Смысл в твоих глазах

«Чем ниже падешь, тем выше взлетишь.

Чем дальше уйдешь от Бога, тем больше он будет желать, чтобы ты вернулся».

Чак Паланик, «Бойцовский клуб»

      Резкий стук в дверь и бешено забившееся сердце синхронизировались. Чимин перекатился на спину, услышав жалобный женский стон. Девушка лежала на другом конце кровати, буквально на краю, повернув голову и с недовольным прищуром глядя на Чимина.       — Я открою, — всё, что сказал он, прежде чем встать и потащиться в прихожую, еле волоча ноги по ламинату.       Он посмотрел в глазок, удивившись тому, что перед его дверью стоял Ким Намджун. Они давно не общались — если говорить честно, то последний полноценный разговор состоялся, кажется, ещё в студенческие годы. После того как Чимин уехал в Японию, он оборвал все прежние связи. Хотя даже возвращение на родину не вернуло его прежние, тёплые дружеские отношения с компанией, с которой, как он когда-то думал, они разделят всю жизнь.       Но у судьбы были другие планы. Это напоминание неприятно кололо в груди.       Но было что-то ещё… Недоброе предчувствие.       Именно в таком расположении духа Чимин протянул ладонь к обжигающе холодному металлу дверной ручки, нажал и распахнул дверь.       Намджун выглядел, мягко говоря, помятым. Он был одет в спортивные штаны и растянутую футболку, поверх которой небрежно болталось пальто. Казалось, он вскочил с кровати, не переодеваясь, лишь накинув элемент верхней одежды. Его волосы были растрепаны, глаза — красными, с еле заметным стеклянным блеском, а под ними засели тёмные мешки. Он кусал губы, и они выглядели достаточно израненными, с множеством трещин и запёкшейся крови.       Недоброе предчувствие дало знать о себе с новой силой. Неосознанно, только отошедший ото сна мозг Чимина начал активную деятельность. Намджун был близким другом Чонгука. Чимин знал это и потому, что они управляли одной фирмой, и по рассказам Юнги. Чимин не мог ничего с собой поделать — он правда старался не лезть в жизнь Чонгука, как заставили его много лет назад, но свербящее желание удостовериться, что с ним всё нормально, всё равно не давало покоя. Именно поэтому при каждой встрече с единственным человеком, который не смотрел на него как на предателя, — Юнги — Чимин невзначай спрашивал о нём.       — Что с ним? — вырвался единственный вопрос, который мучил Чимина в данный момент.       Эмоции на лице Намджуна сменялись одна за другой. Он испуганно поднял взгляд на Чимина, вздохнув так, будто у него выбили весь воздух из лёгких. Потом его глаза заблестели, влага скопилась в уголках. Затем он нахмурил брови, словно почувствовал боль.       И всё же, хрипло прошептал:       — Он пропал пару дней назад. Мне позвонили из полицейского участка Пусана. Просят опознать тело.       Сердце оборвалось. Словно его внутренние часы, уже долгие годы отсчитывавшие время в мучительном, но привычном ритме пустоты, вдруг остановились навсегда. Воздух в прихожей стал густым и ледяным, проникнув в лёгкие и застыв там осколками.       Тело.       Слово не звучало как слово. Оно было физическим ударом под дых, лишившим сил, зрения, слуха. Чимин почувствовал, как его пальцы сами собой впились в косяк двери, ища опору, которой больше не было во всём мире.       — Что? — его собственный голос прозвучал издалека, чужим, сплющенным шёпотом. — Что ты сказал?       Он не верил. Не мог. Это был какой-то чудовищный, кошмарный сон, продолжение всех тех ночных кошмаров, что преследовали его годами. Но Намджун стоял перед ним — живой, дышащий, страдающий, — и его боль была слишком реальной, чтобы быть вымыслом.       — В Пусане, — повторил Намджун, и голос его дрогнул, губы, и без того израненные, задрожали. — Он уехал туда три дня назад. Никому ничего не сказал. Просто исчез. А сегодня утром… на берегу… нашли…       Он не смог договорить. Закрыл глаза, и по его щекам, обветренным и осунувшимся, скатились две тяжёлые, беззвучные слёзы. Это зрелище — сильный, всегда собранный Намджун, плачущий у него на пороге, — добило Чимина окончательно. Оно сорвало последние предохранители в его сознании.       