Разве можно?

В идеальном мире Лань Чжаня более 3000 правил на стене послушания. Одно слово - и Лань Чжань нарушит их все.

Когда Лань Чжаню было 15, он осознал, что не существует человека красивее Лань Сиченя. Он проснулся, как и всегда, в час кролика, сделал разминку, оделся и собрался на занятия. В ближайшее дни орден должны были посетить ученики других кланов, а отттого Гусу кипел легким паром всеобщего оживления. Лань Чжаня они не волновали. Вечером занятия с Сиченем. Тепло. Вот что его волновало. Он, как и всегда безупречен, оделся в белоснежные ткани, которые были единственным одеянием, в котором Лань Чжань себя помнил, и свет которых начал оттенять его кожу, а после - разум. Ему говорили, что он сдержан, а за спиной - что бессердечен, может всё и было так. Может его жизнь и строилась из правил, может он и мог наказывать учеников сам, может его глаза, со стороны казалось, выражали лишь холод, может. Он не понимал их, но ему и дела не было ни до их мыслей, ни до их отношения к нему. Ведь у него всегда был тот, на кого можно положиться. И кто может положиться на него в ответ. *** Лань Чжань не понимал стихов, только если их не писал Сичень. Первое стихотворение он принес ему в 6, когда только научился писать иероглифы красиво. Там было что-то о цвете сакур, которые Сичень совсем недавно увидел впервые, что-то грустное о маме и её руках, что-то слишком мягкое для столь неловкого выражения и слишком измученное - для столь юного существа. Сичень всегда был во всем слишком. Слишком элегантен, слишком красив, и даже, кто бы мог подумать - слишком сдержан. Все видели в Лань Чжане скалу, покрытую инеем, все думали, что сердце его, если и существует, то отлито из железа, кому-то это нравилось (в особенности строгим учителям, которые не могли вытянуть из Лань Чжаня и слова не по теме и которые в тайне восхищались этим маленьким ребенком, а после - юношей, который знал всё так досконально и точно, который, казалось, не делал ошибок вовсе, разве можно таким не восхититься?), а кому-то, совершенно естественно - нет, ведь кому из учеников понравится, когда в комнате всегда есть тот, кто знает ответ лучше них, выглядит лучше них, ведёт себя прилежнее них, и нравится наставникам - больше, чем они? Мало кому такое может понравиться. Оттого Лань Чжаня не любили. Но боялись. Ведь, помните, наказания назначали учителя, а исполнял довольно часто - он. (Хоть Сичень и был против этого). В его старшем брате все же наоборот видели обитель добродетели, мягкости и открытости... Но кто хоть раз видел, как Лань Сичень плачет? Почти никто. Таких людей можно было сосчитать по пальцам одной руки, ведя отсчёт с самого его рождения. Ведь он, с самого раннего детства помнил одну очень простую вещь: он - глава ордена и он должен быть мил, сдержан и прилежен, ему не пристало плакать, ему не пристало быть слабым, он обязан стать совершенным. И он стал. Его слезы видели в детстве мама и папа, после 7 - только Лань Чжань. Его жизнь с самого детства была переполнена скорбью, как и жизнь Лань Чжаня. Но они были разными. Так всем казалось. На самом же деле, кто знал тайны Сиченя, коль такие прятались под подолом его белоснежных, будто ангельские крылья, одеяний, коль такие ночью выглядывали из-за футона и скалилили клыки, как ночные звери, желающие сожрать целеком и испепелить, обернуть в прах, коль такие создавали напряжённую морщинку меж бровей, что скрывалась под лентой, коль такие разъедали его изнутри? Кто видел его стихи, кто мог появляться мельком или быть основой и вдохновением его рисунков, кроме восхитительно-прекрасной природы? Разве нашелся бы хоть один человек, который мог его понять в этом мире? Без Лань Чжаня его мир был бы столь же пуст и одинок, как и то, чем казался всем мир самого Лань Чжаня. Ключевое слово - казался. И не смог бы Сичень, возможно, растить доброту в сердце и выдерживать маску вежливости на устах так долго, если бы не поддерживающая улыбка Лань Чжаня и не мягкое "брат", которое смог бы услышать лишь он так, как оно было сказано, и если бы не уверенное движение руки, уносящей свечу, "Но, Вандзи.." - "Брату нужен отдых. Брат говорил так мне". Он легко мог бы зажечь новую свечу, легко мог сказать А-Чжаню "нет", и тот бы ушёл, поджав губы, но не возразив, лишь взглянув печально-затравленно, легко мог подсветить пергамент силами своими, уже довольно прочно ощущающимися в жилах плотной и живой энергией ци, но он отчего-то этого всего не делал. Лишь тёр веки и ложился спать без сил, и ощущал вечно такой внимательный и острый взгляд брата, а в один из таких вечеров, когда тучи клубилась тоннами в небе, не перекрывая луну, а ветер завывал за ставнями, шатая створки и бьясь об них, будто бык-Зевс, у которого забрали Европу и заперли в пещере, через которую есть только один вход: и он перед ним, и он завален булыжниками с низу до верху, и есть лишь один выход - сражаться, в один из таких холодных и сухих вечеров, Лань Чжань замер, кажется, на пороге и, вернувшись к кровати брата, стал совсем рядом и, неуверенно наклонившись, поцеловал мягко в лоб. У Сиченя отчего-то от этого жеста зарделись уши и сбилось дыхание, а Лань Чжань убежал так быстро, будто совершил какое-то страшное преступление, и только волосы его сверкали в окне под светом луны. Сичень тогда валялся без сна, пока не сгорела палочка благовоний, а после всё же провалился в блаженную черноту. *** Молодой господин собрался и отправился на занятия, проходя ветвистыми тропами между домами, заборами, деревьями и людьми, не задевая белоснежным подолом своих одеяний ничего из вышеперечисленного. Ведь Лань Чжань не любил касаний. Даже если его без предупреждения трогала ветвь дерева, он кривился и обрубал её концы, когда же это делал человек, нечаянно или нарочно, то взглядом младшего нефрита можно было испепелять горы. Оттого на занятия он шёл привычно лёгкой, но твердой походкой, оттого приходил на 20 минут раньше, чтобы не варится в котле людских тел, коим и являлась толпа. После, как и всегда - вовремя, пришёл наставник, и поток занятий пошёл своим чередом. Лань Чжань на общих занятиях - это то, как видели Лань Чжаня все вокруг, даже его собственные наставники: ответы второго нефрита как и всегда - кратки и безупречны, спина, как и всегда, - ровна, одеяния - белы цветом льда чистых пригодных рек в самые сильные северные морозы. Лань Чжань как идеал миропорядка, как чистейшее и белоснежнейшее небо, как выжженная до бела земля, на которой в конечном итоге, на радость упоенных христиан - не осталось ни одной тени. И всё же внутри его души сегодня, как и всегда незримо для всех, клубились тучи. Ведь мы помним, что люди многого не видят, а вернее, не видят, часто, почти ничего? Его мучила неясная тревога и он не мог никак найти её корней, не мог сконцентрироваться в полной мере на голосе наставника, твердящем неизменные, но оттого не менее важные истины, и даже поставил кляксу на пергаменте, пока работал в библиотеке, что было совсем уж вопиющим. Он скомкал лист пергамента и принялся выводить идеальные иероглифы по новой, выпил, как и всегда, чашку освежающего зелёного чаю перед тренировкой и, только когда пришёл на занятия, предварительно сменив одеяния на более подходящие, и, только когда он увидел Сиченя, только тогда, отчего-то, Вандзи задышал спокойно. Брат был явно измотан увещеваниями и наставлениями дяди. Брат был явно ужасно измотан недетскими темпами своей жизни. Знал ли Лань Чжань, что сам часто выглядел не менее измотанным? Синяки под глазами, крепкое, но ссутулинное совсем чуть-чуть больше, чем обычно, тело и дежурная улыбка, один раз всего прерванная почти мученической гримасой, всё это говорило Лань Чжаню куда больше, чем простые по форме и совсем непонятные по содержанию слова. Оттого они почти не говорили. Ведь Лань Чжань читал по брату так же легко, как и брат - по нему. Вот он потирает плечо, ушибленное неделю, чуть больше, назад, в схватке с дядей (да кто же вообще ставит 17-летнего подростка в схватку с одним из самых сильных заклинателей своего времени?), после которой Сичень был одарен лишь хмурым взглядом и отчётом о том, что конкретно он сделал не так, на это брат лишь смиренно ответил, так, как ответил бы и сам Вандзи "Да, дядя. Я буду трудится упорнее", но у дяди и сердце было. "Обработай рану", - тихое, другим незаметное, но показательное до боли. После, вечером, Сичень сидел один в своих покоях и покрывал ушибленное плечо