К звёздам

〈В нижеследующем тексте 〈〉① обозначают информацию, скрытую от лиц без соответствующего допуска. Цифра указывает на требуемый уровень допуска для доступа к вложенному контенту.〉① 〈Официально правительство будет придерживаться следующей позиции:〉② 〈1. Самоцветы души используют силу души волшебницы, но не являются самой душой.〉② 〈2. Истощение энергии самоцвета души не влияет на психическое состояние волшебницы.〉② 〈3. Допускаются любые иные искажения истины, необходимые для соответствия вышеизложенным фактам.〉② 〈Учитывая вызывающее сожаление количество уже обнародованной информации, полное соблюдение этих положений не представляется возможным. Максимальные усилия по контролю за информацией будут направлены на девочек контрактного возраста и младше. Эти усилия будут осуществляться соответствующими комитетами, такими как Комитет по правде в СМИ…〉② — Акты об ограничении информации, отрывок. *** Несмотря на напряжённые усилия многочисленных исследователей, ранние годы жизни Акэми Хомуры остаются загадкой. Они пришлись на эпоху, предшествовавшую повсеместному ведению записей, а многие из существовавших документов были уничтожены во время бурных Объединительных войн XXII и XXIII веков, что долгое время разочаровывало биографов. В настоящей публикации автор с радостью сообщает, что благодаря обнаружению давно утерянных архивов удалось точно установить место, где она провела детство, — долгое время считалось, что это был католический монастырь в пределах Большого Токио. Цель данной статьи… — Исихара Томоя, «Точное установление места, где Акэми Хомура провела детство», «Журнал истории волшебниц», аннотация. *** К тому времени, как Мами добралась до кинотеатра, она полностью изменила свою внешность. Большая часть маскировки была пустяковой. Ничего не стоило попросить волосы свободно ниспадать — Мами была несказанно благодарна, что ей больше не приходилось каждое утро возиться с причёской, — ничего не стоило превратить самоцвет души в менее стандартный браслет, ничего не стоило отпустить личный транспорт в укромном месте и пересесть на гражданскую модель. Если бы только можно было просто накинуть плащ с капюшоном из автомата с одеждой и на этом успокоиться. К несчастью, в эпоху тотального распознавания лиц этого было попросту недостаточно. Поэтому ей пришлось войти в кинотеатр с миниатюрным голоэмиттером, прикреплённым к щеке. Он искажал её внешность, делая её похожей на кого-то другого из этого района — кого-то, кто смутно напоминал знаменитого фельдмаршала Мами, но ею, очевидно, не являлся. Ещё один, на пальце, скрывал предательский цветочный узор на ногте. Все знали, что правительство делает исключения из правил, запрещающих скрывать свою личность, но от этого её маскировка не становилась менее эффективной. Конечно, камеры наблюдения она бы не обманула, но чтобы ввести в заблуждение случайного прохожего, этого было более чем достаточно. А камеры знали, что привлекать к ней внимание не следует. Она подумывала явиться при полном параде, представляя, как выходит из ночных огней в яркий свет театрального фойе в потрясающем платье и с лицом какой-нибудь особенно привлекательной особы, но в итоге отказалась от этой идеи. Привлекать к себе взгляды было бы рискованно, пусть ей и хотелось, чтобы люди смотрели на неё не только с мыслью: «Это же Мами-сан!» Кроме того, какой в этом смысл, не считая ребяческого желания выделиться? Она всю жизнь — а сколько именно лет, Мами предпочитала не вспоминать — ни с кем не состояла в отношениях и не считала, что в ближайшее время это стоит менять. Так что она пришла в кинотеатр в той же одежде, что и была — в стильной, но ничем не примечательной блузке и юбке. Вокруг болтали парочки и компании, почти все одетые лучше неё. Мами нахмурилась. По иронии судьбы, она могла привлечь внимание именно тем, что была одета слишком просто. Ночь будет прохладной, подумала она, взглянув на хронометр. 18:30. Когда-то давно это заставило бы всех надеть куртки и тёплую одежду. Будучи волшебницей, она всегда обращала пристальное внимание на такие вещи. Стоило осознать, до какой степени можно управлять собственным телом, как становилось поразительно легко забыться и ходить повсюду в одной и той же одежде, не обращая внимания на температуру. Тут ей на ум пришли и Кёко, и Хомура, хотя Юма всегда мыслила скорее как Мами, по крайней мере, до последних лет. Впрочем, в наши дни каждый обычный человек мог с таким же упрямством не замечать температуру, так что им больше не нужно было об этом беспокоиться. И всё же Мами помнила. Она остановилась, чтобы полюбоваться огромными голографическими статуями в эффектных позах, установленными в главном атриуме. В центре, со свирепым выражением лица, стояла главная героиня — Хомура. Она натянула свой пылающий фиолетовым огнём лук, и композиция была выстроена так, что, где бы ты ни стоял, стрела целилась прямо в тебя. Справа от неё, в боевой стойке, агрессивно выставив копьё, припала к земле Кёко. В отличие от настоящей у голо-Кёко не было еды ни с собой, ни во рту — биографы вечно упускают такие детали. За спиной Кёко стояла Юма с тупой булавой у ног, с восторгом глядящая в воображаемое небо. Она была изображена чуть младше остальных, хотя это довольно рано перестало соответствовать действительности. А над ними, в облаке белого тумана, можно было смутно различить очертания девушки, обнимающей их всех. «Приятный штрих, и вполне уместный», — подумала Мами. В конце концов, это был фильм о жизни Хомуры, и её Богиня была для неё реальна, даже если больше ни для кого. И, конечно, слева от Хомуры стояла сама Мами — в царственной позе, с мушкетом на плече; ещё два парили в воздухе, нацеленные на невидимые мишени. Мами невольно улыбнулась. В наши дни компьютеры тщательно ретушировали лица и тела актёров, чтобы те выглядели точь-в-точь как оригиналы, но они никогда не могли удержаться от соблазна сделать их чуточку привлекательнее. Лично Мами не могла припомнить, чтобы у Кёко или Хомуры была такая большая грудь, но, полагала она, не стоит осуждать их за небольшое потакание публике. Киноиндустрия, что ни говори, определённо не отставала от технологий. Например, поскольку сейчас это стало гораздо проще, признаком профессионализма для актёров считалось свободное владение языком, на котором говорили их персонажи. От зрителей же ожидалось, что они будут использовать свои языковые импланты, чтобы не отставать, если этот язык не был для них родным — хотя самые ленивые могли при желании включить закадровый перевод. Впрочем, без него впечатления были ярче. Она пошла дальше, борясь с очевидным искушением просто стоять и глазеть, особенно на себя. Это было бы немного подозрительно. Она проскользнула мимо входа в зал с версией фильма для виртуальной реальности, хотя, как действующая военнослужащая, могла бы посмотреть его совершенно бесплатно. С неё было более чем достаточно реальности. Вместо этого она прошла в зону обычного голографического просмотра. Входы в разные залы располагались концентрическими кругами вокруг большой центральной площадки, в середине которой находился ещё один буфет. Еда была бесплатной, но Мами не стала ничего брать. Она остановилась, размышляя, выбрать ли ей отдельную ложу или же приобщиться к пролетарскому опыту и посмотреть фильм вместе со всеми. Внезапно она поняла, что стоит прямо напротив другой посетительницы — женщины с короткой стрижкой, на вид лет двадцати семи, по гражданским меркам. Та, похоже, тоже пребывала в нерешительности, и их взгляды встретились. Возможно, Мами всё-таки будет с кем пойти. Мами открыла рот, чтобы что-то сказать... ...