Чимин упал на пол. Колени с болью встретили ламинат, но это не шло ни в какое сравнение с той болью, что он ощущал в груди. Ему казалось, он больше не способен на чувства. Не способен, как обычный человек, испытать радость от тёплого солнечного дня, не способен испытать печаль от новости о болезни матери. Не способен ни на какое ощущение. Он оттачивал это умение годами, проливая множество слёз и изнемогая от мыслей о том, «что было бы, если бы». И он сумел. Сумел превратиться в робота, машинально живущего по «правильному» сценарию, выдающего те эмоции, которых от него ждут люди.       Но на этом холодном полу все те годы сдерживаемых чувств выплеснулись разом. Пронзительный крик, срывающий связки в одно мгновение, вырвался из его горла. Глаза залились слезами. Была только боль. Боль в горле от крика, боль в груди от рассыпающейся души, боль в коленях от удара об пол.       Боль.       От несправедливости этой жизни. От осознания того, что он натворил.       В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, хриплыми всхлипами, вырывавшимися из горла Чимина. Он сидел на полу, сгорбившись, лицо, мокрое от слёз, было спрятано в коленях. Пальцы впились в волосы, будто пытаясь вырвать из головы само знание, саму реальность, которая только что обрушилась на него.       Он не просто плакал. Он извергал из себя душу по кусочкам. Каждый всхлип, каждый стон был обломком того, что он когда-то называл собой. А теперь — пустая оболочка на полу чужой квартиры, возле которой стояли чужие туфли, и из спальни доносился испуганный шёпот чужой женщины.       Намджун опустился рядом с ним на колени. Его собственная боль была сдержанной, взрослой, выстраданной за долгие годы наблюдения за тем, как рушится его друг. Но вид Чимина, распадающегося на части в муках раскаяния, заставил его собственную броню дать трещину. Он не обнял его. Просто положил тяжёлую, тёплую ладонь на его согнутую, трясущуюся спину.       — Нам нужно ехать, — сказал Намджун, и его голос был тихим, но непреклонным. — Пока не поздно.       «Пока не поздно». Какая чудовищная насмешка. Для Чонгука уже было поздно. Навсегда поздно. Для него, Чимина, тоже. Но для этой формальности, для этой последней, леденящей душу обязанности — ещё нет.       Чимин поднял голову. Его лицо было опухшим, неузнаваемым. В глазах, которые когда-то были полны звёзд, а потом — лишь пустоты, теперь бушевала настоящая буря — отчаяния, безумия, саморазрушения.       — Он ненавидел меня, — хрипло прошептал он, глядя сквозь Намджуна в свою внутреннюю бездну. — В конце. Он должен был ненавидеть. Я… я сам дал ему для этого все причины. Я разрушил его. Я убил его.       — Нет, — резко, почти грубо перебил Намджун. — Ты не убивал его. Его убила та же самая хрень, что пыталась убить вас обоих с самого начала. Ненависть. Страх. Предрассудки. Ты был просто… — он искал слово, и оно вырвалось с горечью, — ты был самым слабым звеном. Той точкой, в которую ударили, чтобы сломать его. И тебя.       Чимин закачал головой, отрицая, но в глубине души он знал, что Намджун прав. Он был слабым. Он испугался. Он выбрал путь наименьшего сопротивления, путь, который привёл его в эту самую квартиру, к этой самой жизни, а Чонгука — к холодному берегу в Пусане.       Из спальни наконец вышла его жена. Она остановилась в дверном проёме, закутавшись в халат, её лицо было бледным от непонимания и нарастающего ужаса.       — Чимин… что происходит? Кто это? — её взгляд перебегал с сгорбленной фигуры мужа на малознакомого, измождённого мужчину.       Чимин поднялся на ноги. Его движения были медленными, ноги — неустойчивыми. Он смотрел на жену, но не видел её. Он видел другую картину: алтарь, белое платье, своё собственное «согласен», сказанное мёртвым голосом. Он видел лицо Чонгука в толпе — лицо, с которого в тот момент окончательно сошла жизнь.       — Иди в спальню, — тихо сказал он ей. Не зло, не гневно. Просто констатация факта. Её присутствие здесь, в этом пространстве, где только что умерла последняя часть его души, было кощунством.       — Что? Чимин, ты в порядке? Что он тебе наговорил?       — Нам нужно уехать, — сказал за него Намджун. — Чонгук, возможно, мёртв. И Чимин поедет со мной, чтобы это выяснить.       Имя, наконец произнесённое вслух в этом доме, прозвучало как приговор. Жена отшатнулась, будто её ударили. Она что-то знала. Конечно, знала.       — Этот… ваш старый друг? — её голос дрогнул. — Но… почему ты? Почему не родственники?       Чимин коротко, беззвучно рассмеялся. Звук был леденящим.       — Потому что я и есть его единственная родня.       Он не стал больше ничего объяснять. Он прошёл мимо неё, этой женщины, с которой делил постель, но никогда — душу, и направился туда, где висело его пальто. Его движения были теперь резкими, отрывистыми, лишёнными всякой плавности. Боль превратилась в лёд.       Он накинул пальто, даже не застёгивая, и повернулся к Намджуну.       — Поехали.       Он не оглянулся на квартиру, на женщину в дверном проёме, на свою старую жизнь. Он просто вышел, захлопнув дверь с таким глухим, окончательным стуком, будто хоронил себя заживо.       Они сидели в тишине холодного салона автомобиля Намджуна. Чимин смотрел в окно, но видел не дорогу, а бесконечную чёрную воду, холодную, как та правда, что ждала его в конце пути. И где-то в глубине этого ледяного мрака он уже знал ответ. Он знал его с того самого момента, как услышал слово «тело».       Чонгук ушёл. И забрал с собой последние обломки мира Чимина. Оставив ему лишь долгую, бесконечную дорогу к своему последнему берегу.       Последующие часы казались нереальными. Может, именно так ощущаются нейролептические сны.       Если бы Чимина попросили показать, как-то описать то, что он сейчас чувствует, он бы просто показал на серое здание морга. От него буквально веяло смертью. Правда, здание кричало о том, что это морг, даже не нужно было смотреть на табличку у входа. Холодные стены, люди в медицинских халатах и масках, с глазами, лишёнными чувств. Похоже, работа в данной сфере убивает хоть какое-то сострадание. Едкий запах формалина, лежащий на языке и покалывающий и без того раздражённые глаза.       Когда их встретил сотрудник, объяснив все формальности, они подошли к каталке.       Ткань сдёрнули, и Чимину потребовалась миллисекунда, лишь один взгляд, чтобы подтвердить личность.       Что можно почувствовать в этот момент?       Похоже, нервная система Чимина была настолько перегружена, что он просто уставился в стену. Намджун вывел его из здания, усадил в машину и отвёз обратно домой. А он всё также смотрел в одну точку. Люди суетились вокруг него, пытаясь вытянуть хоть одно слово. Разузнать, что же случилось. Но он молчал.       Молчал, когда Намджун снова появился на пороге его дома. Молчал, когда его снова посадили в эту машину. Молчал, когда смотрел в глаза матери Чонгука, сгорбившейся над свежей могилой её сына. Молчал, когда Намджун привёз его в загородный дом, открыл дверь пустынного помещения, оставив Чимина одного.       Он дошёл до центра гостиной. По минималистичному интерьеру, выполненному в тёмных оттенках, он сразу понял, кому принадлежал этот дом. Но… Он выглядел безжизненно, не обжито. Полки пустовали, не было мелких элементов декора, будь то плед на диване или растения на подоконниках. Не было посуды на кухне. Не было никакого признака жизни. Только альбом, одиноко лежащий на кофейном столике перед камином.       Он провёл рукой по обложке, затаив дыхание, прежде чем открыть его.       И когда он сделал это, его дыхание оборвалось. На каждой странице были фотографии, на которых обязательно присутствовал Чимин. Были и другие люди, и сам Чонгук, но один персонаж оставался неизменным. Он проводил пальцами по краям фотографий, ощущая, как плотная бумага режет кожу, он смотрел на совершенно другого человека, которым теперь не являлся. Пролистав до середины, он заметил, что одна фотография ненадёжно закреплена на странице. Вытащив, он перевернул её, и на белоснежной оборотной стороне оказалось послание, но оно как будто не имело начала и конца. Из-за чего Чимин вернулся на первую страницу альбома и достал первые фотографии — на них так же находился текст. Достав все фотографии, что лежали в альбоме, он разложил их на полу в единое полотно.       