Ушел и не обещал вернуться. Нулевой километр

Глава 6. Песня льда и тишины Ледник Эсмарк встретил их стеной молочно-белого тумана. «Профессор Молчанов» встал на якорь в нескольких сотнях метров от его языка — гигантской реки из спрессованного льда, сползающей в море. Воздух был настолько холодным и плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Ученые, оживленные предстоящей работой, суетились, готовя оборудование. Джон стоял у борта, вглядываясь в непроглядную пелену. Где-то там был Егор. Он знал это с абсолютной, животной уверенностью. — Поедешь с нами? — Лена протянула ему комплект непромокаемого термобелья и ярко-оранжевую спасательную жилетку. —Да, — ответил Джон, не раздумывая. Путь к леднику на надувной моторной лодке был коротким, но жутким. Айсберги, отколовшиеся от основного массива, проплывали мимо, как призрачные белые корабли. Вода была черной и маслянистой. Когда они причалили к ледяному берегу, Джона охватило странное чувство — будто он ступил на другую планету. Под ногами хрустел фирн — слежавшийся многолетний снег. Повсюду возвышались гроты и башни из голубоватого льда. И стояла тишина. Та самая, оглушительная тишина Арктики, которую он уже начал ненавидеть. — Ну что, маэстро, — Стас похлопал его по плечу, — готов к концерту? —Какой концерт? — непонимающе спросил Джон. —Лед. Он сейчас зазвучит. Солнце поднимается, лед прогревается, трескается. Слушай. Ученые разошлись по своим делам, буря лед, устанавливая датчики. Джон остался один. Он сделал несколько шагов вглубь ледника, к огромной арке из голубого льда. И замер. Сначала это был едва слышный скрип, похожий на стон гигантской двери. Потом к нему присоединился другой — более высокий, визгливый. Третий зазвенел, как разбитое стекло. Звуки нарастали, множились, переплетались. Это не была музыка. Это была симфония разрушения. Лед не пел — он кричал. Он стонал от векового давления, от таяния, от неизбежной смерти. Это был звук боли, замороженной на тысячи лет и теперь высвобождающейся в одном оглушительном, пронзительном аккорде. Джон стоял, вжавшись в лед, и слушал. Его собственное сердцебиение сливалось с этим ледяным стоном. Он закрыл глаза, и ему показалось, что он слышит в этом хаосе голос. Не Егора. А тот самый внутренний голос, который он годами заглушал шумом города, алкоголем, его присутствием. «Зачем ты здесь, Джон? Что ты ищешь? Его? Или возможность наконец перестать искать?» Он открыл глаза. И увидел его. В двадцати метрах от него, на вершине ледяного холма, стояла фигура в черной куртке. Егор. Неприкаянный дух, призрак ледника. Он стоял неподвижно, слушая ту же ледяную симфонию, его лицо было обращено к Джону. Сердце Джона провалилось куда-то в пятки, а потом выпрыгнуло в горло. Он хотел крикнуть, но голос застрял. Он хотел побежать, но ноги будто вросли в лед. Они смотрели друг на друга сквозь кристаллическую морозную дымку. Казалось, прошла вечность. Потом Егор медленно поднял руку. Не для приветствия. Он указал пальцем куда-то за спину Джона, в сторону ледяной арки, а затем резко провел пальцем по горлу. Жест был понятен и пугающ: «Иди туда. И замолчи». Прежде чем Джон успел среагировать, Егор развернулся и исчез за гребнем льда. Джон стоял, парализованный. Адреналин ударил в голову, заставив кровь стучать в висках. Он обернулся туда, куда указал Егор. Ледяная арка вела в небольшой грот. Внутри было темно. Он пошел. Шаги его отдавались гулким эхом, заглушаемым все стихающими стонами льда. Он вошел под арку. Грот был небольшим. Лед на стенах переливался синеватыми отсветами. И в центре, на ледяном выступе, лежала знакомое темно-синяя толстовка Егора. А на ней — новый блокнот. Джон подошел, сгреб его дрожащими руками. Он был почти полным. Он открыл его на первой попавшейся странице. «Они думают, что я бегу от боли. Они идиоты. Я бегу к ней. Это единственное, что я чувствую по-настоящему. Все остальное — сон. В том числе и ты, Джон. Ты мой самый прекрасный и самый мучительный сон». Он листал страницу за страницей. Это был дневник. Дневник его побега. Описание каждого места, каждого чувства, каждой мысли о нем, о Джоне. «Питер. Он спит. Рука на моей груди, как камень. Я должен уйти, пока он не стал для меня всем. Пока я не растворился в нем». «Москва. Шлюха-столица. Здесь так громко, что я почти не слышу себя. Почти». «Мурманск. Море. Оно молчит громче всех. Я писал ему. Знаю, что он прочтет. Пусть боится». «Шахта. Я оставил ему его гитару. Мой голос. Пусть говорит им за меня. Интересно, поймет ли он?» И последняя запись, датированная сегодняшним числом: «Ледник. Он здесь. Я видел его. Он стоит и слушает, как умирает лед. Так же, как я слушал, как умираем