силуэты и пестрые бытовые сцены из жизни городка. Здесь осязаемо чувствовалась рука человека, который не просто умел искусно владеть кистью — он буквально дышал этим искусством каждую секунду своего бытия. Юноша подошел к деревянному сундуку в углу, где лежали нужные пигменты, и внезапно заметил, что из-под его приоткрытой тяжелой крышки небрежно выглядывает край плотной бумаги. Ху Минг машинально потянулся к нему — просто из своей любви к порядку, желая аккуратно поправить лист и вернуть вещь на её законное место. Но непослушный край зацепился за кованый замок, и массивный сундук едва не опрокинулся с грохотом на пол. Лис среагировал быстрее — его сверхчеловеческая, молниеносная скорость в очередной раз спасла положение, позволив удержать мебель равновесием. Однако крышка от резкого толчка всё же полностью распахнулась, и скрытые внутри рисунки лавиной высыпались прямо к его ногам. Ху Минг ошеломленно замер на месте, не в силах пошевелиться. На всех этих тайных листах был запечатлен исключительно он сам. Их было много. Очень много, счет шел на десятки свитков. Картины были выведены тонкими, невероятно осторожными и плавными линиями. Вот его лицо крупным планом, когда Лис безмятежно спал ночью, лежа на боку и слегка подперев голову рукой — изображение вышло слишком интимным, осязаемо живым. На другом рисунке он сосредоточенно ест за столом, умиротворенно опустив светлые ресницы. На третьем — он легко идет по солнечной рыночной улице рядом с маленькой Мэй, бережно держа девочку за её крошечную руку. В этих тайных работах художника не было ни одного резкого, грубого или небрежного штриха. Абсолютно всё было написано мягко, бережно, с такой колоссальной, трепетной человеческой заботой и вниманием, от которых Ху Мингу глубоко внутри впервые в жизни стало по-настоящему неловко. Его дикое сердце непривычно сжалось. «Не стоило мне заглядывать сюда…» — виновато мелькнуло в его растерянной голове. Он стремительно собрал разлетевшиеся рисунки, аккуратно уложил их обратно плотной стопкой и тихо закрыл тяжелую крышку, будто ничего и не произошло. Только его дикое сердце внутри груди сейчас билось чуточку быстрее обычного ритма. Иногда в мире людей действительно гораздо лучше знать меньше — так по крайней мере спокойнее для разума. По крайней мере, именно так ему казалось в эту секунду. Когда Ху Минг наконец вышел к заждавшимся хозяевам, выражение его лица оставалось безупречно спокойным и собранным, как и всегда, поэтому никто в доме абсолютно ничего не заметил. Спустя несколько безмятежных дней они снова дружно отправились на прохладную реку. Мужчины планировали поздним вечером приготовить свежий улов на костре, запекая его вместе с сочными овощами. Они долго сидели у самой воды в полном молчании, искренне наслаждаясь природной тишиной. Плетёная бамбуковая корзина постепенно наполнялась крупной рыбой, а заходящее солнце отражалось в зеркальной глади реки мягким золотистым светом. — А после рыбалки давай искупаемся, — вдруг задорно предложил Юнь Лань, хитро прищурившись. — Кто самый первый прыгнет в воду — тот сегодня полностью освобождается от чистки рыбы. Ху Минг лишь тихо усмехнулся про себя. Отличная человеческая мотивация, ничего не скажешь. Он стремительно рванул вперёд, открыто смеясь, но Юнь Лань на этот раз оказался чуточку быстрее. Тот, мимоходом сбросив на песок верхний плотный халат, уверенно зашёл в прохладную воду и, дойдя до глубины, плавно лёг спиной на водную поверхность, раскинув руки в стороны. — Просто полностью отпусти свое тело, Ху Минг, — спокойно сказал он, глядя в темнеющее небо. — Вода  сама тебя держит. Ху Минг стоял на берегу и внимательно смотрел, как речное течение мягко качает фигуру травника. Это зрелище выглядело… на редкость правильным. Умиротворяющим. Они пробыли в воде совсем недолго, смывая остатки полуденного зноя. — Пойдём, — сказал Юнь Лань, первым выходя на песчаный берег. — Нужно успеть развести костер и начать готовить, ведь нас еще ждут вечерние занятия. И только тогда Ху Минг невольно обратил на него свое внимание. Мокрая одежда насквозь пропиталась водой и плотно облепила крепкие плечи и спину мужчины, выгодно подчёркивая их рельеф — в этих линиях отчетливо читался многолетний тяжелый труд травника. Широкие плечи, подтянутое тренированное тело без какой-либо лишней, показной мускулатуры, красивый живот и сильные ноги — всё в облике Юнь Ланя выглядело на редкость эстетично и гармонично. Взгляд Лиса невольно на пару секунд задержался на этой картине, после чего он и сам плавно вышел из реки следом за хозяином. Речные струи лениво стекали по безупречно светлой, порцелановой коже Ху Минга. Мокрые белоснежные волосы были красиво убраны назад, и лишь несколько влажных прядей хаотично падали на лицо, делая медовые глаза еще более выразительными. Узкая талия, сильный тренированный торс и подтянутые, длинные ноги — суровые лесные тренировки и долгая дорога из Гуанчжоу определенно не прошли для его тела даром. Юнь Лань невольно обернулся, услышав всплеск, увидел, как именно Ху Минг грациозно выходит из воды, и буквально засмотрелся на парня… судорожно сглотнув подступивший к горлу ком. Ху Минг мгновенно поймал этот странный, фанатичный взгляд и невольно нахмурился, словно беззвучно спрашивая: «Что-то не так со мной?» Юнь Лань от этого вопроса тут же смущенно отвёл глаза в сторону, резко собрался с мыслями и почти поспешно ушел вперёд к кострищу, будто его до глубины души поразило и смутило собственное мимолетное наваждение. В итоге рыбу, как проигравший, чистил Ху Минг. Он искренне не любил это нудное, грязное занятие, но делал абсолютно всё предельно тщательно: острый походный нож двигался ровно, выверено, а серебристая чешуя аккуратно складывалась в отдельную сторону. Так на его памяти готовили пищу всегда — просто, без кулинарных излишеств: только свежая рыба, открытый огонь, ароматные лесные травы Юнь Ланя и немного соли. — Терпение… — негромко пробормотал Лис себе под нос, отсекая плавник. — Это самая лучшая тренировка для моих диких нервов. Юнь Лань, уже полностью вернувший себе былое самообладание, лишь по-доброму усмехнулся и молча подал ему чашу с чистой ключевой водой для умывания. Вечер медленно и величаво опускался на затихающую реку, портовый огонь мерно потрескивал в темноте, и в этом удивительно простом бытовом моменте — в горьковатом запахе дыма, тёплом свете пламени и негромких родных голосах — было сокрыто что-то поразительно настоящее, земное. И это человеческое счастье было слишком ценным для Лиса, чтобы куда-то торопиться.