Смысл в твоих глазах

«Старая поговорка, что убивают тех, кого любят, верна.

Верно и обратное утверждение.»

Чак Паланик, «Бойцовский клуб»

      Существует теория о том, что человек проживает пять стадий принятия. Эти этапы не обязательно проходят в строгом порядке. Существует множество нюансов. Но Чонгук прожил их так…       Первая стадия принятия неизбежного – отрицание.       Очередной рабочий день затянулся. Точнее, Чонгук намеренно задержался в своем кабинете до поздней ночи, просматривая бумаги. Сон все равно перестал быть чем-то приятным.       Говорят, что в этом состоянии человек восстанавливается. Излечивается.       Смешно. Так как каждая ночь, когда Чонгуку удавалось провалиться в беспамятное состояние, сопровождалась бесконечными снами. Снами о том, чего не произойдет никогда.       Добравшись до дома по пустынным улицам, погруженным в темноту ночи, Чонгук припарковал машину, после чего зашел в лифт, на автомате нажимая кнопку с номером этажа, на котором он живет. Кнопку с подсвеченными белым светом цифрами — 13.       Все происходит как по заученному сценарию. Каждый, буквально каждый день повторяет один и тот же сценарий. И следующим актом в этом спектакле было сделать 15 шагов до двери, открыть ее и провалиться в мир, где не оставалось отвлекающих факторов. Только Чонгук и его голова, его мысли, которые буквально убивали его.       Знаете это состояние, когда устаешь от своих же мыслей? Когда эти назойливые паразиты ползают в твоей голове, проедая мозги, добираясь до самой души. Ты хочешь, правда пытаешься остановить их, но они сильнее, перекрикивают твой собственный голос разума. Ты сходишь с ума, повседневные задачи становятся невыносимыми, так как каждое действие сопровождается непрекращающимися мыслями. Когда находишься в компании других людей, не можешь сконцентрироваться на их разговорах. Для остальных ты становишься странным. Все чаще слышишь вопросы о том, в порядке ли ты.       Была бы возможность достать свои мозги и выстирать их, тогда, может быть, ответ был бы положительным.

***

      После того как Чонгук открыл глаза в тот день, когда его сумасшедшая мать отвезла его в церковь, он не мог понять, где находится, спина горела, а когда он постарался подняться с кровати, все тело прошибло неописуемым количеством боли. Каждое нервное окончание отозвалось электрическим током. Чонгук согнулся в непонятном положении, то ли сидя, то ли лежа на холодной панцирной кровати, которая поскрипывала от мельчайшей дрожи в теле, которую он не мог контролировать.       Слегка отдышавшись, Чонгук предпринял попытку подняться с кровати. Боль во всем теле. Изо рта вырвался нечеловеческий звук. Что-то больше похожее на рев раненого зверя. Из глаз полились крупные капли слез.       Но он встал. Ноги тряслись, еле удерживая вес его тела.       Немало времени ушло на то, чтобы перевести дыхание, но картинка в глазах стала проясняться. Чонгук смог разглядеть окружающее его пространство. Это была маленькая комнатка, в которой витал запах сырости. Стены были выложены из камня, а маленькое окошко, находящееся под самым потолком, свидетельствовало о том, что это было полуподвальное помещение. Но самым главным была деревянная дверь. Маленькими шагами, кряхтя от каждого движения, Чонгук направился к ней и, когда добрался, схватился за ручку, дернув за нее со всеми оставшимися силами. На удивление, она была не заперта.       Выйдя в длинный коридор, он побрел на свет, исходивший со стороны лестницы. Как оказалось, она вела на улицу, на задний двор церкви. Храма Божьего.       Увидев машину своей матери, сердце Чонгука забилось в бешеном ритме, адреналин хлынул по венам, смешиваясь с беспомощным ощущением страха. Как добыча на прицеле он побежал, движимый смесью чувств, которые испытывал в тот момент.       Бей, беги, замри – древние реакции на стресс.       И Чонгук бежал. Боль от пережитых истязаний смешивалась с мышечной от расстояний, которые он преодолел.       Когда Чонгук достиг окраины города, редкие люди, которых он встречал, оборачивались на него, смотря как на сумасшедшего. Ничего, он не осуждал их, ведь он правда выглядел странно: одетый в джинсы, полностью пропитанные грязью и кровью, с куском простыни, болтающимся на плечах, которую он прихватил, чтобы прикрыть тот ужас, что творился на его спине.       Наконец, вздохнув с облегчением, Чонгук остановился на крыльце, еле подняв руку, чтобы постучать в дверь. Ее открыли. Обеспокоенное лицо матери Чимина навсегда отпечатается в памяти Чонгука.       — Вчера он пришел весь в слезах, сказал, что ему нужно уехать, что-то накидал в чемодан и уехал в аэропорт, — расскажет она, усадив Чонгука на диван и пытаясь обработать его раны. — Я не знала, что на него нашло, он не поддавался никаким уговорам. Просто как в бреду говорил, что должен уехать и просил, чтобы ты его не искал.       Слезы лились по щекам, не останавливаясь. Чонгук всхлипывал, болтая головой, как бы в отрицание каждому слову женщины.       Она встала с дивана, обойдя его и присев на корточки напротив Чонгука.       — Чонгук, что, черт возьми, произошло?

