Плачь героя (A Hero's Lament)

— Ведущий хочет вас видеть. — Просьба, а на самом деле приказ, прозвучал примерно через три дня после того, как Таббо увидел шрамы на руке Рана. Три дня, две ночи и ещё два матча, которые он был вынужден смотреть, пока Томми сражался. Прошло три дня с тех пор, как Ран перестал с ним разговаривать и почти не реагировал на его присутствие. Три дня с тех пор, как кто-то посмотрел на него с хоть каким-то подобием доброты или, по крайней мере, жалости. Полторы недели с тех пор, как Томми провёл свой первый бой с другим беднягой, оказавшимся здесь в ловушке. Месяц с тех пор, как он в последний раз видел свой дом. Прошло около двух дней с тех пор, как он почувствовал что-то помимо покалывания и онемения в ногах. Он едва мог ходить, большую часть времени он скорее спотыкался, но всё же мог передвигаться самостоятельно. Это было здорово, потому что Ран перестал его носить. Он никогда не думал, что будет жаловаться на это, но вот он здесь. Честно говоря, эти слова стали первыми за последние три дня, когда Ран обратил на него внимание, а не просто следовал за ним или носил его поднос с едой. Может быть, Таббо стоило приложить больше усилий, чтобы заговорить с ним, но ему было очень неловко. Неловко, а взгляд Рана всегда его пугал. Он был, за неимением лучшего слова… пустым? Очень безжизненным. — Куда мы идём? — с трудом выдавил из себя Таббо, поднимаясь на ноги. Он покачнулся на острых шипах, но заставил себя не обращать внимания на боль и выпрямился. Как и в прошлый раз, Ран не ответил. Он просто развернулся и стал ждать Таббо у двери. Прикусив губу, Таббо, шаркая ногами, подошёл к нему. Его ступни громко протестовали при каждом движении: от соприкосновения с полом до мелких порезов, о которых он не помнил, но знал, что они появляются, когда ноги немеют. Ни один из них не заживал так быстро, как должен был. С другой стороны, они уже достаточно зажили, чтобы не оставлять кровавых следов при ходьбе. По крайней мере, это о чём-то говорит. Просто, возможно, не очень хорошее. Ран подвёл его к ничем не примечательной металлической двери, которая сразу же привлекла внимание Таббо. Не потому, что она была какой-то особенной. Дверь была такой же толстой, как и все остальные, на ней не было ни гравировки, ни таблички с именем, ничего. Она выделялась только тем, что была чистой. На поверхности не было ни царапин, ни пятен грязи, ни крови, ни других загадочных веществ. Это был просто блестящий металл, вмурованный в грязную бетонную стену. Ран постучал по нему костяшками пальцев. Звук эхом разнёсся по коридору, неприятно отдаваясь в ушах Таббо. Прядь волос откинулась назад, и он замер. Хвост, освободившись от пут, дважды обвился вокруг его пояса, развернув его к Рану, и дверь сама собой распахнулась. Таббо, слегка подтолкнутый, ввалился внутрь. В ударе хвоста было мало силы, но он был настолько слаб, что упал на колени. Колени коснулись мягкого ковра, а не холодного бетона. Ковёр был простого чёрного цвета, мягкий, чистый и тёплый даже сквозь тонкую одежду. Его ладони едва касались ворса. Затем дверь закрылась, и Таббо услышал музыку . Мягко, мягче, чем ковёр, но легко, тепло и странно так, что голова кружится. Он не узнал мелодию, хоть она и была медленной и горько-сладкой. Он знал только, что никогда не слышал, чтобы флейта играла так. Она звучала не как инструмент, а скорее как последнее прощание. Слова, которые застревали в горле, идеально переходили в тихую песню. Несколько долгих секунд музыка продолжала играть, кружась и свистя в воздухе. Она заполнила его голову, как вата, и покрыла его язык чем-то вроде сладкого яда. Но потом она остановилась. Она остановилась слишком