как рядом с ней появилась девушка. На вид ей было девятнадцать, а значит, так и было на самом деле, ведь гражданские замораживали свой возраст ближе к тридцати. — Привет, не хочешь к нам, Тито-сан? — дружелюбно спросила она. — У нас в ложе есть свободное место, а ты выглядишь немного одинокой, так что… Она обратилась к ней по имени, привязанному к её лицу, как того требовала вежливость. Не её вина, что Мами носила чужое лицо. Мами взглянула на стоявшую за девушкой компанию. Те помахали ей. Мами помахала в ответ, размышляя, о том, как странно, что у волшебниц вошло в обычай сохранять внешность подростков, а порой и детей. В наши дни это помогало им выделяться на поле боя — и делало их целью поменьше, — но главной целью была демонстрация солидарности. Никто другой не сможет их по-настоящему понять. Об этом никогда не забыть. Мами оглянулась в поисках женщины с короткой стрижкой, но та уже исчезла. Наверное, не стоило, но Мами кивнула. — Конечно… «Нодамэ Рико», — подсказал ей номенклатор. — …Нодамэ-сан, — закончила она. И подошла к компании. Про себя она усмехнулась. «Кажется, я и вправду выглядела одинокой, да? — весело подумала она. — А я тут притворяюсь девятнадцатилетней. Если Кёко когда-нибудь узнает…» — Так ты здесь училась, Тито-сан? — спросила девушка, когда они вошли в дверной проём. Мами кивнула, хотя понятия не имела, правда ли это. — Забавно, никогда тебя не видела. Но, полагаю, у тебя могла быть другая специализация. Дверь за ними соскользнула в стену — система подтвердила, что ложа заполнена. Они направились к своим местам. «Тито Хироко, значит? — подумала Мами, заучивая имя, под которым скрывалась. — Нельзя же проколоться». Современные голотеатры были весьма впечатляющими сооружениями, работающими на пределе возможного без прямого доступа к правительственным ВР-имплантам — такая роскошь была доступна только в непомерно дорогих платных ВР-секциях. Подобно тому, как это было сделано со статуей Хомуры у входа, каждое место обеспечивало обзор с точки, которую режиссёр считал оптимальной. Правительство пошло на небольшую уступку, позволив владельцам кинотеатров использовать ВР-импланты для контроля поворота головы и моргания — от этого можно было отказаться, но рекомендовалось делать это только при повторном просмотре. Кроме того, в зал подавались запахи, звуки направлялись непосредственно в те же внутричерепные системы, что использовались для обработки голосовых вызовов, а сам пол при необходимости вибрировал. Антигравитационные и гравитационные генераторы, встроенные в стены — серьёзная роскошь, учитывая, какой редкостью был антиграв, — меняли направление силы тяжести относительно головы зрителя. Грань была проведена лишь на прямой тряске или ином воздействии на кресло — публике это, похоже, не нравилось. И при всех этих затратах ресурсов посещение оставалось бесплатным, упрямо сопротивляясь экономическим тенденциям, царившим повсюду. Основной свет погас — совершенно ненужный эффект, скорее дань прошлому, — и четыре стены озарились изображениями, которые быстро просочились в сам воздух и затвердели, пока не стали буквально всем, что Мами могла видеть, заслонив собой людей вокруг, стены, её собственное тело и даже нос. Она дала машине разрешение на доступ к своим слуховым имплантам, и её голову тотчас наполнила оркестровая музыка. Семь девушек в столах, хихикая, закружились вокруг неё в танце, а затем их образы растворились и вновь собрались перед ней, образовав… логотип «Технологий “Семь муз”». — Чёрт, им обязательно каждый раз это показывать? — невидимый, пожаловался какой-то парень слева от неё. Кто-то его шикнул. «Ему бы радоваться, что не приходится терпеть ещё и двадцатиминутную рекламу», — сухо подумала Мами. По правде говоря, заглушить голоса других зрителей не составляло труда, но это было сделано намеренно. Какой смысл в групповом просмотре, если ты всё время будешь сидеть в изолированном пузыре? Вся суть как раз и заключалась в том, чтобы слышать реакцию окружающих в виде вздохов восхищения. Впрочем, развёрнутые комментарии обычно не приветствовались. Несмотря на жалобы парня, фильм, по крайней мере с точки зрения Мами, привыкшей к старым порядкам, освежающе быстро перешёл к делу, сделав паузу лишь для того, чтобы все могли выбрать, позволить ли фильму управлять поворотом их головы. Мами согласилась. Она была готова позволить режиссёру вести её, куда ему или ей будет угодно. Мами обнаружила, что смотрит на уровне глаз вдоль разбитой мощёной улицы старого, асфальтового типа. Улица была пустынна, дома выглядели заброшенными. Шёл дождь, и она слышала, как капли стучат по зонту над головой. Она слышала прерывистое дыхание бегущей женщины, стук шагов по тротуару, и картинка слегка дрожала, продвигаясь вперёд по улице. Мами поняла, что видит мир глазами этой женщины. Она оглянулась, увидев позади ту же дорогу, затем посмотрела вниз и увидела, что женщина несёт в руках: укутанного пелёнками младенца в корзинке, спокойно спящего, несмотря на обстоятельства, с большим пальцем во рту. Женщина снова подняла взгляд; казалось, она устала — её шаг определённо замедлился, а дыхание стало тяжелее, — но она уже приближалась к цели, задней двери внушительной на вид церкви с витражами, ухоженной и светлой по сравнению с окружением. На вывеске, частично скрытой, можно было с трудом разобрать название города: Токио. Женщина осторожно и медленно, несмотря на явную спешку, поставила младенца на задние ступеньки. Она достала промокший клочок бумаги, и её руки задрожали, когда она выводила имя. Мами догадалась, что будет дальше, и постаралась не закатить глаза. «Хомура», — гласила надпись. Затем, после некоторого колебания, она добавила впереди: «Акэми». Вложив записку в корзинку, женщина взглянула на дождь — кинотеатр любезно окропил лицо Мами несколькими каплями для пущего эффекта, — затем снова опустила взгляд и аккуратно прислонила зонт к стене, чтобы он защищал младенца от дождя. — Прости меня, — сказала она. Наконец, ракурс сменился, и вместо того, чтобы быть женщиной, Мами повернула голову влево и увидела её спину, когда та, рыдая, убегала под дождём. Её не покидало отчётливое ощущение, что она лежит на спине. Она повернула голову, чтобы посмотреть вверх, и увидела над собой зонт, защищающий её. Рядом со скрипом отворилась деревянная дверь. Сцена померкла. Очень сентиментально, решила Мами, но почти наверняка излишне драматизировано и определённо вымышлено. Хомура так и не объяснила никому из них, как её родители в итоге оставили её на попечение монастыря, и Мами подозревала, что и сама Хомура ничего толком об этом не знала. Мами даже не была уверена, действительно ли Хомура сирота. Последовавшая за этим заставка была типичным упражнением в демонстрации спецэффектов на пределе возможностей съёмочной группы: зрителей пронесли сквозь кромешную тьму мимо череды образов, растворяющихся в тумане: самоцвет души; демон, готовящийся к атаке; Хомура, пикирующая с небес на белых крыльях, за ней Кёко и Мами; Юма, плачущая на полу; Хомура, произносящая речь за трибуной, и, наконец, Хомура с горящими яростью глазами, камнем падающая, словно ястреб, на явно паникующее боевое построение пришельцев, её крылья — истерзанные и чёрные. Фильм рассказывал о детстве Хомуры в приюте: строгая дисциплина монахинь, уроки Закона Божьего, тихая, замкнутая и прилежная девочка, которая играла с другими, заводила друзей, делала всё как обычно, но при этом казалась словно бы отстранённой от всего. Эта часть, вероятно, была настолько точной, насколько это возможно, размышляла Мами, хоть всё и строилось на догадках. Хомура никогда ничего не рассказывала о своём детстве, и, насколько Мами знала, до болезни она могла быть совсем другим человеком — но почему-то в это не верилось. — Не могу описать, — сказала одна из монахинь, качая