мы. Он прошел все испытания. Он заслужил правду. Но выдержит ли он ее?» Джон опустил блокнот. В глазах стояли слезы — от ярости, от боли, от облегчения. Он нашел его. Не физически, но нашел. Нашел его маршрут, его боль, его безумную логику. — ДОВОЛЬНО! Его крик разорвал тишину грота, отразился от ледяных стен и вернулся к нему многократным эхом. — ХВАТИТ ИГРАТЬ! — закричал он снова, обращаясь к стенам, к льду, к призраку, который где-то рядом. — Я ЗДЕСЬ! Я ПРОШЕЛ ТВОЙ ХРЕНОВ КВЕСТ! ВЫХОДИ И СКАЖИ МНЕ ВСЕ В ГЛАЗА! Внезапно из-за угла грота послышался скрип снега. Джон резко обернулся. На входе стоял Егор. Настоящий. Не призрак, не видение. Он был бледнее, чем обычно, с огромными синяками под глазами, но взгляд его был прежним — острым, прожигающим, безумным. Они молча смотрели друг на друга. Лед вокруг снова начал тихо постанывать, будто отвечая на их напряженное молчание. Первым заговорил Егор. Его голос был хриплым от холода и долгого молчания. — Ну что, Джон, — тихо сказал он. — Добрался до нулевого километра. Поздравляю. Теперь ты знаешь, где находится дно. — Он мотнул головой в сторону блокнота в руках Джона. — И что там написано. — Ты... сумасшедший, — выдохнул Джон, и в его голосе не было оскорбления, только констатация факта. —Это не новость, — парировал Егор. — А ты — упрямый идиот. Я тебе прямо сказал: не обещал вернуться. Я оставил тебе все шансы остаться там, в тепле, в дерьме, но в знакомом дерьме. — Ты оставил мне гитару! Ты вел меня! Ты хотел, чтобы я пришел! —Я хотел посмотреть, как далеко ты зайдешь! — голос Егора впервые сорвался на крик. — Я хотел увидеть, в какой момент ты сломаешься и плюнешь на все! Но ты... ты оказался таким же больным, как и я! Он сделал шаг вперед. —Ты прочитал? Да? Ты понял, что я не от тебя бежал? Я бежал от того, во что ты меня превращаешь! В нормального! В привязанного! В того, кому есть что терять! А я не могу так! Я не могу быть чьим-то якорем! — А я что по-твоему?! — взревел Джон, отбрасывая блокнот. Он тоже сделал шаг навстречу. — Я все это прошел не для того, чтобы стать твоим якорем! Я прошел это, потому что я... — он запнулся, ловя воздух, — потому что я твой берег, ублюдок! Тот самый берег, от которого ты все время пытаешься оттолкнуться! И знаешь что? Ты никогда не доплывешь до своего чертова горизонта, потому что ты тащишь меня за собой! В своем дерьмовом внутреннем монологе! В своих стихах! В своих побегах! Ты никогда не будешь один! Никогда! Эхо подхватило его слова: «Ни-ког-да... ни-ког-да...» Егор замер, глядя на него широко раскрытыми глазами. Казалось, эта простая истина поразила его сильнее всего, что было до этого. Он пытался сбежать, но тащил свою тюрьму с собой. В лице Джона. Он медленно опустился на колени в снег. Не от слабости. А будто с него сняли невыносимую тяжесть. Или, наоборот, возложили новую. — Черт возьми, Джон, — прошептал он, уставившись в снег. — Черт возьми. Джон стоял над ним, тяжело дыша. Гнев отступал, сменяясь ледяным, пронзительным пониманием. Он дошел до конца. Он нашел его. И он нашел правду. Ужасную, неудобную, но правду. Они оба были заложниками друг друга. Их связь была не любовью и не дружбой. Это была общая болезнь, созависимость, ведущая к взаимному уничтожению. И единственный способ выжить — либо принять это, либо... — Что теперь? — тихо спросил Джон. Егор поднял на него взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни отчаяния. Только усталое, безразличное принятие. — Теперь, — сказал он, — мы идем дальше. Вместе. Потому что иного пути у нас нет. Ни у тебя. Ни у меня. Он поднялся с колен, отряхнул снег. И просто стоял, ожидая. Джон посмотрел на него, на этого изможденного, безумного поэта, которого он преследовал через пол-России, до края света. Он посмотрел на блокнот, валяющийся в снегу. Он послушал затихающий стон льда. И он понял, что Егор прав. Они прошли точку невозврата. Остаться здесь они не могли. Вернуться назад — тоже. Оставался только один путь — вперед. В неизвестность. Вместе. — Хорошо, — просто сказал Джон. — Вместе. Он поднял блокнот, сунул его за пазуху, под куртку. Потом подошел к Егору, вплотную. Они стояли друг против друга, два безумца на краю ледника, в центре ледяной симфонии, затихающей вокруг них. — Но если ты снова убежишь... — начал Джон. —Я не убегу, — перебил его Егор. Его губы тронула чуть заметная, усталая улыбка. — Куда бежать? Ты теперь везде. Он повернулся и пошел прочь от грота, к лодке. Джон, после секундной паузы, последовал за ним. Они шли по льду, и лед под их ногами больше не стонал. Он тихо хрустел, провожая их в новое, общее будущее. Будущее, в котором не было обещаний. Было только «вместе». И «дальше».