рано, но не настолько рано, как нужно. Ему так хотелось услышать её снова, но он больше никогда не услышит эту мелодию. — Хорошо, что вы здесь. Приятно видеть вас снова, — голос Ведущего нарушил тишину в его ушах. Этот знакомый ровный, слегка насмешливый голос, который он слышал каждый бой, действовал ему на нервы. Он ненавидел это, он ненавидел это, он ненавидел это. — Уходи, — запинаясь, произнёс он. Нет, нет, он хотел сказать не это. Он хотел кричать, вопить, требовать ответов от этого притворно доброжелательного придурка. Он хотел вернуться домой, он хотел плакать. Он хотел… ɲє ɩμєłø øƨøɓøɠø ʒɲƛҫєɲɩƴ, ҷєɠø øɲ ӈøƭєł. — Ну же, дитя моё, — урезонивал его Ведущий с приторной слащавостью, — а я-то думал, что мы друзья. Таббо с трудом поднялся на дрожащих ногах, не имея возможности опереться на что-нибудь. Его голова была тяжёлой и плохо держалась, ноги подкашивались. Тем не менее он встал, поднял голову и попытался, очень попытался, бросить на него сердитый взгляд. — Я-я… — Не то чтобы наши отношения сейчас имели какое-то значение, — отмахнулся Ведущий, прежде чем Таббо успел что-то сказать в ответ. Он пренебрежительно махнул рукой в перчатке из-за спинки стула. Раздался звук колёс, скользящих по ковру, и Ведущий повернулся к нему лицом. — Видите ли, у меня есть то, что ты назвал бы головоломкой, — Ведущий наклонился вперёд, подпёр подбородок руками и небрежно сжал длинную флейту. Взгляд Таббо последовал за ней, а затем снова поднялся к лицу Ведущего, когда тот понял, что молчание затянулось. Неужели на этот раз они ждали ответа? — У тебя… проблема, — довольно вяло ответил Таббо, мысленно сосредоточившись на… на чём-то. Слово вертелось у него на языке, но он не мог его произнести. Всё, что он мог, — это смотреть на причудливую красно-чёрную кружевную маску, которая смотрела на него с едва заметной усмешкой. Смотрела так, будто чего-то хотела или, может быть, её там вообще не было. Таббо не знал, что это было. — Да, у меня есть проблема . Понимаешь, я так поступаю со всеми своими уважаемыми звёздами, такими как ваш друг. Дело в том, что он едва ли заслуживает награды. Он не участвовал даже в дюжине сражений, а то и в половине. А его поведение? В лучшем случае прискорбное, — голос ведущего можно было бы назвать бессвязным. Они стряхивали с одежды воображаемые ворсинки. — Какое отношение всё это имеет ко мне? — Таббо тут же пожалел о своих словах. Ведущий склонил голову набок и, кажется, впервые с тех пор, как Таббо затащили в эту комнату, плавно поднялся, поставил флейту на стол и обошёл металлический стол, за которым сидел Таббо — Ты, — подчеркнули они, нависая над ним и обхватив его подбородок одной рукой, — это награда, стимул, если хочешь. Но я не знаю, заслуживает ли он тебя. — Что? Таббо не был каким-то домашним питомцем или драгоценным камнем, который дарят за хорошее поведение! Даже если он действительно хотел увидеть Томми, это был довольно унизительный способ добиться своего. С ним обращались как с призом, а не как с человеком. — О, не надо на меня так смотреть, — как смотреть? — Это имеет смысл только в том случае, если это ты. Разве ты не знал? С тех пор как твой друг здесь, он только и делает, что требует встречи с тобой. — весёлый тон был почти натянутым, не сильно, но заметно. — Даже во время драк, которые, как я думал, ему нравятся, мне приходится держать тебя перед ним, как морковку на палочке. Как будто он какое-то животное, а ты его хозяин, а не я. Я здесь главный, но ему нужен только ты. Он не хочет ни есть, ни спать. Кажется, он намерен быть бесполезным. — Веселье медленно, но верно уходило из голоса ведущего, вытесняемое спокойной яростью. — Я знаю, какую пользу ты