головой. — В ней есть что-то странное. Иногда мне кажется, будто она чего-то ждёт. Нелепо, знаю, но мне так видится. То, как она порой смотрит в окно… Она снова покачала головой. — И молится так истово, — продолжила она. — Обычно я бы радовалась такому рвению, но в этом есть что-то тревожное. — Разве можно её винить? — ответила её коллега. — Разве плохо устремлять свой взор к небесам? Разве не к этому мы стремимся? Из неё выйдет превосходная послушница. А потом, однажды, во время игры в салки, у неё закружилась голова, мир поплыл перед глазами, и земля взметнулась ей навстречу. Позже в тот же день, в больнице, девочка сидела с широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами, пока врач повторял свои слова, а рядом стояла монахиня в своём облачении, изо всех сил стараясь сохранять стоическое самообладание. Затем последовали больничные палаты, лекарства, операции, девочка под наркозом или скулящая от боли. Монахини переглядывались и начали открыто шептаться, что, возможно, она и впрямь не для этого мира. Девочка взрослела и теряла веру. Она отшвырнула свою кожаную Библию, когда одна из монахинь попыталась помолиться с ней, и так безутешно рыдала на больничной койке, что монахиню попросили уйти и вызвали больничного психолога. Наконец, чудом, после последней операции девочку признали годной к выписке — она всё-таки выжила. Теперь она была достаточно взрослой, чтобы покинуть приют, и когда её опекунши пришли умолять свою бывшую верную послушницу остаться и пойти в католическую школу, она отказалась — с опущенной головой, но непреклонно. Они посовещались, печально покачали головами и сказали, что снимут для неё квартиру и принесут документы для новой школы, что каждый месяц на её счёт будут поступать деньги и что они надеются, что она найдёт в своём сердце силы простить Бога. День выписки приближался, и девочка торжественно готовилась к нему, говоря себе, что это будет началом новой жизни. Больше никакого ожидания. Мами отхлебнула из чашки чая со льдом, который ей незаметно доставили. Она задумалась, не пробралась ли католическая церковь каким-то образом в производственный комитет. История была прекрасной, и, насколько Мами знала, даже могла быть правдивой, но выглядела уж слишком дружелюбной по отношению к церкви. Кроме того, подумала Мами, разве церковные приюты так работали? Было несколько сомнительных моментов. Впрочем, как бы то ни было, Хомура никогда не упоминала о своём католическом воспитании, кроме как между делом обмолвилась, что ходила в католическую школу. Только после дополнительных вопросов всплыла тема приюта, и даже Кёко не осмелилась спросить, что Хомура думает о вере. Хомура поступила в новую школу и обнаружила, что её надежды были слишком оптимистичными. После столь долгого одиночества она слишком нервничала, чтобы отвечать на дружелюбные заигрывания одноклассниц, а школьный медик, холодная и высокомерная девушка, не особо помогала. Она не могла решить ни одной задачи у доски, не успевала на физкультуре — анахронизм для зрителей этой будущей эпохи, — словом, ничего не могла сделать правильно, или так ей казалось. И вот, наконец, фильм добрался до временного отрезка, точность которого Мами действительно могла оценить. К счастью, они не слишком его испортили — им удалось, помимо прочего, в точности воссоздать очки и косички Хомуры, — разве что сделали всё немного драматичнее, чем было на самом деле, и заполнили детали, которые Мами лично не видела. А Мами действительно видела. Было сюрреалистично и немного тревожно наблюдать за своим первым появлением в фильме — воспоминанием, которое она бесчисленное количество раз прокручивала в голове, воспоминанием, которое засело в памяти, несмотря на всё, что случилось потом. — Так это она, да? — сказала голографическая Кёко, эффектно появившись из тени в школьной форме. Зритель был вынужден смотреть на её спину; тень от опорной колонны диагональю пересекала её плечи. Девушка смотрела в окно на школьный двор. — Да, — вдруг появилась перед настоящей Мами виртуальная, пройдя сквозь точку обзора зрителя. Она опёрлась на перила. «Кьюбей говорит, у неё неслыханный потенциал», — подумала девушка; режиссёр сфокусировался на лице Мами, чтобы показать её неподвижные губы — проверенный временем способ передать телепатию. — Хотя выглядит она, честно говоря, не ахти, — сказала Кёко, взмахнув волосами. — Внешность не обязана что-то значить, Сакура-сан, — ответила другая девушка. — Ты это знаешь. — Мы и правда должны это допустить? — спросила Кёко. — Мне её уже жаль. «Может, скажем Кьюбею отступить?» — Он никогда не послушает, Сакура-сан, — сказала Мами, глядя на Кёко одним глазом. — Будто бы он станет исполнять наши желания в таком вопросе. Кёко прислонилась спиной к опорной колонне. — Знаю, — сказала она с досадой в голосе. — Просто хотела сказать. — Кроме того, — сказала Мами, — нам нужна третья. Это облегчит нам жизнь, и она кажется милой девочкой. «Дело не только в демонах. Это также поможет убедить Южную группу прекратить посягать на нашу территорию». — Какая же это всё глупость, — сплюнула Кёко. — Почему мы не можем просто работать вместе? Нам мешает только мелочность. Смотреть фильм о себе оказалось на удивление неловко. Они отлично поработали. Момент был воссоздан адекватно, несмотря на расхождения в деталях: слишком пышногрудая Кёко, опорная колонна и тени в школе, которая, как Мами им говорила, была вся из стекла и света. Голографическая Мами слегка улыбнулась, и Мами передёрнуло от воспоминания. Жутковато. Настоящая Мами сделала в точности то же самое, и это не та деталь, которой, по её мнению, стоило делиться со сценаристами. В тот момент она думала о том, как рада, что Кёко отказалась от того возмутительного поведения, которое переняла после «инцидента» с её семьёй. Ей потребовалось так, так много времени, чтобы уговорить Кёко снова работать вместе и даже — после ещё одного «инцидента» с Южной группой — переехать и пойти в эту школу. Кёко наконец-то начала заглушать боль, поняла тогда Мами. «Если бы только она смогла по-настоящему исцелиться, — подумала Мами. — Если бы только я не усугубила её ещё больше». — Что ж, такова жизнь, — сказала голографическая Мами. — Может, однажды мы сможем это изменить. Кёко посмотрела вниз, и зритель, глядя на её затылок, мог видеть, что она смотрит на Хомуру, тяжело дышащую в тени дерева. — Может быть, — сказала она. — Пойдём в класс, — сказала Мами. — Они будут гадать, куда мы пропали. На самом деле, Мами заметила Хомуру, когда шла в туалет, и телепатически вызвала Кёко совсем из другого класса, но она и не ожидала, что фильм будет объяснять такую мелочь. Кёко кивнула, и они ушли обратно в тень. *** В тот день, возвращаясь домой одна через мост, вымышленная Хомура впала в глубокую депрессию. «Я ничего не могу сделать как надо, — думала она, понурив голову. — Я бесполезна!» «Почему? Почему именно я? За что мне эта болезнь сердца? За что она кому-либо? Что это за мир?» — Почему я вообще живу? — воскликнула она, крича в небо. — Если я только бесполезно занимаю место, то с тем же успехом могу и умереть! И тут она увидела его — бесшумного, как призрак, приближающегося к краю моста. — Что… кто ты? — спросила она, на этот раз тихо. Теперь зрители смотрели на гиганта её глазами. Демон ничего не ответил; по бокам от него материализовались несколько спутников. Хомура нервно застыла на месте, явно не зная, радоваться ли им или бежать. Зрители, конечно, знали, и Мами слышала, как несколько её юных спутников кричали что-то вроде: «Беги!» и «Убирайся оттуда!» Демоны приближались, и Хомура начала дрожать от страха — это чувство передалось и зрителям. Наконец, трое из них вскинули головы, на их макушках зажёгся свет, и