Разве можно?

Поведешь на новый бой,

Что захочешь - то и сделаю:

Неразлучен я с тобой.

Что есть любовь? Этим вопросом задавались философы, теологи, политики сотни и тысячи лет назад, задаются и сейчас, но кто посмеет дать ответ и сказать, подобно Гегелю, что на его мыслях и идеях развитие философской мысли можно заканчивать, кто посмеет сказать: вот это - истинная правда, а всё, что тому противоречит - идиотизм и глупость, кто посмеет утверждать, что любовь это что-то вполне конкретное и проявлять её можно только надлежащим образом? Ведь это неправильно, неправильно совершенно. Никто не должен говорить (или по крайней мере, мы не должны принимать такие слова на веру) о том, что его понимание любви истинно и конечно, что можно только так, а иначе - нет, и всё же... К сожалению, люди присваивали себе возможность трактовать и ограничивать в своих трактовках, вероисповеданиям, правилах, любовь веками. На стене послушания ордена Гусу Лань было с упоением выгравировано 3000 правил (и стена не была заполнена целиком), которым ученики и наставники ордена должны были так же упоенно (простите мне тавтологию) следовать. Когда Лань Чжаню было 5, он стоял перед стеной послушания за руку с матерью, большой-большой женщиной, силуэт которой тогда, как казалось, уходил в самое небо, мальчик смотрел и думал, что всё это, наверное, нужно будет долго-долго знать. Так говорил дядя. Дядю они с Сиченем видели редко. Пока. Насколько он понимал тогда, что вкладывается ему в голову? Или понимание въелось в подкорку годами зубрения и втолковывание самому себе простых, но часто довольно абсурдных по отношению к логике и человеческим чувствам, человеческой природе истин? Он помнил, как стоял за руку с большой-большой и теплой-теплой матерью, думая о правилах, и вдруг услышал смех. - Мама! - Сичень... И тут случилось чудо. Из снежной пурги, казалось, из метели и града, вышел его собственный ангел-хранитель. Маленький Лань Сичень был одет в бледно-голубую, но ужасно теплую накидку из натуральной шерсти, в которой при беге потели плечи. После эта накидка стала ему мала, и её отчего-то сохранил Лань Чжань, а когда и тот из неё вырос, то холодные пальцы и режущее горло стали его спутниками каждую зиму. Никто о них не заботился после. Никто не делал этого так, как мать. А Лань Чжань не говорил сам. Ведь мальчику не пристало жаловаться, ведь мальчику не пристало плакать, а мальчику из Гусу не пристало, должно быть, и чувствовать. После 17 лет, когда Сичень управлял орденом почти в одиночку и мог распоряжаться его средствами, как душе угодно, каждую зиму у Лань Вандзи появлялись новые теплые накидки из кролика или альпаки, а на 16-летие, вместе с подвеской, созданной руками Сиченя, он получил перчатки. Ангелу из его воспоминаний не было и 10, и его свежее, румяное лицо отдавало теплом и счастьем, глаза искрились и блестели, и блеск их, кажется, отражался в снегу, на ветвях деревьев, в устье замерзающей речки и даже в крыльях пролетающих над ними воронов. Красота эта абсолютная, милая, нежная и прекрасная так въелась в голову Лань Чжаня, что он не смог бы её забыть, даже попробуй вытровить свет из сердца мученической пыткой или годами добровольного заточения. В тот день Сичень, кажется, принёс маме ветку с цветами, неведомо откуда взятыми, ведь была же зима... Маленький Лань Сичень был почти единственным, что Лань Чжань помнил из детства. Когда Вандзи было 5, его мать умерла. После ушел отец. И все изменилось навсегда, но для него, как и тогда, всё больше изменилось в Сичене. Он стал грустен и серьёзен, мало спал и часто просыпался среди ночи от кошмаров. А Вандзи приходил и ложился к нему, как когда-то делала мама, когда Лань Чжань порезался и не мог уснуть от боли в пальце (ведь это до ужаса глупо). Сичень