Глаза судорожно скакали по строкам. Он лежал на холодном паркете, прижавшись щекой к прохладной поверхности, и не мог оторвать глаз от полотна, раскинувшегося вокруг. Слова и образы сплетались в единую исповедь, в долгое, мучительное прощание.       «Я болен. Болен с тех самых пор, когда впервые почувствовал вкус твоих губ. Их мягкость и то, какие ощущения они дарили.       Болен от того, как одним лишь взглядом, обращённым ко мне, ты можешь сделать меня счастливым. Болен образами, которые приходят ко мне во сне.       Болен тобой.       Я благословлён. Благословлён твоим появлением. Тем, что заметил яркое пятно в серой реальности. Тем, что ты позволил быть рядом.       И…       Я проклят. Проклят тем, что узнал, каково это — любить тебя. Так сильно, что ломит кости, щемит сердце и сжигает душу.       Проклят навечно любить тебя.       Знаешь, а я ведь так и не сказал тебе эти три простых слова. Похоже, считал это само собой разумеющимся, правда веря в то, что нас ничего не разлучит.       Не знаю, во что там верят люди, когда пытаются придать своей жизни смысла или зацепиться хоть за какую-то причину существовать, но то, что было между нами, нельзя назвать никак иначе — только судьбой. Судьба родиться в одном городе, пойти в этот чёртов детский сад, встретиться такими, какие мы есть.       Ты всегда был другим. Я любил и ненавидел твою добродушность. Любил твой смех, твои глаза.       Люблю. Тысячи, миллионы раз, во всех возрастах и вселенных.       И погибаю от этой любви.       Ведь смысл в твоих глазах.»       Чимин взял последнюю фотографию в руки. На ней виднелись разводы от влажных пятен, чёрная ручка, которой были выведены аккуратные буквы, слагающие одну простую фразу, размылась, но даже это не помешало Чимину прочесть её — фразу, которая окончательно разбила его сердце.       «Только в твоих.»       Чимин лежал, обхватив голову руками, его тело сотрясали беззвучные, сухие рыдания. В горле стоял ком, не дающий вздохнуть. Он выл внутри, но наружу не вырывалось ни звука.       Он думал, что знал боль. Думал, что прожил её в тот момент, когда мать Чонгука с ненавистью в глазах угрожала разрушить их жизни. Но это было ничто. Пустое эхо по сравнению с той вселенной агонии, что разверзлась перед ним сейчас. Каждое слово было ножом, вонзающимся в незаживающую рану. Слова о любви — ядом, разъедающим последние остатки рассудка.       Он представлял его. Представлял Чонгука, сидящего в этом пустом, тёмном доме, перебирающего эти фотографии, выводящего эти строки — не как послание, а как предсмертную записку. Как крик души, который никто не услышит.       Чимин медленно поднялся. Его ноги были ватными, в глазах стоял туман. Он подошёл к огромному панорамному окну, выходившему на тёмный, спящий лес. В отражении он видел своё лицо — опухшее, измождённое, чужое.       А за стеклом была тьма. Та самая тьма, в которую ушёл Чонгук. Не в море. А в непроглядную, беспросветную внутреннюю тьму, из которой уже не было выхода.       И тогда Чимин понял. Похороны уже прошли. Но настоящее прощание, последний, страшный акт их трагедии, происходил здесь и сейчас. В этой пустой, холодной комнате, где жил только призрак любви и тяжесть последней правды.       Чонгук оставил ему не просто письмо. Он оставил ему своё сердце. Разорванное, истекающее кровью, но всё ещё бьющееся — только для него. И теперь это сердце было его ношей. Его крестом. Его вечным напоминанием о том, что они потеряли. И о том, что один из них не выдержал вечности в разлуке.       Чимин прижал ладонь к холодному стеклу, туда, где в отражении должно было быть его лицо, а виделся ему силуэт другого.       — Прости, — прошептал он в тишину дома, который так и не стал домом. — Прости меня, что не был сильнее. Прости, что не спас тебя. Прости… что я жив.       А за окном, в чёрной бездне ночи, не было ответа. Только тишина. Всепоглощающая, окончательная тишина после долгого, мучительного крика.