мазью, пахнущей лесными горькими травами, чуть щурясь, ведь наносить её нужно было плотно, постоянно втирая в кожу и грея минимум палочку благовоний после, было бы удобнее, если бы это делал кто-то ещё, но Сичень освободился слишком поздно и не хотел беспокоить лекаря за пол часа до отбоя, ведь возиться с плечом пришлось бы куда дольше, а рана была совсем ничтожная. Он бы и вовсе забыл про неё, если бы не мазь, заботливо оставленная кем-то на уголке чайного столика. Сичень думал, что это был дядя или лекарь, узнавший о его ране от того же дяди. Но всё, оказалось, было куда прозаичнее. В тот момент, когда Сичень маялся с плечом, в его дверь постучали. Этот стук, дыхание за дверью и твердую, всегда слегка напряжённую поступь Сичень бы узнал из тысячи. "Вандзи?.." Сичень был удивлен: что брат делает так поздно на улице, почему пришёл к нему сейчас? Точно. Мазь была завернута в бумагу и на неё было наложено специальное, лёгкое и немного неумелое, но заклинание сохранение тепла, чтобы та не остыла до его прихода. Педантичность в тонкой верёвке, идеальное положение в дальнем от окна краю комнаты, на чайном столике, ведь Сичень никогда, даже в самые загруженные дни, не пропускает вечерний чай.. Какой же он глупец. Это был А-Чжань. - Войди.. Когда Лань Вандзи немного неловким шагом пересёк порог покоев Сиченя, у того на губах уже играла милая улыбка, которую он не захотел совсем сдерживать. Никто в Гусу не проявлял заботу так прямо и очевидно, как это умел делать только Лань Чжань. И как люди могли после этого называть его брата ледышкой? Глупцы. Он был самым нежным, добрым и чудесным существом, которого Лань Хуань когда-либо встречал во всем заклинательском мире. Его непонятным образом обошла подростковая агрессия и жестокость, присущая и мальчикам, и девочкам в таком возрасте, присущая в определенной степени даже самому Сиченю, что он старался упорно скрывать, и, судя по всему, у него это довольно хорошо получалось. Ведь его всё ещё считали образцом благовоспитанности, благонравственности и вообще всего благого, что было в мире. И это было правильно, так и должно было быть, ведь он лучший глава, лучший ученик, лучший старший брат, так должно быть, так было, есть и будет. Так казалось Сиченю. Ведь вся его жизнь строилась на том, чтобы соответствовать. Кто знал, сколько часов он провёл с мечом в лесу близ Гусу, отрабатывая приемы, трижды показанные учителями на стандартных занятиях и лишь раз показываемые им с братом на дополнительных занятиях с дядей. На которых они учили то, чего не знали их наставники в подавляющем большинстве. И нужно помнить, что Сичень был трудоголиком не меньшим, чем его брат, просто никто об этом не знал. Никто, кроме одного-единственного существа с прозрачными, как свет, и открытыми, как дно самого чистого в горах Гусу озера, очами. Сичень резко прерывает свои мысли, зашедшие, кажется, слишком далеко. В это время Лань Чжань приближается к кровати и неловко становится рядом. - Брат в порядке? - и в голосе столько беспокойного волнения, что у Сиченя в сердце зацветают белоснежные лотосы. - Да, А-Чжань. И это ведь ты принес мазь, верно? - Лань Вандзи неловко кивает и отвечает тихо, но твердо: - Я хотел помочь брату. Его взгляд становится неуверенным, когда он видит руку Сиченя, измазанную в жирной мази и плечо, всё ещё открытое и расцветающее синяком. - Брат, можно мне? - Да, Вандзи, да, ты... Ты можешь помочь. Он подошёл чуть ближе, приземлился на футон, поискал глазами мазь, взял пару её капель, нанес на пальцы и начал медленно, монотонно, втирать её в плечо брата. Сичень ощутил дискомфорт от первых сильных движений, но после расслабился, и его начала одолевать дрёма. Движения Лань Чжаня были мягки, но крепки, и постепенно боль стала сходить. Кажется, Вандзи немного охладил рану, чтобы было не так больно от нажатий и применения теплой совсем мази. Когда веки Сиченя уже закрылись, а спина чуть сгорбилась, расслабившись, Лань Чжань подал голос в тихом "Брат.." - А..