Маленькая правда

Даниил гулко постучал, и Артемий открыл ему не сразу. У него были покрасневшие полные воды глаза, и Даниил слегка опешил, забыл опустить руку. — Че надо? — спросил Артемий сначала. Потом, не дожидаясь ответа, подвинулся и сказал: — Проходи. Как же внутри было тепло! Артемий захлопнул дверь, не пропуская дальше влажный промозглый воздух. А желтое тепло, пахнущее керосином, стало забираться Даниилу под промокшую одежду. Ежась, он снял плащ — моросящий дождь добрался до подкладки. Артемий не стал больше спрашивать, зачем он сюда явился. Молча показал на стул у стены, и Даниил присел, вытягивая ноющие ноги. Ботинки тоже промокли все. Каморка, где Артемий обосновался, была крошечной, когда он передвигался по ней, казалось, вот-вот что-нибудь заденет и опрокинет, но двигался Артемий аккуратно. У него горел примус, на нем тарахтел закипающий чайник. На столике, для Артемия столь маленьком, что ему приходилось сгибаться, разложены были разделочная дощечка с большой трещиной посередине, вот-вот развалится на две половинки, ножик, алюминиевый тазик с фаршем (откуда только мясо достал?) и горкой уже нарезанного лука поверх. Чайник громко гадко засвистел — у Даниила свело от этого звука зубы, он выучено не стал закрывать уши руками, но отвернул лицо и зажмурился. Свист оборвался — он снова посмотрел на Артемия — тот лил кипяток в эмалированную кружку. Потом он накидал туда каких-то трав луковыми руками и поставил перед Даниилом. — Грейся. Даниил с опаской подтянул ее к себе. Пахнуло луком, а еще приятно-горьким и резким, как от степи.  Пить он не решился, но стал греть нос об пар. — Есть хочешь? — спросил Артемий. Он резал лук быстро, но при этом без всякой торопливости, иногда прерывался и утирал текущие из глаз слезы предплечьем. Даниил не помнил, когда ел в последний раз, так давно, что он не чувствовал больше голода, а вид мелко порезанного лука и его запах вызывал скорее тошноту. У него тоже начали слезиться глаза. Смотря на то, как Артемий орудует руками, Даниил молча кивнул, думая, потрошит ли он с такой же легкостью и методичностью людей. Может ли Артемий точно так же выпотрошить его самого. — Щас, — сказал Артемий, смел лук с доски ножом, отложил это все и прижал основания ладоней к глазам. — Ой-ой, ядреный какой попался. Он встряхнул головой, проморгался, подтащил к себе тазик и стал вмешивать лук в фарш прямо руками. Даниил молча наблюдал. Он решился отпить травяной чай и поморщился. Обжог губы о чай, пальцы об кружку, так еще и горечь страшная. — Слушай, руки грязные, вон, сковородка, — Артемий показал подбородком, — на огонь поставь. Даниил встал, ноги его слушались с трудом. Он согрелся, только стопы все еще ледяные, голова сделалась тяжелой, глаза жгло от лука. Он протиснулся мимо Артемия, стараясь с ним не соприкоснуться, и все равно втянул грудью запах степи и керосина. Он сделал, как было сказано, вернулся на стул, и смотрел теперь, как Артемий лепит котлеты. У Даниила слипались воспалившиеся от лука глаза. — Ты чего в такой час по степи-то поперся шляться? — спросил Артемий. Даниил вздрогнул. Понял, что так и задремал сидя. — Мне пришлось делать большой крюк, — сказал он. Его плохо слушались губы и язык. Он не хотел ничего говорить и думать тоже совсем не хотел. Артемий не спрашивал, зачем он пришел сюда, и Даниил не собирался ему говорить вслух, но правда была в том, что он чувствовал, что просто упадет, если сделает еще хоть сотню шагов вперед без того, чтобы отогреться и посидеть на месте. Он знал, что Артемий обитает на стоящих заводах, и что больше идти ему не к кому. — Но мне еще нужно сегодня к инквизитору. — Видал я вашу инквизиторшу, с ней каши не сваришь, — сказал Артемий и стал выкладывать котлеты на сковородку. Мясной жир и луковый сок зашипели, сразу же стало пахнуть едой, и у Даниила больно свело в животе. Голод он все же был способен ощущать. — Дрыхнет давно уже поди. Время видел? Даниил сомневался, что инквизитор, как некультурно Артемий выразился, дрыхнет, но спорить у него не было сил. — И все-таки мне нужно идти, — сказал Даниил. — А ты дойдешь? — Артемий посмотрел на него, окинул каким-то знающим, щупающим взглядом с ног до головы. — Еда скоро будет. Тебе поесть надо. Куда ты так торопишься? Даниил посмотрел на него с усталым возмущением. Действительно, куда же им всем торопиться? У них же есть все время мира! Но это в глобальном смысле. На самом же деле его маленькая правда была в том, что он чувствовал, что если останется в этом тепле еще хоть на три минуты, то больше не сможет заставить себя выйти туда, в промозглую степную почти-ночь, а потом ему придется вернуться в пустой промозглый-холодный-темный Омут. У него мурашки ползли от одной мысли ступить на порог этого дома теперь, когда… Даниил сделал еще глоток страшной травяной горечи, чтобы мысли перестали кусать его. Он сосредоточился на шкворчании жарящейся еды. Но он так хотел есть, что даже этот мерзкий обычно звук, который он не мог выносить, показался ему обещающим и почти приятным.  — Поешь и поспишь, — сказал Артемий тоном, которому сложно было возражать. — У меня тут постелено. Да что ж такое-то, — он шмыгнул носом и взялся тереть глаза рукавом. В котлетах оказалось больше лука, чем мяса, и даже при страшном голоде Даниил не мог сказать, что ему было вкусно. Но… — Не торопись, — голос Артемия придавил его в реальности. — Ты давно не ел, если сейчас будешь давиться, тебя потом вырвет. Артемий заворачивал оставшиеся котлеты в газетные кульки. — Это детям, — пояснил он. И откуда в нем это только есть? Откуда в нем только есть на это силы? Артемий производил впечатление спокойного, почти уверенного в завтрашнем дне и совершенно точно уверенного в своих собственных действиях человека. Но следы измождения и усталости проступали и на его лице. Все происходившее потрясало и его тоже, тоже мотало ему нервы. И все же Артемий находил в себе силы заботиться. Думать о чем-то еще, кроме цели перед самым носом. Даниил не находил больше сил даже на то, чтобы думать о собственных физических потребностях, что уж говорить об окружающих. Его это вдруг очень разозлило. И сделалось очень стыдно. — А теперь ложись спать, — сказал Артемий и указал ему на неприметную импровизированную лежанку в углу недалеко от тепла примуса. Для Артемия она была слишком маленькой, ему приходилось на ней подгибать ноги и сжиматься. Даниил не знал, как это — спать. Но он пригрелся, в помещении все еще приятно пахло едой, тело сделалось неподъемным. Засыпать ему было и стыдно, и страшно. Когда засыпаешь — не знаешь, что происходит вокруг, упускаешь столько всего. Он боялся, что если ляжет, то не сумеет встать целые сутки. — Ты мне, ойнон, живым еще нужен, — добавил Артемий. Даниил не уверен, что он нужен живым самому себе.