мне приносишь. На самом деле, если бы не эти придурки из Золотого города в другом конце района, тебя бы отправили в торговлю. И всё же, несмотря на то, что ты бесполезный калека, мой золотой гусь одержим тобой и этим мелким пекарем. — Поэтому я спрашиваю об одном: что он в тебе нашел? — Размышлял Ведущий с фальшивым легкомыслием, его рука коснулась подбородка Таббо. Чужой большой палец был прижат к его губам, заставляя его обнажить зубы. Вкус был отвратительный А, так вот в чём дело. Не в том, стоит ли награждать Томми, а в каком-то контроле? По крайней мере, Таббо так показалось. Ведущий мог контролировать, кто и когда будет драться, с лёгкостью управлял толпой во время боёв и, казалось, даже мог управлять Раном, как марионеткой. Даже большая часть округа, если Таббо не ошибся, была под его контролем. Но, судя по всему, он не мог контролировать Томми, по крайней мере, не так, как им хотелось бы. По крайней мере, не так сильно, как они хотели бы его контролировать. Глупый, упрямый Томми снова выбивался из общей картины, и они явно его ненавидели, но при этом приветствовали. Таббо мысленно поблагодарил Клэя за уроки: раньше Томми не мог так быстро придумывать трюки. Ему придётся поблагодарить его, когда или если, они выберутся отсюда. Ясность, какое-то сильное, но холодное чувство, притупила боль в челюсти и покалывание под кожей, которое становилось только сильнее, чем дольше он молчал. Не то чтобы Таббо мог говорить, даже если бы захотел. В лучшем случае его голос был бы приглушённым, а в худшем — непонятным. Вот что бывает, когда тебе в рот запихивают перчатку. Странным образом было слышно, как Ведущий глубоко вздыхает, хотя его грудь даже не шевелится, прежде чем он отдёргивает руку в сторону. Ноги Таббо не удержали его. Ковёр обжёг его руки и ноги, когда он скользит и врезается в стену. Боль пронзила его позвоночник, который до этого почти не чувствовал ничего, кроме бетона, который никак не смягчил удар. Жёсткий и беспощадный и… и… В ушах зазвенело, когда огонь пробежал по его венам, оставив после себя ужасную боль во всём теле, из-за которой было невозможно пошевелиться. Дышать было больно, каждое непроизвольное движение причиняло боль, даже просто шум причинял боль, отдаваясь эхом в его черепе, как пули. Он поскреб свои рога, свой череп, умоляя, чтобы жжение прекратилось. Дым обволакивал его горло, причиняя жгучую боль, его кожа была слишком чувствительной, а мышцы напрягались против его воли. Осколки стекла впивались в его кожу, и это было больно. Было больно, было больно, было больно. Затем всё прекратилось. Фантомная боль была почти неотличима от реальной, и Таббо корчился от неё, пока не понял, что она исчезла. Секунды, минуты, часы борьбы на полу растворились в одно мгновение, когда его мозг попытался отключиться, но не смог. Это было всё равно что окунуть кипящую сковороду в ледяную воду, только пар состоял из прерывистых вздохов и неуверенного облегчения. Только он, растерянность и влага на лице. — Таббо! — знакомый голос звучал громко, но как будто издалека. Каштановые волосы, ярко-голубые глаза и обеспокоенное выражение лица, от которого брови сошлись на переносице, — всё это Таббо видел перед собой. Вся его левая щека была перевязана, повязка была жёлтой и ржаво-коричневой, но плотно заклеенной. — Что ты с ним сделал? — потребовал он, отвернувшись от Таббо, но не вставая с корточек. Таббо с удивлением понял, что его кожа не была смуглой, а просто покрылась коркой грязи и, вероятно, крови было больше, чем ему хотелось бы. Лучше бы крови не было, но в таком месте это было нереально. Таббо был весь в крови, а он даже не дрался. — Я? Я ничего не сделал, дорогой Икар, — откровенно