Ушел и не обещал вернуться. Нулевой километр

Глава 5. «Профессор Молчанов» и звуки тишины Капитан «Профессора Молчанова» оказался не тем суровым морским волком, которого ожидал увидеть Джон, а подтянутым мужчиной лет пятидесяти с внимательными, умными глазами. Он слушал игру Джона, стоя в своем кабинете, заваленном картами и приборами, не перебивая. Когда Джон закончил свой нервный, рваный «концерт» из трех аккордов, капитан — представившийся Виктором Сергеевичем — медленно хлопнул раз-другой в ладоши. —Энтузиазм чувствуется, — сказал он. — А технике тебя, я смотрю, не учили. —Я самоучка, — соврал Джон, убирая гитару. — Играю то, что чувствую. —Чувствуется, — капитан усмехнулся. — От твоей игры хочется выпить или выброситься за борт. В общем, стандартные для Арктики эмоции. Он прошелся по кабинету. —Ладно. Место у нас есть. Деньги мы тебе платить не будем — только еду и кров. Твоя задача — не дать моим ученым сойти с ума от монотонности. Два часа в день в кают-компании. Играешь, поешь, читаешь стихи — неважно. Главное, отвлекай их от мыслей о доме и о том, как тут все хуево. Согласен? «Мысли о доме». У Джона не было дома. Его дом бежал впереди по кромке льда. —Согласен. —Отлично. Поднимайся на борт. Отходим через шесть часов. Так Джон стал штатным музыкантом на научно-исследовательском судне. Абсурд ситуации не вызывал у него ничего, кроме горькой иронии. Егор, наверное, ржал бы до слез, узнав об этом. «Профессор Молчанов» был другим миром после вонючего «Мстителя». Чистые каюты, белые палубы, странные механизмы и антенны на корме. И повсюду — люди в белых халатах, с серьезными лицами, погруженные в графики, пробирки и данные со спутников. Они смотрели на Джона с его гитарой как на диковинного зверя, но вскоре привыкли. Первый «концерт» в кают-компании стал для Джона пыткой. Он сидел на стуле перед двумя десятками скучающих ученых — океанологов, гляциологов, биологов — и понимал, что его жалкий набор аккордов не вызовет у них ничего, кроме жалости. — Играй как умеешь, — сказал он себе и начал. Он не играл песни. Он играл Питер. Он играл грязные подъезды и звон бутылок. Он играл тяжелый взгляд Егора и комок в собственном горле. Он бил по струнам, выводя немелодичный, хаотичный ритм, и бормотал под нос отрывки из стихов Егора из того самого блокнота. «Ангелы с пробитыми крыльями падают в грязные лужи...» «Город-призрак, я — твое отражение в разбитом стекле...» Он играл, пока пальцы не заболели, а голос не срывался на хрип. Когда он закончил, в кают-компании стояла гробовая тишина. Потом одна из женщин, метеоролог с добрым лицом, тихо сказала: —Мрачновато. Но... честно. И кто-то неуверенно похлопал. Так родилась его новая роль — бард арктической тоски. Ученые оказались не так скучны, как казалось. После второго концерта к нему подошел бородатый гляциолог по имени Стас. —Слушай, а этот твой... текст. Это же чистый диссоциатив. Ты сам писал? —Нет, — признался Джон. — Друг. —А друг где? —Не знаю. Где-то здесь. Я его ищу. История о поиске безумного поэта на краю света быстро облетела корабль. Джон стал для них живой легендой, романтическим героем, вносящим драму в их размеренную научную жизнь. Они начали расспрашивать его, предлагать помощь, строить догадки. Однажды вечером, когда судно пробивалось через разреженные льды, а за окном плясало северное сияние, Джон стоял на корме. К нему подошла та самая женщина-метеоролог, Лена. —Красиво, да? — кивнула она на небо. —Да, — ответил Джон, не отрывая глаз от зеленых сполохов. —Ты знаешь, я слушала тебя и думала... Твой друг, он ведь не просто так