Хомура окончательно потеряла самообладание, повернувшись, чтобы бежать. Она вовремя отпрянула от ещё одного демона, появившегося за её спиной. А затем её ударил луч, и всё залило белым, почти ослепляющим светом. В ушах звенело, и слуховая кора зрителей звенела в унисон. Мами подалась вперёд в предвкушении, несмотря на ситуацию. Это был тот самый момент, когда она должна была героически появиться… Этого не произошло. Вместо этого перед ней, вся из тумана, возникла неясно очерченная белая фигура — маленькая девочка, обнявшая её, а значит, и Хомуру. Это было странно красиво — специалисты по спецэффектам знали своё дело. Зрительский ракурс вернулся к виду от третьего лица, в этом белом мире. Хомура стояла там с широко раскрытыми глазами. — Мне жаль, что я не могу защитить твой мир, — сказала девочка воздушным голосом. — Это мне не под силу. Но я обещаю, что однажды всё исправлю. Ты спрашивала, в чём смысл твоей жизни. Ты — мой апостол, призванный защищать мир вместо меня. Пожалуйста. Я пожертвовала собой ради этого мира. Защити его. Пожалуйста. Туман начал быстро рассеиваться, и к тому времени, как Хомура успела крикнуть: — Стой! Кто ты? Её уже не было. Внезапно мир погрузился в хаос. Хомура — и зрители — обнаружили себя на земле, глядя вверх на непостижимую сцену. Взрывы, демоны, разлетающиеся на куски направо и налево, архаичные мушкеты, парящие и стреляющие в воздухе, а в центре хаоса — два странных призрака, одетых соответственно в красное и жёлтое, движущиеся так быстро, что превратились в размытые пятна — или должны были, но глаза Мами могли следить за ними, — танцующие в этом хаосе, справляющиеся с ним, разрывающие демонов на части. Это было зрелищно, но для натренированного глаза Мами всё же не так зрелищно, как в реальности. И всё же она была в восторге, и когда виртуальная Мами крикнула: «Тиро Финале!», — призывая свой фирменный гигантский мушкет, чтобы смести последнюю группу демонов, Мами потребовалась тревожно большая доля силы воли, чтобы не закричать вместе с ней. Хотя, вероятно, ей бы это сошло с рук, учитывая, сколько других зрителей поступили именно так, особенно мужчины. Фильмы о девочках-волшебницах были тайной слабостью этой демографической группы, ведь они были почти как боевики. Почти: большинство из них ни за что не пошли бы на такое кино в одиночку. Наконец, когда сцена почти закончилась, Мами смогла обдумать то, что только что увидела. Несмотря на постоянные туманные намёки и жалобы, Хомура всегда умалчивала о деталях того, почему она верила в свою Богиню. Как она выразилась: — Если вы всё равно не поверите ни одному моему слову, зачем мне позориться, объясняя подробности? Впрочем, Мами не возражала, что сценаристы придумали для фильма что-то правдоподобное. В конце концов, им нужно было что-то вставить. Ох, но самое интересное только начиналось. Мами мысленно пропустила ту часть, где они с Кёко объясняли Хомуре систему и где появился Кьюбей, чтобы объяснить, что у Хомуры тоже есть потенциал. Она слышала это слишком много раз, чтобы хотеть слушать снова. Теперь, когда ракурс снова сместился, стало ясно, что волосы Хомуры каким-то образом расплелись во время предыдущей встречи с «Богиней». На самом деле Хомура никогда не объясняла, почему сменила причёску, а они и не спрашивали. Кёко и Мами втайне сходились во мнении, что это было большим улучшением. Хомура, которую она видела здесь, этого ещё даже не заметила. «Так у тебя готово желание?» — спросил Кьюбей, дебютируя на экране. Девочка сглотнула, нервно поправив очки на переносице. «Чего я жду? — думала она, и зрители были посвящены в её мысли. — У меня было видение, и если это не знак, то что? Разве я не требовала ответа на вопрос о смысле моей жизни? Теперь он у меня есть». — Я хочу защищать этот мир, — сказала она, сначала тихо, но затем её голос окреп. — Я хочу защищать этот мир, который покинул Бог, и защищать его от всего, что ему угрожает! Мами вздрогнула в кресле. Мами и Кёко упрямо хранили желание Хомуры в тайне все эти годы, и фильм не стал исключением. Они настояли, чтобы сценаристы выдумали желание, потому что сами они его не раскрыли бы. Сценаристы угадали почти в точности. Это было дерзкое желание, как она поняла, когда впервые услышала, как Хомура его загадала. Хомура была единственной девочкой, которую она знала, загадавшей подобное желание. Это была одна из причин, почему Мами и Кёко никогда не верили, что она действительно ушла. Её желание этого не допустило бы. Мами удивилась, хотя и не должна была, когда на руке Хомуры волшебным образом появилось кольцо-самоцвет; зрители внимательно разглядывали его глазами Хомуры. — Но это не… — начала она, вовремя прикусив язык. Точно. Цензура. Она забыла. — Что-то не так, Тито-сан? — спросила девушка рядом с ней; её лица не было видно. Близость её голоса подразумевала, что она повернула голову, чтобы посмотреть на Мами, хотя видеть было нечего. Кинотеатр не парализовал мышцы шеи — да и не мог, на самом деле. Это было бы глупо и неудобно. Он лишь поворачивал голову, когда это было необходимо. Впрочем, в наши дни зрители привыкли в основном не двигаться самостоятельно. — Нет, — сказала Мами, не поворачивая головы. — Всё в порядке. Я просто, э-э, кое-что не поняла. Кольцо превратилось в светящийся самоцвет на ладони Хомуры, увенчанный четырёхконечной звездой — эмблемой Хомуры. «Этот самоцвет черпает силу твоей души, чтобы даровать тебе магические способности, — подумал Кьюбей. — Но я предупрежу тебя сейчас: ты должна быть осторожна и не злоупотреблять им, иначе напряжение может тебя убить. Я позволю двум другим объяснить тебе про кубы горя». «Брехня», — подумала Мами, а затем поморщилась от собственного выражения. Хотя инкубаторы были скользкими и мастерами намеренно вводить в заблуждение, они никогда не обманывали девочек в подобных вещах. Они всегда были предельно ясны: самоцвет — это твоя душа. И не «может убить», а «убьёт». Конечно, цензура в фильме никогда бы не пропустила правду. В рамках фильма объяснение этого фальшивого Кьюбея было бы абсолютно верным. Иногда Мами действительно уставала от пропаганды. «Успокойся, Томоэ-сан, — подумала она. — Это всего лишь развлечение. Не нужно заводиться». Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы помнить об этом в течение следующих нескольких сцен, пока продюсеры воссоздавали первые битвы Хомуры с демонами, создавая совершенно неузнаваемое зрелище. Например, поначалу Хомура не так уж плохо управлялась со своими способностями, и её уж точно никогда не укачивало в полёте. Кроме того, хотя фильм делал большой акцент на том, как Хомура открыла свою самую ценную силу, настоящая Хомура знала, какая она, с самого начала. Наконец, на их школу никогда не нападали, вопреки сцене в фильме, где они втроём драматично уничтожают демонов, стараясь, чтобы миазмы не позволили их заметить. Это не их вина, напомнила себе Мами. В эту деталь они особо не вдавались, так что сценаристы просто создали то, что сочли уместным. Однако эта душещипательная сцена, где голографическая Мами признаётся, как она одинока и как скучает по своей семье, — вот это было просто-напросто неловко. Она была рада, что никто вокруг не мог видеть её лица. Её желание, конечно, знали все, ведь оно стало достоянием общественности задолго до того, как вошло в традицию скрывать его ото всех, кроме друзей, а Мами никогда не видела причин делать из него такую уж тайну. Мами ненадолго задумалась об ауре Хомуры, силе, за которую они были ей бесконечно благодарны. Проще говоря, Хомура могла замедлять скорость осквернения самоцветов души у всех, кто находился рядом. Это как бы усиливало свойство самой Мами, и их сочетание позволяло ей с радостью призывать мушкеты, почти не