солгал Ведущий, — мои коллеги — это совсем другая проблема, но, боюсь, я не могу контролировать всех людей. — Но Ведущий хотел этого, и, возможно, это была ещё одна ложь, и каким-то образом его способности позволяли это делать, но Таббо не знал. После… этого Таббо уже ничего не знал. Честно говоря, казалось, что его гнева, за неимением лучшего слова, просто не было. Не было слышно тяжёлого дыхания, как у Таббо, не было видно подергиваний и даже ни одной складки на чужом костюме. Как будто Таббо просто лежал на полу по собственной воле, без всякой причины. Словно кто-то щёлкнул выключателем, и на смену ярости пришло смутное веселье. — Я тебе не верю, — выпалил Томми, вставая между Таббо и обидчиком. Как ни странно, Таббо мог бы поверить Ведущему, если бы не угроза в его адрес. Воспоминание было таким же зыбким, как и недавнее. Только синяк на его лице напоминал о случившемся. — Как… досадно и довольно грубо, — в голосе Ведущего, который, как помнил Таббо, находился дальше, чем он думал, прозвучали кисловатые нотки. Он беспокойно, но без необходимости разгладил ткань своего костюма. Ну, не совсем без необходимости, там была… кажется, складка? Он не был уверен, у него болели глаза. — Грубо? — усмехнулся Томми. — Ты, блядь, похитил нас, чтобы мы присоединились к твоему бойцовскому клубу. Ты не имеешь права жаловаться. — Томми расправил крылья, чтобы защитить и заслонить Таббо обзор на Ведущего, а также, вероятно, сделал то же самое в обратном направлении. Таббо заметил, что его крылья были не в лучшем состоянии. Пучки перьев, старых и кое-где сломанных, застряли в местах, до которых Томми было бы легко добраться, но чем ближе к спине, тем хуже. Перья, которые, как он видел, были в хорошем состоянии, всё равно были грязными. Конечно, Томми не умел как следует прихорашиваться, как и никто из них, но он всё равно пытался хотя бы раз в неделю… нет, сейчас это неважно, сосредоточься, Таббо! — Оскорбляешь и проклинаешь меня? А я-то собирался тебя наградить, — прищелкнул языком Ведущий, и в груди Таббо вспыхнуло острое чувство — похоже, он был зол на Томми. Судя по тому, как напряглась его спина под рваной и окровавленной одеждой, Томми тоже был зол. Ведущий явно умел выводить людей из себя. И неважно, была ли это толпа или двое детей, которых он украл. — Мне не нужны твои награды, — огрызнулся Томми, но в его голосе слышалась дрожь, которую он не мог скрыть. Он был… напуган. Таббо ясно это видел, хотя и не знал, можно ли сказать то же самое о Ведущем. Он бы не удивился, если бы это было так. Ведущий производил такое впечатление. — Даже если это твой драгоценный Таббо? — спрашивает Ведущий, хотя на самом деле это был не вопрос. По тону, по тому, как он склонил голову набок, и по всем мелким деталям, которые Ведущий добавил в свою манеру поведения, чтобы это звучало как вопрос… но это был не вопрос. Таббо понял это, потому что увидел, как Томми напрягся. Потому что к тому моменту он уже знал о Ведущем достаточно, не так много, но достаточно, чтобы не спрашивать о том, чего он не знает, по крайней мере, не так. Не с таким невинным любопытством. — Что? — пролепетал Томми, дрожа крыльями и пытаясь удержать равновесие. Он опирался на одну ногу, заметил Таббо. Его прерывистое дыхание сопровождалось свистом на каждом выдохе, а держать крылья расправленными, похоже, было тяжело. Он был не в порядке. Они оба были не в порядке. — Мы с тобой заключим сделку, хорошо, милый мой? — Ещё один вопрос без ответа, — Условия просты. Ты будешь сражаться за меня, когда я захочу и где я захочу, начиная с сегодняшнего вечера. У нас будут особые гости, и я хочу, чтобы ты выложился по полной. Расправь свои прелестные