А-Чжань. Когда Лань Хуань очнулся от дремы, его плечо уже было нежно и аккуратно перемотано, а к заживляющее мази, кажется, добавилась обезболивающая. И тут, перед тем как, кажется, уйти, Вандзи сделал нечто совершенно вопиющее: он неловко наклонился головой к плечу Сиченя и тронул ткань, перекрывающую перебинтованное плечо, губами. - Мама говорила, что так должно зажить скорее. В тот день Сичень, кажется, понял то, чего лучше было не понимать вовсе. Что лучше было оставить неразвитым или мертвым, нечто, что, кажется, было в них обоих. Тогда щёки его покрыл румянец, а Лань Чжань ушёл так же легко и быстро, как и пришёл, и никто из них не заметил, что время отбоя давно прошло. *** Тренировка начиналась обычно с паралельных боёв нескольких юношей и девушек, но на тренировках наследников всё шло иначе. Сиченя с Вандзи ставили в спарринг и просто смотрели, что будет происходить дальше. Иногда их ставили сражаться в ответ иным парой, но чаще - один сражался с другим. Так было с тех пор, как они выучили все основные клановые приемы и соперников лучше друг друга для них нельзя было найти в Гусу, кроме, конечно, дяди. А как вы думаете, почему их называли двумя нефритами? Их навыки были примерно равны, но никто из сверстников в Гусу не был им равен. И так они учились понимать друг друга ещё лучше. Ведь осознавать тело партнёра всегда начинаешь лучше, так же, как и тело соперника. Когда они становились партнёрами в бою, вокруг искрило, когда их совершенные, ужасно тяжёлые иным, им же - лёгкие, как сокола перо, мечи звенели и разрождались мириадами сверкающих искр, у смотрящих перехватывало дух. По отдельности они были безупречны, вместе - непобедимы. Их схватки всегда - представление, их бой - форма проявления любви и контакта, и интересно, что никто из них ни разу не ранил другого. То, что они делали во время боя, напоминало танец, и уже в возрасте не столь нежном они могли сражаться с дюженой сверстников одновременно, вместе - дать бой наставникам и, главное, победить в этом бою. Только Лань Цижэнь оставался единственным, кто пока был им не под силу в Гусу. Единственным. Годы тренировок с раннего возраста, недосып из-за бесконечного учения, дисциплина и суровые наказания давали свои плоды. Они были безупречны. В этот раз Вандзи глядел на плечо Сиченя и у него щемило сердце. Ему нельзя драться. Но пропускать тренировки было запрещено. Лань Чжань думал, ломал голову и выворачивал себя наизнанку. Сиченю было его не победить. - Рэй, - поклон, взгляд глаза в глаза "Мне жаль" - "Всё будет хорошо", - Хадзимэ! Нападение, сверкание кликов на свету и Лань Чжань выходит за спину брата, парализуя, но Сичень атакует вновь, движение отдаётся болью в плече, на которую он не обращает внимания, бой движется, и они - это способ, которым существует бой, способ, которым живёт техника. Они перемещаются и посреди площадки - дерево, как дополнительная опора, как дополнительная угроза, как способ сделать бой живым. Ведь чопорные техники ордена Гусу Лань всё же были созданы для реальных битв. Сичень хочет выиграть пространством, взлетает на дерево, Лань Чжань подходит ближе, взлетает тоже и ветка под ними почти трещит, рука Сиченя - раненая, утыкается в острый сук и он не удерживает спокойное выражение лица, меч же его при этом даже не дрожит и тут Лань Чжань срывается. Он подхватывает брата под руки и переворачивает их обоих, так, что Сичень остается возле самого края, так, что за краем ветки - падение. Но родные руки держат крепко. Сичень держит меч и держится за Лань Чжаня, а тот хватается за его спину, только бы не отпустить, они дышат неровно, они смотрят в глаза, их груди вздымаются в такт, налетевший ветер раскидывает волосы и в этот момент слышится резкое - "Матэ". "Дядя!" - одновременно в глазах и мыслях, и они слетают вниз, почти касаясь воздушно рукавами друг друга. Хмурится жутко, в глазах: "Что вы здесь устроили?" Лань Чжань смотрит строго, готовый принять наказание и за себя, и за брата, не жалеющий ни о чём из того, что сделал, а Сичень понимает, что Вандзи пытался помочь ему. На плече Сиченя расцветает розой кровь, которой тот не замечает. Зато её замечают брат и дядя. Лань Цижэнь понимает, что переборщил. Лань Цижэнь сегодня, совсем ненадолго, но вспоминает, что они ещё дети. Сиченю 17 и он уже превзошёл по уровню всех наставников, Лань Чжаню 15 и с ним боятся становится в спарринг даже самые опытные ученики, но глядя на то, как