20 лет спустя

      Он всё ещё писал. Годы пустой жизни, за которые он успел развестись и получить статус самого ужасного отца, не прошли даром. За это время общество изменилось, всё больше людей стало принимать факт того, что любовь — это просто любовь, без навешивания ярлыков и обливания грязью. Это дало ему смелость свободнее выражаться в своих произведениях. Это дало надежду на то, что какой-нибудь подросток не увязнет в омуте осуждения от сверстников, друзей или своей семьи.       Он зашёл в читальный зал, ясно ощущая, что это последний раз. Всё было точно так же: тусклое освещение от старых ламп, которые еле держались на обветшалых проводах уже прогоревшей проводки; комки пыли, которые уборщица всё также игнорировала, лежали по углам комнаты; кофейный аппарат, стоящий в углу, всё также имел большой спрос у людей, которые не побрезговали выпить кофе за неоправданно высокую стоимость. И всё тот же стол, что неустойчиво стоял, пошатываясь каждый раз, когда Чимин забывался и опирался на него локтями.       Самым удивительным было то, что несмотря на все эти несовершенства читального зала и на непроходящий синдром самозванца, на презентацию его книг приходило множество людей, заполняя весь зал.       Он презентовал эту книгу как исповедь, как попытку высказаться, объяснить этому миру, какой он ужасный.       …Мир или он сам?       Поприветствовав всех собравшихся, представив себя и свою книгу, Чимин глубоко вздохнул. Проводя пальцем по корешку, он зацепил край обложки, после чего перевернул плотную страницу. Голос едва дрогнул, когда он начал зачитывать первую строчку.       Ха, он правда думал, что пережил все эмоции.       Но сердце всё так же кололо от каждого слова, напечатанного на слегка жёлтой бумаге. Сердце всё так же сжималось от каждого воспоминания.       Еле закончив эту пытку и мысленно поблагодарив себя за то, что смог не заплакать, Чимин поднял взгляд к залу, всё ещё глупо вглядываясь в лица людей, занимающих последние ряды.       В глазах что-то зарябило — это была рука парня, который был постоянным посетителем его чтений. Он постоянно приходил, задавая вопросы: «А в чём же смысл ваших книг?».       — Я слушаю вас, — сказал Чимин, натянуто улыбаясь.       Парень засиял, вскакивая со своего места.       — Господин Пак, меня особенно зацепила одна цитата, — парень стал оглядываться, крутясь на месте, чтобы дотянуться до своего стула, и, когда всё же выпрямился, в его руках оказалась книга. Он поправил очки, что сползли с его носа, и пролистал почти до конца. — «Весь мир был лишён красок, каждый день — сплошная серость, но стоило мне взглянуть в твои глаза, как всё сразу же обретало смысл», — он закрыл книгу, снова сосредоточивая своё внимание на Чимине. — Похоже, это история великой любви или даже великой созависимости. Ваши персонажи всегда такие глубокие и продуманные, как будто читаешь переживания реальных людей. Меня не перестаёт мучать вопрос: как вам удаётся создавать такие произведения?       Чимин выдержал долгую паузу, так как не мог сформулировать внятный ответ.       — Думаю, каждый автор способен на подобное, и я уверен, что у них это получается даже лучше.       Чимин отвел взгляд, искренне желая закончить с этим человеком. Девушка в первом ряду как раз подняла руку.       — Но всё же, это не похоже на художественную литературу, это что-то большее, более чувственное… Возможно, вы пишете о ком-то конкретном?       Чимин впервые посмотрел прямо в глаза этому парню. В них плескалась какая-то невинность, возможно, даже уважение. В один миг ему стало стыдно за своё отношение к этому молодому человеку.       — Много лет назад я встретил свою любовь, — Чимин всё же сдался, предав свои принципы, которые заключались в том, чтобы не выдавать глубинных переживаний и истинного смысла своих произведений. — Настоящую. Именно ту, про которую пишут книги. Это был парень… — он услышал пару шокированных вздохов, доносившихся из разных частей зала. Чимин усмехнулся, но всё же продолжил. — …Он показал мне, что такое жизнь, что такое любовь и забота. Что такое смысл, плескавшийся в его больших, похожих на оленьи, глазах.       Он закончил, смотря на парня, который теперь расплывался в мечтательной улыбке.       — Вы очень смелый человек, раз так дорожите своим избранником… Ну, знаете, посвящаете ему книги и не боитесь порицания общества.       Чимин грустно улыбнулся, решив не исправлять парня. Ему не к чему знать о том, что сказанные им слова являются полной противоположностью сложившейся реальности. Он унесёт эту историю с собой, храня её в своём израненном сердце.       И только море — единственный свидетель — разделит с ним эти воспоминания.