тогда уснул у его кровати, заботясь о брате (или, по крайней мере, пытаясь позаботиться). И после уже Лань Чжань засыпал в кровати Сиченя, мягко обнимая его за плечи. Маленький брат был такой же маленькой опорой бесконечно уставшему и всё ещё слишком молодому главе ордена. Когда они стали старше, в сути их отношений не изменилось ничего. Сичень всё ещё был взрослым, наделённым слишком большой ответственностью за орден, детей его, за поступки его соучеников (как же абсурдно), и даже, по сути, за поведение собственного дяди, поскольку главой ордена, всё же, был не он. И, конечно, Лань Хуань был ответственен за брата.. И это, как казалось в первое время, было единственной ответственностью, которая его не обременяла. Он был счастлив иметь рядом человека, который, как бы глупо то ни было, просто всегда был рядом. Несмотря на ощущение единства и близости, которое должна была дарить принадлежность к своему ордену, клану, семье, многие из детей сообщества, особенно дети Гусу, были безнадежно одиноки. В ранние годы Сичень правда хотел верить, что все в этом мире искренне на его стороне, ведь эти "все" наперебой клялись в верности и дружбе молодому главе и его дяде, бесконечные усталость и грусть в чьих глазах можно было увидеть только в редких случаях эмоциональной слабости за вечерним чаем. И всё же, глядя на вежливое и одновременно пустое, подобное маске, выражение лица дяди, которое каждый раз следовало за ним по пятам на собраниях важных заклинателей (первое время Сичень даже боялся Цижэня в такие моменты, ведь, несмотря на всю строгость его натуры, дома и рядом с детьми-сиротами он был совсем иным). Лань Хуань пришёл тогда вечером к Лань Чжаню почти в слезах, а брат смотрел напуганно и не понимал, что ему делать. А Сичень так растерялся и сам не понял, почему пришёл просить помощи и поддержки у совсем ещё маленького Вандзи. Наверное потому, что больше просить её тогда было не у кого. Когда Хуань увидел выражение, застывшее на лице брата, выражение беспокойства, изумления и тревоги, которое не должно быть присуще маленьким ещё детям (если бы Сичень понимал, что сам в тот момент являлся только ребенком, ни больше, ни меньше, просто ребенком, на которого волей судьбы пала слишком большая ответственность за свой орден и за всех людей этого огромного ордена), тогда маленький нефрит взял себя в руки, собрался и, уже внутренне решив, правильно пожелав доброго вечера, как научил его дядя, уйти, но Лань Чжань, схватив его мягко, но крепко за рукав, тихим "брат" попросил Сиченя остаться. И Сичень остался. И слова полились из его уст быстро и невыносимо бесконтрольно, он рассказал про всё: про глупых, про хитрых, про красивых, но пугающих, и про откровенно страшных взрослых на совете кланов, про дядю, которых в их присутствии делался совсем другим, про всё, что его удивило и испугало, а Лань Чжань сидел и слушал тихо, внимательно и немного растерянно. В конце он лишь приблизился к старшему брату в подобии обьятья и сказал своим тихим-тихим голосом: "Я хочу помочь брату, я хочу.. я хочу разделить его заботы". С тех пор они так и жили. Лань Сичень управлял орденом, посещал собрания советов и принимал послов из мелких и больших кранов, решал проблемы, возникающие на территории, находящейся под его опекой и за её пределами, совершенствовался и самосовершенствования, и итогом всех этих усилий стал безупречный глава ордена. А Лань Чжань с тех самых пор всегда был рядом. Шёл по правую руку за тем, кого любил. Шёл с тем, кто единственный был его человеческим миром. Ещё у Лань Чжаня была музыка, были кролики и были обязанности, но свою любовь, свою нежность и свою тоску он мог делить на двоих только с братом. Ведь только брат понимал его без слов. Так было, есть и будет. Так казалось Лань Чжаню...