эти двое поддерживают друг друга даже в бою, в котором они должны быть соперниками, Лань Цижэнь вспоминает, что они тоже такими были. Юными, неопытными, измотанными. В этот момент исстадавшееся и заросшее камнем и плющом сердце Лань Цижэня начинает биться. Всё происходит всего за пару секунд, и он лишь хмуро кидает мальчикам "На сегодня занятия окончены. Рэй". Никто бы скорее всего не понял, но они знают, что это - высшая форма милости. Они кланяются друг другу и наставнику и после этого они - свободны. Хотя бы до вечера. - Лань Вандзи. Не забудь про работу в библиотеке, - говорит и Лань Чжань хочет возразить и Лань Чжань знает: нужен брату, и Лань Чжань знает - это неправильно, и он размыкает уста лишь затем, чтобы сомкнув их вновь, чтобы жутко хмурым взглядом выразить безмолвное согласие, не смирение, но согласие с властью над ним старшего. Пока ещё властью. Лань Чжань никогда не противился правилам своей жизни, он жил ими и жил в них, пока дело не касалось Лань Сиченя. Лань Сичень никогда не спорил с дядей, не пререкаться и не злился на людях, только когда дело не касалось Вандзи. Когда защитить нужно было друг друга, правила и нормы трещали по швам и рвались при необходимости при знании о том, что они не так важны, как любовь. И это было жутко неправильно для ордена и так же естественно и необходимо - для них самих. Во всей своей жизни они могли позволить себе быть эгоистами только в этом. Лань Чжань скрипит зубами, но соглашается, а Сичень выдавливает милую улыбку и совсем уж отчаянное "спасибо" во взгляде. Лань Чжань погибает и злиться, Лань Чжань хочет спасти того, кого спасти уже нельзя. От судьбы нельзя. Лань Чжань срывается в библиотеку, пока брат идёт к лекарю и, святые угодники, не дай бог ему не успеть увидеть Сиченя после. На полпути вспоминает по одежде, которую не сменил, и по запаху пота, исходящем от него, что забыл сходить на источники. Так идти в библиотеку было нельзя. Плохо. *** В Гусу существовали не только ледяные источники, которые смывали усталость, боль и энергию злых духов, но и обычные, с довольно комфортной температурой и предназначенные для ежедневных омовений. Лань Чжань срывается, выругался бы, коль были б подходящие слова в лексиконе, и почти бежит по дороге к дому за свежим бельём, и летит на источники, чтобы скорее увидеть брата после. Вандзи знает, что рана не серьезная и знает, что в Гусу лучшие лекари, и всё же прибавляет шагу и всё же идёт со скоростью на грани дозволенной, всё же беспокоится безумно. Или просыпается в его сердце в этот момент что-то ещё? Лань Чжань не знает да и ему дела нет. Всё, что сейчас важно - брат, на руке которого расцвела режущим цветком красная кровь. Он приходит на источники и в удивлении обнаруживает там отсутствие людей, потому он редко туда ходит, что подростков обычно слишком много, а Лань Чжань не может представить себе ничего хуже соприкосновения обнаженных тел. У источников царит блаженная пустота. Лишь один силуэт, над которым выступает пар, виднеется в просторах водной глади. Лишь один силуэт, такой знакомый, такой родной и такой иной отчего-то в этот момент открытости. Лань Сичень опирается спиной на мягкие, покатые и бугристые камни, Лань Сичень расслаблен и спокоен, можно и не заметить, что жив, если бы не румянец на щеках, маленькие красные пятнышки, незаметные, а оттого создающие ощущение цельных розовых щек, будто поле, засаженные розами всё, до последнего сантиметра площади, если бы не испарина на лбу и не вздымающаяся грудь, то совсем незаметно, что это изваяние - дышит, и всё же он живой, дышащий, настоящий и Лань Чжаню хочется прикоснуться к нему руками. В этот момент Лань Чжань думает, что не видел ничего красивее. В этот момент Лань Чжань осознаёт, что ничего красивее увидеть и не сможет. Он всё ещё стоит, неловко, незаметно, не зная, что ему делать в такой момент и подавать ли голос. Но Сичень сам замечает его взгляд, видит брата, покрасневшего и тяжело дышащего от бега, в измятой одежде и с такими горящими глазами, и в момент этот Сиченю отчего-то делается так странно, он ощущает такой прилив смущения, что краснеет плечами. Может быть, именно в это мгновенье то, что между ними было, меняется безвозвратно.