крылышки, сожги здание дотла, мне всё равно. Будь настоящим шоуменом, хотя бы в эту ночь. Особые гости? Таббо не знал, кого можно назвать особым гостем. Может быть, тех людей в вип-ложе с затемнением? Но они не были настолько важными, чтобы ведущий пытался заключить сделку с Томми только сейчас… Таббо не понимал, что происходит, но ему было не по себе и… он застыл на месте. — Взамен я отдам тебе Таббо. Столько Таббо, сколько тебе захочется, просто попроси. Как тебе такое? — Это прозвучало как очередной вопрос, на который не нужно было отвечать. Ведущий найдёт способ заставить Томми согласиться, даже если это будет стоить ему жизни, то есть жизни Таббо. Ведущий действительно его убьёт. — Ты пытаешься подкупить меня, угрожая жизнью моего лучшего друга? — голос Томми звучал слабо, срывающимся тоном, и его трясло всё сильнее. Дрожь медленно распространялась от его сжатых кулаков и крыльев, зрачки расширились, а свист стал громче. Таббо… Таббо почему-то стало ещё хуже. Он вдохнул и задохнулся, его губы были плотно сжаты, а конечности не слушались. Он отчаянно хотел встать, хотел, чтобы его обняли или хоть как-то утешили. Из его глаз по щекам текли горячие слёзы — единственное, что у него было. Он бесшумно выдохнул. — Зачем мне это делать? Я просто предлагаю сделку. Если ты согласишься и будешь хорошо себя вести, то, возможно, я не стану отправлять твоего друга в одиночную камеру. Всё очень просто, — заверил Ведущий. Таббо заткнул уши, едва успев прикрыть их руками, чтобы заглушить этот голос. — Я-я не хочу, чёрт возьми, ладно, но лучше бы тебе его не трогать, — согласился Томми, отходя в сторону… в сторону… это не важно. Это не важно, потому что он уходил, а Таббо был один, и он не хотел оставаться один, но Томми бросал его, потому что Таббо был бесполезен. Бесполезный, бесполезный, бесполезный . Томми угрожали, а Таббо свернулся калачиком на полу, пытаясь не заплакать, но у него ничего не получалось, и он даже этого не мог сделать правильно! Эндер, неудивительно, что его бросили на обочине, чтобы он погиб от непогоды, а не от рук какого-нибудь случайного придурка, который увидел младенца и подумал: «Эй, бесплатная недвижимость» или что там было в том меме. Он был бесполезным и никому не был нужен, потому что был бесполезен. Тихие хриплые вздохи, жестокие и надрывные, вырывались из его горла, пока грудь сжималась, давя на сердце тяжестью тысячи солнц. В голове кружилось, перед глазами было темно и пусто, и он был один. Томми предпочёл этого монстра ему и даже прогнал Рана, единственного человека, который хорошо к нему относился всё это время. Почему, почему, почему, почему это происходит с ним? Он ведь этого заслуживает, не так ли? Да, заслуживает, заслуживает, заслуживает. Эти слова звучали в его голове, как мантра, как глухой гул, заглушающий все остальные беспокойные мысли. Он бесполезен, он этого заслуживает, зачем он вообще здесь? Зачем он вообще утруждается, если собирается просто сидеть и ничего не делать? Руки схватили его за плечо, слишком горячие и в то же время слишком холодные. Слова, которые он не потрудился понять, проносились у него в голове, пока всё больше и больше рук тянули его за рога и за череп. Было больно, очень больно, его волосы и позвоночник тянули его за собой, о, Эндер, его позвоночник. Таббо — он бился в чьей бы то ни было хватке, слишком близко, но слишком далеко от них, от реальности, от всего. Мантра звучала всё громче и громче, почему она была такой громкой? Он не мог бежать, не мог вырваться, не мог даже идти. Бесполезный калека. Тёплые, тёплые, тёплые руки обняли его, невесомые и в то же время тяжёлые, придавили его, придавили, придавили. Он не мог