думая о расходе энергии. Это также очень помогло в борьбе с Южной группой. «Дерзкая сила в обмен на дерзкое желание», — полагала она. Наконец, появилась Саяка, четвёртый новобранец в команде, и на этот раз её облик… был довольно далёк от оригинала. В конце концов, всё, на что они могли опереться, — это выцветшая копия фотографии, которая почему-то до сих пор была у Кёко, и несколько смутных реконструкций памяти. Получилось не очень. Фильм бегло прошёлся по истории её жизни, отчасти потому, что это было не слишком важно, отчасти потому, что ни Мами, ни Кёко на самом деле не знали многого о том, что происходило. Она была влюблена в парня, и именно на одном из его музыкальных выступлений её жизнь оборвалась — она перенапряглась в битве с демонами. Это всё, что они знали, хотя Кёко говорила, что в те последние недели с ней явно что-то произошло. Эта версия Кёко не проявляла к девушке никакого особого интереса, так как это была одна из тех деталей, о которых не было нужды упоминать. В конце эпизода тело Саяки растворилось в воздухе. «Они играют на грани цензуры, — подумала Мами. — Но… технически всё в порядке». А потом случилось «это». Зрителей перенесли в точку обзора Хомуры. Она увидела душу Саяки, появившуюся там, где было её тело, и улыбающуюся ей. Вокруг замерли Мами и Кёко, как и растворяющийся миазм. Мир был нечётким, словно окутанный дымкой. Хомура протянула руку к Саяке, и тут за спиной той появилась девушка в белом тумане. Хомура ахнула. Девушка взяла Саяку за руку, они кивнули друг другу, и их бывшая четвёртая соратница исчезла в тумане. — Я сделала, как ты просила, — наконец смогла вымолвить Хомура. Девушка обернулась и поплыла к Хомуре. — Ты богиня, да? — спросила Хомура. — Ответь мне! — Я рада, что ты это сделала, — сказала призрачная фигура, приближаясь. — Я не могу возместить твою сегодняшнюю жертву, но могу сделать тебе подарок. Я могу вернуть тебе воспоминания. Хомура моргнула. — Что ты… Девушка коснулась рукой лба Хомуры. Зрителям предстал взрывающийся калейдоскоп пейзажей, беспорядочно сменяющиеся образы бегущей, едящей, смеющейся Хомуры, явно из другой жизни, но достаточно туманные, чтобы не выдать, чем именно она занималась, — так как Хомура наотрез отказывалась обсуждать то, что, по её утверждениям, она помнила из своей прошлой жизни. А затем они обнаружили, что смотрят на руку Хомуры, и на красную ленту, появившуюся там. Мами в этот момент говорила о «Законе Циклов». Хомура разрыдалась, и остальные повернулись к ней. — Моя богиня, — сокрушалась она. И экран погас. Конечно, и здесь сценаристы по большей части всё выдумали, так как Мами и Кёко, их два основных источника информации, не знали, что именно произошло с Хомурой в тот день, кроме того, что именно тогда её личность заметно изменилась, она начала говорить о Богине, намекать на прошлую жизнь и… ну, в общем, вести себя так, будто сошла с ума. Но опять же, фильм был о ней, а не о Мами. Когда началась следующая сцена, Мами кивнула про себя. В центре внимания теперь была юная девушка, младше всех остальных, выходящая из автобуса на пустом перекрёстке, выглядящая растерянной и потерянной. Она сжимала в руке клочок бумаги, на котором, по-видимому, были написаны указания. Юма. Девушка сглотнула и пошла по улице, приближаясь к зданию, которое должно было быть старым жилым комплексом Мами — они совершенно не угадали с внешним видом, но это неважно. — Что ты здесь делаешь? — раздался требовательный голос Кёко, когда девушка попыталась подняться по лестнице. Юма отпрянула. Копейщица в ярко-красном костюме сделала сальто в воздухе и приземлилась перед съёжившимся подростком, выставив копьё ей в лицо. — Не стоило вторгаться на нашу территорию, — прозвенел голос Мами, и девушка в жёлтом костюме появилась за спиной Юмы. — Это что, вызов? — Я устала от игр, — сказала Кёко, выставив копьё вперёд и заставив Юму спуститься по ступенькам. — Скажи своей хозяйке, чтобы перестала посылать к нам девчонок! За спиной Кёко появилась Хомура. — Что происходит? — спросила она. — Что она здесь делает? — Она из той Южной группы, о которой мы тебе рассказывали, — прорычала Кёко. — Те, что напали на нас во время охоты на демонов. — Нет, пожалуйста! — взмолилась Юма, буквально упав на колени на ступеньках. — Я не имела к этому никакого отношения! Я была самой младшей! У меня не было права голоса! Она закрыла лицо руками и начала открыто рыдать. — Они все мертвы! — сказала она; грудь её вздымалась, и она выталкивала из себя слова между вдохами. — Мне некуда идти. Я не выживу одна. Вы единственные девочки, которых я знаю! Мне даже жить больше негде! Кёко отступила, опустив копьё. Выражение её лица внезапно стало заметно более сочувственным. — Надо признать, — сказала Мами, появившись из квартиры, — Она всегда выглядела словно несколько принуждаемой. И она такая юная… — Лучше бы тебе не врать, — сказала Кёко. — Я не вру! — воскликнула Юма, заплаканное лицо умоляюще смотрело вверх. — Думаю, мы должны дать ей шанс, — сказала Хомура, склонив голову и позволив длинным волосам упасть. — Я в этом не уверена, — сказала Кёко. — Я не могу так быстро принять бывшего врага. — У меня есть предложение, — сказала Мами. Они повернулись к ней. Она протягивала руку. Судя по тому, как камера переключалась между Мами, Кёко и Хомурой, было ясно, что они используют телепатию, но на этот раз зрителей не пустили в их мысли. — Как тебя зовут? — наконец спросила Мами. — Ти… Титосэ Юма. — Титосэ-сан, дай мне свой самоцвет души. Девушка отпрянула, инстинктивно защищая кольцо на руке. — Зачем? Я никогда не откажусь от своей магии! Мами закатила глаза. Конечно, она отказалась бы от своей магии… и от чего-то ещё довольно важного. Цензура… — В качестве гарантии, — сказала Мами. — Если то, что ты сказала, — правда, то нам, вероятно, придётся расширить нашу территорию, включив в неё то, что раньше было твоим. Я предлагаю разведать её сейчас, и если ты говоришь правду, на нас не нападут. Я подержу твой самоцвет души в качестве гарантии и верну его потом. Юма покачала головой. Лицо Мами смягчилось. — Пожалуйста, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы мы тебе доверяли и приняли тебя. Тогда доверься и мне. Я не хочу в тебе сомневаться, но нам нужны доказательства, что ты не лжёшь. Слишком многое случилось в прошлом. Юма растерянно огляделась, но встретила лишь решительные, хотя и сочувственные взгляды — в случае Хомуры, в основном сочувственные. Наконец, девушка кивнула, сняла с пальца кольцо и протянула его Мами, и они ушли. Мами снова кивнула, но не в знак одобрения точности сцены. Сцена была вопиюще вымышленной и даже близко не соответствовала действительности. На этот раз это было не потому, что сценаристы не знали, или потому, что они драматизировали, или из-за цензуры — это было потому, что Кёко, Мами и Юма все как один нагло врали. Она кивнула, потому что ложь была сохранена. На самом деле, то, что произошло с Юмой, было куда драматичнее, но чем меньше об этом говорится, тем лучше. *** Несколько сцен спустя в фильме произошёл временной скачок — перед глазами Мами вспыхнули слова «Десять лет спустя». Действие снова перенеслось в квартиру Мами, но она была другой. Комната, очевидно, принадлежала той же хозяйке, но мебель стояла иначе, и расположение дверей изменилось. Так, поняла Мами, создатели фильма намекали на то, что знала она сама — через несколько лет после окончания школы им всем пришлось переехать. Причин было несколько. Отчасти их подтолкнуло ощущение, что соседи начинают слишком уж подозрительно коситься Мами-сан и её странных подруг, которые окончили школу, но не подавали никаких признаков работы, парней или учёбы в колледже — слишком уж подозревать девушек, которые