***

      Чонгук дошел до своей двери, но в этот раз привычный сценарий изменился, ведь рядом с ней лежал конверт.       Он держал в руках цветастый кусок картона, не веря в то, что видит, так как на плотной бумаге, украшенной красивыми рисунками с девушкой в белом платье и мужчиной в смокинге, были выведены два имени.       Вторая стадия принятия неизбежного – торг.       Все следующие годы Чонгук провел в поисках Чимина, но никто не хотел сознаваться, куда он пропал, а все попытки найти хоть какую-то информацию о нем терпели крах.       Как человек может пропасть бесследно?       Прошло 3 года. Чонгук углубился в дела отца, помогая ему с бизнесом. Он даже открыл собственную фирму с Намджуном, а после того как отец скончался, возглавил целую корпорацию. На удивление, отец принял его, поэтому его смерть особенно подкосила Чонгука.       Его финансовому положению можно было позавидовать. Он обзавелся хорошей квартирой, загородным домом, на парковке которого был целый автопарк. Он строил дом, терпеливо храня надежду, что когда-нибудь он не будет пустовать.       Прошло еще несколько лет. Мать появлялась в его жизни лишь чтобы предложить новую невесту, но после нескольких неудачных попыток окончательно оборвала связь с сыном. Кажется, последним, что Чонгук слышал о своей матери, было то, что она вступила в какое-то братство, распродала все, что имел отец, оставив только дом, и бесконечно пропадала в церкви, отмаливая свои грехи.       Время потеряло свою ценность. Татуировки поползли по его руке одна за другой. То, что началось как простое любопытство, переросло в целое полотно, покрывающее его руку от плеча до самых пальцев.       В один из дней, после очередной бессонной ночи, Чонгук лежал в кровати, бесцельно листая ленту новостей в телефоне. Очередные скандалы со звездами… подорожание недвижимости… шокирующие подробности о религиозной секте, погубившей тысячи судеб… подающий надежды начинающий писатель. Он замер, палец с силой впился в экран: под скромным заголовком находилась фотография с до боли знакомым, но таким изменившимся парнем. Чонгук приблизил изображение, в неверии моргая, так как думал, что это галлюцинации его больного мозга. Но сколько бы он ни отрицал, изображение не менялось.       Как оказалось, набирающий популярность писатель выпустил свой дебютный роман, презентуя его в Японии. Он был очень предусмотрителен, так как взял псевдоним и, похоже, не терпел журналистов, так как не дал ни одного интервью, но все же один проныра попал на закрытую встречу, сделав пару снимков и написав об этом статью.

***

      Безмолвное приглашение, брошенное под дверь, не устраивало Чонгука. Поэтому он выждал момент, когда сможет поговорить с Чимином лично.       Удачно подвернулся день рождения Юнги. Так как Чимин точно должен был присутствовать там.       Став небезызвестным человеком, Юнги хорошо обжился, приобретя просторную квартиру в каком-то элитном многоэтажном доме. И, конечно же, его пристанище находилось на самом высоком этаже.       Поэтому, заглянув на балкон, голова Чонгука закружилась. Нет, не от высоты или ослепительного вида на мегаполис. А от Чимина, стоящего к нему в профиль и вдыхающего свежий воздух из настежь открытого окна. Он был лучше всех этих величественных зданий, огней города, в котором они когда-то видели большое будущее.       Чимин, как по наитию, повернул голову в сторону балконной двери. Его глаза округлились, но выражение лица осталось неизменным.       Да… они же просто друзья.       — Привет, Чонгук.       Он ничего не ответил, лишь медленно шагал в его сторону.       — Рад тебя видеть спустя столько времени.       Ответа так и не последовало.       — Ты получил приглашение? — все еще пытаясь завязать разговор, сказал Чимин. — Я знаю, что это немного неожиданно, но я пойму, если ты не захочешь присутствовать на свадьбе.       Чонгук не сказал ни слова. Он просто подошел, его шаги были беззвучными по сравнению с грохотом собственного сердца. В его движениях не было ни спешки, ни неуверенности — лишь холодная, отчаянная решимость.       Одной рукой он обхватил затылок Чимина, другой — вцепился в его бедро, прижимая к перилам балкона. И поглотил его губы своими.       Это не был поцелуй. Это было падение. Голодное, яростное, отчаянное. Чонгук впивался в его губы, как утопающий в единственную соломинку, пытаясь вырвать обратно свое загубленное будущее, свою растоптанную любовь, свое украденное «навсегда».       И Чимин… Чимин на мгновение растворился. Его тело податливо прогнулось, губы сами разомкнулись в ответ на этот знакомый, родной штурм. Из его горла вырвался тихий, предательский стон. На одно-единственное мгновение все встало на свои места.       Но мгновение оборвалось.       Словно ошпаренный, Чимин рванулся назад. Его ладони уперлись в грудь Чонгука, отталкивая его с силой, рожденной из паники и вины.       — Мы не можем… — его голос сорвался на шепот, губы были красными и опухшими. — Так больше нельзя. Я женюсь.       Они стояли, тяжело дыша, разделенные сантиметрами, которые стали пропастью.