пошевелиться, не хотел пошевелиться. Ему хотелось бежать, кричать. Он не мог говорить, не мог, не мог. Он слышал только музыку. Он ненавидел, ненавидел, ненавидел эту музыку, это было всё, что он слышал. Она звучала повсюду, оглушительно громко, разрывая его барабанные перепонки. Слишком высоко, слишком громко, слишком много. Почему она не прекращается. Он просто хотел, чтобы она прекратилась. Он хотел уйти. Он хотел Клэя. Он хотел своего отца. — Я тебя понял, Таббо, я тебя понял. Теперь мы вернёмся в твою комнату, хорошо? Посмотрим на твою камеру и всё такое. Наверное, это не очень приятно, но это всё, что есть у меня. Мне приходится делить комнату с тремя другими твоими знакомыми, с тремя! Это как вернуться в тот дом, где мы жили вместе с тобой, Пурпледом и тем странным парнем, который выделял клей из каждой поры. Помнишь его? Однажды он прилип к простыням, помнишь? Та стерва из службы опеки была в бешенстве, когда нам пришлось его отдирать. Бессвязное жужжание и бормотание сменились едва разборчивыми словами, когда Томми заговорил ему в ухо, обнимая его и качая на руках, как раньше делал Ран. Как, как… как в остатках воспоминаний, которые он не хотел вспоминать. В синем свитерере, с такими же глазами, как у него, в дыму и панике. Поэтому он сосредоточился на Томми, на бессвязных словах, которые с трудом складывались в предложения, которые он не совсем помнил. Он сосредоточился на биении сердца, которое звучало у него в ушах, — быстром, но более медленном, чем его собственное. Он сосредоточился на коротких вздохах испуганного, но успокоившегося ребёнка, который только что заключил сделку с дьяволом. Он почувствовал, как хвост Рана задел его ногу, и против воли тоже сосредоточился на этом ощущении. Таббо сосредоточился на хорошем. Кто знает, когда это исчезнет. … Словами не передать, как сильно Уилбур ненавидел всё, что происходило прямо сейчас. Но он всё равно попытается, потому что все вокруг него — чёртовы низины, а он — чёртов идиот. Обычно он не был так откровенно груб с братом или отцом, но Эндер, они это заслужили. Но с чего начать? Очень хороший вопрос, воображаемая аудитория Уилбура, созданная его головой из ничего, потому что никто из его окружения не хочет с ним разговаривать, а ему нельзя доверять, чтобы он не сбежал из башни или чего-то в этом роде. Нет, он на карантине из-за шпиона, который был… ну, Уилбур не знал, а Фил отказался говорить. На самом деле, есть с чего начать! Уилбур ни черта не понимает! Конечно, не потому, что не пытается. Вот только он у него нет и шанса, потому что Фил либо режет себя бумагой, либо вырубается в своём кабинете или в кабинете Уилбура, а Техно… Техно мог бы соврать ему в лицо, и Уилбур бы ничего не заподозрил. Как бы хорошо он ни знал Техно, тот факт, что он «физически неспособен нормально реагировать», несколько омрачает такие вещи, как чтение лжи. Что-то, что не мешало ему? Что-то, что благодаря тому, что они с Техно были братьями, давалось ему гораздо легче? Уилбур знал, когда Техно нервничал. Такое случалось редко, но это означало лишь то, что когда это происходило, всё становилось более очевидным. Это было очевидно в том смысле, что Техно испытывал неуёмную потребность делать всё, что можно было бы назвать полезным. Это было очевидно в том смысле, что его уши дёргались всякий раз, когда Чат становился особенно шумным. Это было очевидно по его бегающим глазам, которые скользили по всем присутствующим в комнате с жадностью, которую он отказывался признавать. Когда они были моложе, не детьми, потому что Техно никогда по-настоящему не был ребёнком, он выпускал пар в тренировочном зале или вёл себя так, что Уилбур знал, это приведёт к драке. Плохие