приходили и уходили в любое время суток и у которых, казалось, не было семьи. Последней каплей стало то, как их соседка, добрая, солидная дама, поздно вечером вышла на свой балкон и обнаружила на соседнем балконе Мами, которая несла на руках Кёко с сильно кровоточащей и едва перевязанной лентами раной в животе. Момент был ужасный — Мами только что приземлилась после прыжка с крыши, а Юма была с Хомурой в другой части города и вернулась лишь тогда, — но ничего поделать было нельзя, и важнее было вылечить Кёко, чем пытаться поговорить с соседкой. Мами до сих пор помнила широко раскрытые глаза женщины, когда она, внося Кёко в квартиру, сказала ей «никому не говорить». Но, конечно, та кому-то сказала, даже когда Мами зашла к ней и умоляла отменить экстренный вызов, и парамедики с полицией прибыли как раз вовремя, чтобы застать спящую Кёко, над которой хлопотала Юма, но без каких-либо явных ран, и Мами с Хомурой, пытающихся оттереть пятна крови с пола, — потому что ни у одной из них не было магических навыков, особенно полезных для уборки. Им удалось придумать какое-то ужасно неправдоподобное объяснение для полицейских, которое, как ни странно, сработало, — но было очевидно, что пора уходить. Выдавая себя за собственную мать, Хомура сняла новую квартиру в другом районе города, и две недели они перетаскивали все свои пожитки на новое место — мебель Хомура переносила по воздуху глухой ночью. Они старались как можно меньше выходить из дома, надеясь, чтобы никто не заметил, как они, кажется, становятся всё моложе. Наконец, однажды они уехали, внезапно и резко, оставив после себя так мало следов, как только можно было, не прибегая к смене личности или уходу со своей территории. На новом месте они снова стали подростками, чтобы сбить с толку тех, кто мог бы их узнать, и воспользоваться сочувствием соседей. Было о чём поностальгировать, но Мами не скучала по тому, как им постоянно приходилось бороться за сохранение тайны. Но была и другая причина, по которой им пришлось переехать, и на неё намекала потрёпанная мебель, чай несколько худшего качества и комната поменьше, в которой они сидели. Проще говоря, это были деньги. Ни у кого из них не было источника дохода — церковь перестала поддерживать Хомуру в двадцать лет, а семейные средства Мами, хоть и значительные, начали истощаться, учитывая необходимость обеспечивать всех четверых. Они подрабатывали в продуктовых магазинах и тому подобных местах, но становились прискорбно зависимы от регулярных ограблений банкоматов Кёко. Устроиться на более стабильную работу было просто невозможно — не с постоянной необходимостью уходить на битвы с демонами, нерегулярным графиком сна, меняющимся возрастом… Что, по удачному стечению обстоятельств, и было темой их нынешнего разговора. — В заключение, — начала Хомура, обращаясь к аудитории девушек, — я бы хотела затронуть тему, которую мы ещё не обсуждали, просто чтобы представить идею. Мы все видим преимущества сотрудничества, и вчера мы договорились о деталях его организации, но есть ещё одна соблазнительная возможность, которую мы ещё не рассмотрели и которую я хочу обсудить. Это были особенные выходные. Митакахарская четвёрка принимала у себя представительниц пяти групп волшебниц из отдалённых районов города и пригородов. Эта встреча была кульминацией почти десятилетия примирительных жестов, пробных дружеских встреч и совместных боёв с демонами. Без Южной группы, вставляющей палки в колёса, район стал гораздо дружелюбнее. Пять девушек, пёстрая смесь возрастов, нарядов и причёсок — одна даже до сих пор носила очки, — с интересом наблюдали, сидя вместе с остальными тремя на тесном полу вокруг кофейного столика и глядя на стену. В руках у них были тарелки с шоколадным тортом и крекерами, а также чашки с чаем. Хомура жестикулировала, указывая на презентацию, которую проецировал на стену новенький голопроектор. С жёрдочки на соседней тумбе пассивно наблюдал Кьюбей, негласно благословляя происходящее; ранее он уже сделал это открыто. — То есть, деньги, — сказала Хомура, сделав жест рукой. На стене появилось множество купюр разного достоинства. Одна из девушек натянуто рассмеялась. — Деньги? — повторила другая, с длинными волосами до пояса. «Ясухиро», — мысленно назвала её Мами. — Да, — сказала Хомура, расхаживая взад-вперёд, и её волосы колыхались. — Если бы у нас их было больше, мне бы не пришлось воровать этот проектор, и мы бы ужинали тирамису вместо… чёрт знает чего. Давайте посмотрим правде в глаза, мы все в довольно плачевном положении, не так ли? Она оглядела комнату, и все новенькие кивнули. Такова была жизнь, если только тебе не повезло иметь в команде богатую наследницу. Хомура сменила слайд и продолжила говорить. На этом слайде перечислялись причины, по которым волшебница не может устроиться на работу, с сопутствующими юмористическими иллюстрациями. — Главное, что мешает нам найти настоящую работу, — это постоянные чрезвычайные ситуации, которые мы никому не можем объяснить, — сказала Хомура, указывая на слайд. — Одно дело — прогуливать школу, и совсем другое — работу. Даже такая глупость, как доставка газет, — пропустишь один день, и тебя вышвырнут. Я знаю, что Группа университетского района… Она кивнула девушке в очках, Курои, которая была их представительницей. — …держит свой собственный ларёк с едой, но разве клиенты не устают от ненадёжности? Приходишь за едой, а раз в четыре дня там вообще никого нет! — Да, они постоянно на это жалуются, — сказала девушка. — Они приходят только потому, что у нас так дёшево, что мы почти ничего не зарабатываем. — У вас правильная идея, — сказала Хомура, наклонившись вперёд. — Без начальника вы можете работать по собственному графику, но клиенты всё равно ожидают, что вы будете на месте, когда нужно. Всего с тремя девушками и демонами, с которыми нужно сражаться, это просто невозможно. — Но с новым планом сотрудничества мы сможем, ты к этому ведёшь? — спросила девушка с ирокезом, Танака. — Точно, — сказала Хомура, указывая на неё пальцем. — С той эффективностью, которой мы можем добиться, всегда найдётся хотя бы одна девушка, которая, так сказать, будет стоять за прилавком. И у меня есть идея получше, чем ларёк с закусками, — та, что использует наши уникальные навыки. Она сменила слайд, и на новом вверху было написано: «Служба доставки Митакихары». — Во время наших патрулей мы и так постоянно бегаем по городу, — сказала Хомура. — Мы можем передвигаться по городу быстрее, чем кто-либо, и знаем все его закоулки. Вполне возможно создать горячую линию и зарабатывать на доставке посылок. Мы могли бы делать это быстрее всех. Возможно, мы даже будем выполнять мелкие поручения по ходу дела. Девушки посмотрели на неё с сомнением, включая трёх её подруг, которые прежде не слышали об этой конкретной афере. Хомура поспешно махнула рукой и сменила слайд. На этот раз на нём были финансовые показатели. — В общем, — сказала она. — Я прикинула цифры... — Акэми-сан, разве сейчас подходящее время для таких разговоров? — сказала Мами. — Я имею в виду, эти девушки проделали весь этот путь, чтобы обсудить альянс, а ты говоришь об основании бизнеса. Это было правдой. На слайде даже упоминались налоговые льготы. «Именно в этом всегда была милая особенность Хомуры, — подумала настоящая Мами. — Эта её странная одержимость такими вещами. Они хорошо это передали». — Слушайте, я знаю, это немного надуманно, — слегка надув губы, сказала Хомура. — Но я правда думаю, что это может сработать. Она теребила ленту на голове — её нервная привычка. — Ну, а я считаю, что это хорошая идея, — бесцеремонно заявила Курои. — Давайте смотреть правде в глаза. Деньги не помешают никому из нас. Они обернулись к ней. Несколько человек