бежит. —А как? —Он же поэт. Художник. А для таких... иногда боль — это топливо. Может, он не от тебя бежит. Может, он бежит к чему-то. К источнику этой боли. Чтобы черпать ее. Джон молчал. Он никогда не думал об этом в таком ключе. —А я? — наконец спросил он. — Я что, его топливо? —Ты... ты его якорь, — сказала Лена. — А якорь не дает уплыть. Даже если ты плывешь к источнику своей боли, якорь — это помеха. Его нужно или поднять на борт, или обрубить. Обрубить. Словно холодной водой окатило. Егор пытался обрубить его в Питере. Не вышло. Теперь он заманивал его все дальше, на край света, проверяя — то ли на прочность, то ли на готовность отпустить. На следующее утро судно прибыло в Лонгйир. Столица Шпицбергена оказалась больше и цивилизованнее Баренцбурга — разноцветные дома, супермаркеты, даже университет. Но за всем этим по-прежнему чувствовалась та же ледяная пустота. Джон сошел на берег с одной целью — найти следы. Он обошел все бары, все гостиницы, все магазины. Никто не видели человека, похожего на Егора. Отчаяние снова начало подбираться к горлу. Что, если он ошибся? Что, если Егор не здесь? Что, если он уже уплыл куда-то еще, а Джон застрянет на этом судне на месяц, уплывая в никуда? Вечером, вернувшись на корабль в самом подавленном настроении, он застал у своей каюты взволнованного Стаса. —Джон! Тут к тебе посетитель был! —Кто? — сердце Джона замерло. —Мужик один. Спрашивал тебя. Сказал, передать записку. Стас протянул смятый клочок бумаги. Джон с жадностью развернул его. Всего одна строчка, написанная химическим карандашом: «Игра была неплоха. Но настоящий концерт — впереди. Место, где лед поет. Спрашивай у своих ученых. Если не струсишь». И подпись — загогулина, которую он узнал бы из тысячи. Егор. Он был здесь. Он следил за ним. Он знал, что Джон на судне. Он слышал его «концерт». Джон почти бегом бросился в кают-компанию, где ученые пили чай. Он протянул записку Стасу. —Что это значит? «Место, где лед поет»? Стас, Лена и другие обменялись взглядами. —Это, наверное, про ледник Эсмарк, — сказал Лена. — Он в паре дней пути отсюда. Там уникальная акустика. Из-за внутренних напряжений и таяния лед иногда издает такие звуки... Ну, в общем, похоже на пение. Или на стон. Мы как раз берем там пробы через два дня. — И он знал об этом, — прошептал Джон. — Он вел меня туда. —Твой друг, похоже, обладает не только поэтическим, но и научным складом ума, — заметил Стас. — Или он просто сумасшедший. —Чаще всего это одно и то же, — мрачно ответил Джон. Он вышел на палубу. Ночь снова была ясной, северное сияние сменилось россыпью невероятно ярких звезд. Он смотрел на них и чувствовал, как границы его реальности размываются. Он больше не был просто Джоном, который ищет своего парня. Он был персонажем в чьем-то тщательно продуманном квесте. Его вели по маршруту, подбрасывая крючок, проверяя его решимость. Он достал телефон. Записка Егора лежала у него в кармане, как осязаемое доказательство его безумия. Он включил его. Одно новое сообщение. От неизвестного номера. Текст: «Ты научился играть. Горжусь тобой. Но это только разминка. Готовься к сольному выступлению. Без гитары». Джон медленно выдохнул. Пар срывался с его губ и таял в ледяном воздухе. Он поднял голову и посмотрел на звезды, на темный контур гор на горизонте. Он больше не гнался за призраком. Он вступил с ним в диалог. И следующий акт их безумного спектакля должен был состояться на поющем леднике. Где лед стонал, как живой. И где, Джон чувствовал, ему предстояло услышать не только песню льда, но и последнюю правду о себе и о Егоре