дни сопровождались разбитыми костяшками пальцев и мёртвым взглядом. Уилбур знал больше, чем ему хотелось бы или чем следовало бы, и они молчаливо договорились никогда не рассказывать об этом Филу. Фил не знал, ему и не нужно было знать. Не всё, это был их секрет. Теперь, когда они стали старше, Техно не мог затеять драку всякий раз, когда Чат начинал хулиганить и его глаза теряли блеск. Не тогда, когда он был героем номер один и все взгляды были прикованы к нему. Вместо этого он, казалось, становился более продуктивным в такие дни. Миссия за миссией выполнялись в рекордные сроки. Другие, в том числе Фил, часто хвалили Техно в эти дни, но когда Уилбур видел их, он просто знал, что найдёт Техно в его комнате поздно ночью и они будут бездумно заплетать друг другу волосы, пока Техно пытается успокоиться. Никаких слов, Техно тогда не мог говорить. Только действия и безымянные мелодии, которые, как знал Уилбур, нравились Техно, особенно эти. Сегодня был ещё один такой день, который растянулся на целый месяц, пока эти поздние встречи не стали единственным общением Уилбура с братом. Днём он редко видел брата, разве что когда тот приводил очередного злодея для допроса. Неважно, должен ли был Техно патрулировать, потому что он всё равно это делал. Филу это нравилось, насколько это было возможно, учитывая, что он постоянно был занят работой. Коллеги завидовали его трудолюбию и хвалили его за это. Публика с нетерпением ждала его выступлений, а СМИ не скупились на похвалы. Рейтинг Техно стремительно рос, и Уилбур… Уилбур ненавидел это. Он ненавидел всё это с такой страстью, которая, казалось бы, была чрезмерной, если бы вы спросили кого-то другого, но не его. Но нет, что бы вам ни говорили Фокстрот, Клокворк или кто-то ещё, Уилбур не ревновал. Он вообще редко ревновал. По крайней мере, когда дело касалось его брата, он редко ревновал. Техно заслуживал всего хорошего, что с ним происходило, если верить тому немногому, что Уилбур знал об Обитателях Ямы. Так что да, дело не в ревности. Он ненавидел это из-за того, как это влияло на самого Техно. Из-за того, что Уилбур больше не мог смотреть ему в глаза и видеть Техно, а видел лишь Короля Червей, Героя номер один, и… и в те дни, о которых Уилбур тоже предпочёл бы забыть, он видел Кровавого Бога, Бойца из Ямы, которого он нашёл блуждающим в крови и потерянным, и которого они с Филом вопреки здравому смыслу приютили. Он бы ни за что не хотел снова увидеть это. Он бы отказался от роли героя, если бы мог позволить Техно быть просто Техно и никогда больше не быть никем другим. Он бы отказался от роли героя и стал гражданским. Он бы оставил Техно дома в безопасности, где тот мог бы заниматься садоводством, читать свои мифы и легенды и никогда больше ни о чём не беспокоиться. Однако жизнь была не так проста, и Уилбур не мог его защитить. Техно был намного сильнее его, и всё, что могло одолеть Техно, могло бы одолеть и Уилбура. Фил мог бы помочь, но Фил… Оба члена его семьи медленно доводили себя до смерти, и Уилбур слишком хорошо это понимал. Он знал, что не сможет их остановить. До тех пор, пока они не разобьются и не сгорят, пока не осознают всю глубину своих поступков и их последствия для себя. Его семья была упряма, и пока они не понимали, что что-то не так, ничего не могло быть не так. Вот только Уилбур был таким же упрямым. Если ему и не хватало силы, то он компенсировал это невероятным упорством, которое заставляло его возвращаться к жителям низин и в кафе, несмотря на то, сколько раз его обливали кипятком из-за чьей-то глупой шутки или сколько раз его рубашки промокали насквозь. Он возвращался к мальчику за стойкой с усталыми глазами. Он возвращался