задумчиво кивнули. — И только посмотрите, о каких деньгах идёт речь! — рискнула другая девушка, тоже с длинными волосами. — Если эти цифры верны, я наконец-то смогу купить себе ту сумочку, которую так давно хотела. «Идея логически обоснована, — подумал Кьюбей, впервые вставая и привлекая внимание, из-за чего некоторые слегка вздрогнули. — Хотя успех будет зависеть от реализации. Концепция нас интригует». Они некоторое время смотрели на него, прежде чем Хомура откашлялась, чтобы вернуть их внимание. — В общем, — сказала Хомура, сменяя слайд и выглядя одновременно польщённой и смущённой. — Это всего лишь предложение для иллюстрации. Смысл в том, что, работая вместе, мы можем начать думать о том, как делать нечто подобное, и перестать воровать просто чтобы прокормить себя. Если мы придумаем рабочую схему заработка, то сможем, образно говоря, выбраться с улицы. — Не обязательно воплощать именно эту идею, — снова подавшись вперёд, сказала она. — Это может быть что угодно. Подумайте. У нас появляются совершенно новые возможности. Что угодно, лишь бы перестать грабить банкоматы. Спасибо. Хомура махнула рукой, и слайд-шоу завершилось чёрным экраном. Она присела. Кёко встала и заняла её место, оглядывая остальных. — Послушайте, мне надоело работать в одиночку, препираться со всеми из-за территории и прочих глупостей, — сказала Кёко. — Давно пора поработать вместе, для разнообразия. Может, тогда у нас появится свободное время, или мы сможем купить себе чёртовы сумочки, если захотим! Плевать на сумасшедшие планы Хомуры; мы потратили на обсуждение два дня! Вам уже почти пора домой, так что вот моё слово: вы с нами или нет? Девушки переглянулись. — Я с вами, — сказала Курои. — Разве были сомнения? Я удивлена, как хорошо у нас получилось всё организовать. Я подпишу, и, думаю, моя группа согласится. — Я согласна, — сказала Ясухиро. — Если бы нам не было интересно, я бы не пришла, — сказала Танака. Остальные двое также выразили своё согласие. — В таком случае, — начала Хомура, хватая несколько листов бумаги с поверхности телевизора, — давайте покончим с этим. Мы договорились, что всё должно быть подписано и оформлено в письменном виде, поэтому я распечатала всё, что было вчера. Она положила бумаги на журнальный столик перед ними. — Я всё ещё считаю, что это лишнее, — заметила Танака, оперевшись локтем на колено. — К чему эта дурацкая формальность? — Послушай, — сказала Курои. — Так никто не сможет притвориться, что не знал никаких подробностей. Мы это уже обсуждали. К тому же, Кьюбей считает, что это хорошая идея. — Какое безликое название, — пробормотала Такара, девушка с короткой стрижкой, пролистывая документы. — Mahou Shoujo Youkai. До сих пор не верится, что мы не придумали ничего покруче. — Зато практичное, — пожала плечами Хомура. Она указала пальцем на одну из страниц. — В общем, подпишите здесь, и я сделаю для нас всех копии. Затем обменяемся контактными данными. На следующей неделе мы можем встретиться, чтобы спланировать графики патрулирования и решить, как будем обмениваться кубами горя. — А я схожу, принесу нам ещё чаю, — предложила Мами, поднимая чайник со стола. Девушки взяли ручки и подписали в указанном месте. «Поразительно, каждый раз, когда я думаю об этом, — подумала Мами. — Мы ведь понятия не имели, что делаем». Эта пачка бумаг, завершающаяся подписями, теперь хранилась в герметичном выставочном футляре в главном административном здании MSY, расположенном... где же ещё? — в городе Митакихара. А «Служба доставки Митакихары»? Переименованная в корпорацию D&E, она стала одной из самых ценных корпораций MSY, прежде чем экономическая реструктуризация привела к её роспуску. Было трудно конкурировать с компанией, которая тайно использовала телепортёров для ускорения доставок. Мами откинулась назад, жуя принесённые ей шоколадные конфеты и наблюдая за демонстрируемым монтажом. Он показывал рост MSY: от простого соглашения о сотрудничестве в Митакихаре, до официальной организации, охватывающей всю префектуру, затем до всеяпонской зонтичной организации, до той, что имела филиалы по обе стороны Тихого океана, и, наконец, до той, что объединила почти каждую живущую волшебницу. И на каждом этапе этого пути была теперь уже Главный руководитель Хомура: пожимала руки, произносила речи, председательствовала на заседаниях, демонстрируя идеи и организаторский гений, необходимые, чтобы вытащить MSY из грязи. А рядом с ней почти всегда были странно харизматичная Кёко, дипломатичная Мами и — как оказалось — интриганка и манипулятор Юма. Жаль, что сценаристы решили лишь бегло коснуться этой части истории. Они пропустили одни из самых интересных сюжетов, не говоря уже о сотнях лет времени. Впрочем, Мами понимала, почему они так поступили. Во-первых, это было бы затянувшееся упражнение в политике и заговорах, что растянуло бы хронометраж фильма на многие часы, а целевая аудитория пришла, чтобы увидеть драму и взрывы. Во-вторых, значительная часть, а может быть, и бо́льшая, лучшего материала была секретной, и все они трое — Мами, Кёко и Юма — по сути отказались что-либо говорить о своих более захватывающих подвигах. Сценаристам просто не дали материала для работы. Так что, по большей части, это была их собственная вина. И всё равно было жаль. Может быть, когда-нибудь об этом можно будет говорить открыто. Приближалась кульминация фильма. *** Всё началось с архивных кадров, знакомых каждому ныне живущему человеку. Кадры двадцатилетней давности, колония Аврора, первый мир Человечества, подвергшийся нападению. Растерянные первые сообщения в межзвёздном интернете: корабли на орбите, падающие звёзды в небе, отсутствие ответа на запросы. Задыхающиеся от волнения репортёры, обращающиеся к зрителям. Первые взрывы, паника, крики мирных жителей, чьи комплекты аварийной безопасности на тот момент не включали боевые программы. Кадры с камер наблюдения: бесконечное небо инопланетных дронов и ужасные головоногие пришельцы, орудующие лазерным оружием с помощью четырёх хватательных верхних конечностей своих бронированных костюмов — словно оживший, искажённый лавкрафтовский кошмар. И все они стреляли без разбора, уничтожая всё на своём пути, убивая всё живое, в показной, геноцидной демонстрации силы, что ужасало ещё сильнее от осознания: в этом не было необходимости. Они могли бы просто стереть поверхность с орбиты. Это было бы легко, тем более в случае с такой новой колонией, как Аврора. Знаковые образы, все до единого, собранные из хаотичных передач и обугленных руин, оставленных пришельцами. Плачущая маленькая девочка перед своим роботизированным плюшевым медведем, тем самым, со встроенной камерой, рядом с телами родителей, — прежде чем появившийся инопланетный дрон оборвал её жизнь. Студенты местного колледжа, записывающие последние послания для своих родичей за пределами системы, прежде чем броситься в самоубийственную атаку, вооружённые лишь перепрограммированными машинами и дронами, наспех изготовленным стрелковым оружием, содержимым опустошённых исследовательских лабораторий и отвагой обречённых. Обречённые военные корабли, выходящие на орбиту в попытке организовать эвакуацию — и каждый из них разлетался на тысячи вращающихся на орбите осколков. В итоге выживших не осталось. Ни одного. Даже среди местных волшебниц. Второй раз вышло ненамного лучше. Когда пришельцы прибыли к новенькому колониальному миру Атлас, они обнаружили, что миры Человечества уже начали переводить экономику на военные рельсы. Их встретили орбитальные оборонительные платформы, системы городской обороны, торговые суда с антиматериальным вооружением, небольшой пехотный гарнизон и гражданское население с только что загруженными боевыми программами и