к мальчику, который так сильно напоминал ему старого друга, что ему было физически больно. Он вернулся за неподвижным человеком, который висел под потолком и всегда казался странным и неуместным. Он смотрел на всё и на всех с подозрением, которое могло бы посоперничать с паранойей даже самых подозрительных героев. Человек, рядом с которым Уилбур чувствовал себя спокойно и ясно, хотя и не мог этого объяснить. Мужчина пропал вместе с детьми, и последним, кто его видел, был какой-то бедный плачущий парень, которого отчаянно утешала его такая же несчастная девушка. Мужчина, который менее чем за год завоевал расположение жителей одного из беднейших районов. Настолько, что, когда Уилбур из любопытства заглянул в кафе, он увидел, что к двери прижаты подарки и цветы. Двери оставались закрытыми, а окна — целыми, потому что никто не осмеливался что-то у него украсть по стольким разным причинам, что каждый, кто спрашивал, получал свой ответ. Человек, который на глазах у Уилбура, совершил очевидное преступление, даже дважды, и который даже не подумал его арестовать. Этот невозможный человек. Но дело было не в Клэе, а в Техно, и Уилбуру действительно нужно было понять, что делать с Техно, пока тот не сорвался. Срывы никогда не бывают приятными, но поскольку у Техно был Чат и такое уникальное усиление, они были ещё хуже. Но что? — Просто скажи мне, где это, и я приду, — холодный монотонный голос Техно донёсся из-за двери, когда Уилбур невинно проходил мимо его кабинета. Дверь была приоткрыта, но совсем чуть-чуть, потому что Уилбур сам её так оставил и точно не подслушивал, а просто пытался найти способ заставить брата расслабиться. Если бы ему удалось заставить Техно расслабиться, Фил наверняка бы присоединился. «Семейные узы» и всё такое. — И ты уверен, что они будут там? — спросил Техно после ответа, который Уилбур не расслышал, но увидел, как рука Техно дрогнула над бумагой. Каким-то блокнотом с героями, который, как Уилбур помнил, у него не было, но которым он пользовался с самого начала этого события. Он появился сразу после того, как Клэй начал проводить исследования, что бы это ни значило. — Хорошо, я буду в Тринадцатом сегодня вечером. Тогда увидимся, — Техно захлопнул блокнот и отошёл так, чтобы щель в двери больше не позволяла видеть его. Уилбур осторожно пошевелился, стараясь не шуметь. Но ему не повезло. — Отлично, спасибо за информацию, информатор Шут, — саркастически поблагодарил Техно, после чего его шаги стали настолько громкими, что Уилбуру пришлось уйти. Не прошло и мгновения, как он завернул за угол, и слегка поскрипывающие петли Техно издали свой знаменитый скрип. Техно вышел и направился в противоположную от Уилбура сторону, к лифту. На мгновение Уилбур заколебался. Техно не оценит по достоинству то, что он делает прямо сейчас, — только постфактум. Сможет ли он выдержать взгляды и полное отсутствие слов, но при этом явный избыток других чувств, которые будут направлены на него? Да, да, мог бы. Уилбур последовал за братом, поспешил за ним в лифт и начал разговор, который был настолько наигранно-обыденным, что у него защемило сердце. Атмосфера была слишком напряжённой, он говорил слишком быстро, а темы менялись слишком часто. Но это не имело значения. Уилбур вышел вслед за Техно за дверь и направился в противоположную от него сторону, но затем развернулся и пошёл за ним на таком расстоянии, что Чат, скорее всего, всё ещё его видел, но Техно либо было всё равно, либо ему было слишком любопытно, что задумал Уилбур, чтобы раскрыть его. Возможно, Уилбур мало что мог сделать в такой ситуации, но он собирался попытаться. Он собирался защитить своего брата. Даже если бы это его убило.