синтезаторами, перенастроенными на производство оружия в случае необходимости. И всё это — всего за неделю, благодаря чуду современной наносборки и программам прямого внедрения знаний в кору головного мозга. Впрочем, это не имело значения. Платформы и корабли лишь слегка поцарапали прибывший флот, и, хотя на этот раз пехота и население сражались доблестно, на захват колонии ушли считаные дни, причём пришельцы по-прежнему воздерживались от орбитальных бомбардировок. Однако на этот раз они, казалось, выбирали цели более тщательно, но их логика по-прежнему не поддавалась пониманию. Они могли потратить поразительно много сил на уничтожение младенца, а затем проигнорировать находящихся поблизости взрослых. Или убивали троих в группе из четырёх человек и не обращали внимания на четвёртого, даже если тот стрелял в их сторону. Никто не мог разглядеть в этом никакой закономерности. В этот раз выживших было много, и, что странно, эвакуационным кораблям попросту позволили улететь. Это оказалось ошибкой. Наконец, вместо архивных кадров, фильм сосредоточился на одной-единственной девушке в грузовом отсеке корабля беженцев, где она буквально толкалась локтями с пятью другими. Беженцы были в отчаянии и ужасе, многие прижимали к себе плачущих детей, некоторые молились, удручённые казавшейся неминуемой перспективой быть разорванными на куски вражескими кораблями. Эта девушка сжимала кольцо на одном из пальцев. Самоцвет души. Мами подалась вперёд, когда сцена сменилась, и перед ней возникла и исчезла надпись: «Mahou Shoujo Youkai: чрезвычайное общее собрание». Затем она застонала. «Ну конечно, они это вырезали», — подумала она. Голограмма поместила её в центр огромного виртуального амфитеатра, до отказа забитого аватарами волшебниц. Это была одна из тех технологических уловок: на самом деле каждая из них, со своей точки зрения, занимала лучшее место, в реальности же театр ни за что не вместил бы их всех. Это была виртуальная реальность; техники MSY уже давно обошли это ограничение для своих членов. Перед ними на сцене, у трибуны, украшенной логотипом MSY — устремлённой ввысь падающей звездой, — готовилась к выступлению Акэми Хомура. Идеально драматично — и при этом вырезали почти всё самое важное. Сначала Комитет руководителей обсуждал насущные вопросы за виртуальным столом, а рядовые члены молча наблюдали, и любая желающая высказаться материализовалась перед ними. Затем Комитет проголосовал за вынесение чрезвычайной меры на общее одобрение, и её приняли девяноста шестью процентами голосов. И только потом Хомура произнесла речь. Такая демократическая система была гордостью MSY, и Мами вместе с остальными неоднократно повторяла сценаристам, что на этот раз политику стоит показать. Они даже передали им точную стенограмму заседания! А сценаристы всё равно перескочили сразу к финалу. Мами откинулась на спинку стула. Что ж, по крайней мере, речь была хорошая. — Сёстры-волшебницы! — начала девушка на сцене, вскинув руку. — Мне не нужно объяснять, почему мы все здесь. Все мы читали отчёты, видели видеозаписи, слышали скорбные вести. Мне не нужно рассказывать вам о пяти миллионах погибших на Авроре или о шести миллионах на Атласе. У некоторых из нас… Она кивнула девушке в зале, и на мгновение все увидели её вблизи — заплаканную волшебницу из Замбии. — У некоторых из нас на тех планетах были семьи. У некоторых — друзья. Пятьсот из нас лично погибли в тех мирах. Эти пришельцы… Тут она ударила кулаком по трибуне. — Эти пришельцы думают, что могут вот так просто явиться и устраивать резню, убивать невинных, смеясь и издеваясь над нами! Они думают, что могут безнаказанно убивать нас ради одним лишь Богине ведомых извращённых целей. Здесь она на мгновение замолчала, склонив голову. — И почему бы нет? Вы видели доклады разведки. Вооружённые силы Земли на их фоне — просто посмешище. Мы используем рельсотроны, а лазеры — лишь когда можем позволить себе такую трату энергии, в то время как они палят из них без ограничений. Их броня оснащена персональными силовыми полями, принципа действия которых мы даже не понимаем. Их дроны умнее наших, их маскировка лучше, броня крепче, корабли быстрее. И вдобавок ко всему этому, мы не можем мобилизовать солдат достаточно быстро, чтобы сравниться с ними в численности. Если мы позволим нашей жалкой армии защищать нас, сколько пройдёт времени, прежде чем пришельцы придут в ваш мир? Сколько, прежде чем они придут на Землю? Она сделала паузу, давая залу взорваться негодующим рёвом. Ораторское искусство было завораживающим, и, как отметила Мами, это не было преувеличением. За прошедшие столетия Хомура научилась исключительно хорошо произносить речи. Хомура раскинула руки в приветственном жесте. — Мы проголосовали, — сказала она. — И инкубаторы одобрили. Мы не будем с этим мириться, даже если придётся пожертвовать комфортной жизнью, к которой мы так привыкли, и тайной, что была нашим щитом. Мы защитим себя и невинных, защите которых посвятили свои жизни, и мы знаем, где это сделать. Она снова замолчала. — Эпсилон Эридана, — произнесла она. — Через неделю. Она кивнула зрителям, и на этот раз в центре внимания оказалась та самая девушка с корабля беженцев. «Амелия Джованни», — мысленно отметила Мами. — Нам повезло, что одна из наших телепаток смогла добыть эту информацию, — продолжила Хомура. — Мы знаем, что Эпсилон Эридана — следующая цель, что Новые Афины — следующий мир, на который они нацелились. И теперь военные тоже знают: наши шпионы внедрили эти данные в их симуляции. Возможно, пришельцы хотят нас запугать, атакуя так близко к Земле. Что ж, у них не выйдет! Она резко выбросила руку в сторону, на её лице отразился гнев. — Мы отправимся в Новые Афины, и мы парализуем их вторжение. Мы обрушимся на них на земле, в небесах и в космосе. Они думают, что знают войну, — но они не знают такой войны, какую знаем мы! Мы будем мстить, пока кровь их солдат не обагрит сами звёзды! На этот раз рёв толпы был оглушительным, он обрушился на Мами, словно приливная волна. Она не была уверена, но ей показалось, что некоторые из её соседей по залу тоже подбадривающе кричали. Когда гул наконец стих, Хомура продолжила: — Население Новых Афин — сто миллионов человек. Это самый большой мир, на который они до сих пор осмеливались нападать. Наши прогнозы, основанные на их поведении в прошлом, указывают, что силы вторжения будут насчитывать около миллиона солдат наземных войск и примерно двести кораблей. Мы не будем рассчитывать на то, что армия Человечества сможет оказать сколь-нибудь значимую поддержку. — Как уже упоминалось, я отправлюсь туда лично вместе со всеми, кто пожелает. MSY зафрахтует все возможные корабли, к чёрту секретность, и доставит туда столько добровольцев, сколько сможет. Девушки с орбитальных колоний и космических станций, имеющие опыт космических боёв, будут в приоритете из-за их малочисленности. Тем, у кого ещё есть близкие родственники, лететь будет запрещено. Её голос стал серьёзным. — По нашим прогнозам, мы сможем отправить около ста тысяч. Это соотношение десять к одному. Я знаю, что мы сражаемся с демонами в соотношении двадцать пять к одному, но это будет совсем другое. Хотелось бы мне, чтобы мы могли отправить больше. Мы рискуем. Сто тысяч — это примерно три процента от общего числа наших членов. Я не хочу, чтобы отправился кто-то, кто не понимает сопряжённых с этим рисков. — Можешь на нас рассчитывать! — крикнул кто-то из зала. — Точно! — подхватил другой голос. Одобрительные выкрики медленно нарастали, пока не стали почти такими же громкими, как предыдущие овации. — Конечно, могу, — сказала Хомура, подняв глаза. Она кивнула. — Тогда за дело, — произнесла она. Мир утонул во тьме под волну аплодисментов.