***

      Чонгук стоит среди толпы взволнованных людей. Кто-то даже пустил слезу.       Чимин сияет в свете ламп, его черный костюм идеально сидит на плечах, белая рубашка выглажена так, как он любил еще со школьных времен. Галстук обрамляет шею. Он неотразим. Как и всегда.       Его руки крепко обхватывают утонченные ладони девушки. Они смотрят друг другу в глаза.       Глубокий голос пастыря раздается как гром.       — Согласны ли вы взять в жены…       Голова кружится. Картинка перед глазами рябит. Вместо статного мужчины перед алтарем стоит маленький мальчик. Чонгук промаргивается. Не помогает. Он крепко зажмуривает глаза.       Раз. Глубокий вдох.       Два. Сбивчивый выдох.       Три. Он задержал дыхание.       Открывает глаза. Отпустило.       — Согласен, — говорит Чимин, ярко улыбаясь.       — Согласны ли вы взять в мужья Пак Чимина? — обращается пастырь к миниатюрной девушке в ослепительном белом платье.       Чонгук все так же не дышит.       — Согласна! — нетерпеливо крикнула невеста.       Тишина. Всепоглощающая тишина. Настолько пустая, что Чонгуку кажется, что его душа покинула тело. Как бы было хорошо.       Руки на тонкой талии, которые перебирали его волосы в пустынном спортзале их школы, губы, от которых он был зависим, впервые ощутив их в пьяном бреду, и взгляд, который одновременно успокаивал, распалял и оживлял, теперь принадлежали совсем не Чонгуку.       Боль в голове. В мозгу. В черепе. Такая, будто его раскололи.       Чимин целует свою жену под радостные крики толпы.       Боль, как трещины, расползается по всему телу от самой головы.       Чимин кружит самую счастливую девушку на этом свете, прижимая ее к себе за талию.       А Чонгук рассыпается. На осколки. Физическая оболочка все так же стоит среди множества людей, радостно переговаривающихся и обнимающих друг друга. А он все так же стоит с пустым взглядом, наблюдая за своей кончиной. Люди подходят к молодоженам, засыпая их поздравлениями и пожеланиями. Оставляют конверты с деньгами на отдельном столике. А Чонгук стоит как вкопанный, по-глупому не вписываясь в общую праздную атмосферу.       Кто-то подталкивает его плечом. Он не обращает внимания. Толчок приходится еще более сильным. Реакции все так же нет. Ну что ж, Бог любит троицу – третий удар выводит Чонгука из забытья, но в этом нет ничего хорошего.       Злость, боль, отчаяние, последняя мельчайшая крупица надежды смешиваются в единый вихрь чувств.       Чонгук поворачивает голову в сторону. Намджун слегка отшатывается от бешеного взгляда друга. Но берет себя в руки, положив свою собственную ладонь на плечо Чонгука, слегка сжимая его.       — Ты ведешь себя странно, — тихо говорит он. — Либо поздравь его, либо просто езжай домой. Ты выглядишь нездорово.       Чонгук улыбается, не зная, как это выглядит со стороны. А это выглядит очень страшно. Он буквально изгибает губы в безумном оскале.       Третья стадия принятия неизбежного – гнев.       Твердыми шагами, тяжело стуча каблуками по гранитному полу, наступая с такой силой, что каждый шаг отдавался сотрясением в голове, Чонгук шел к алтарю. Там, среди цветов — лилий, которые так любил Чимин и которые сейчас так душили Чонгука, стоял его… друг детства со своей женой. Она аккуратно приобнимала его за локоть, мило улыбаясь и хихикая от слов своих родителей.       Пара шагов. Осталась пара шагов. Чимин перевел свой взгляд на приближающийся звук. Его улыбка сразу же померкла.       А Чонгук не переставал улыбаться.       Он встал прямо перед ними. Все замолчали.       — Поздравляю с самым важным этапом в жизни, — начал он громко и четко. — Желаю счастья и побольше детишек. Уверен, с этим не будет проблем, я же знаю, какой ты ненасытный в постели, — ядовито сказал он, на мгновение взглянув на девушку, стоящую рядом, и подмигивая ей. — Извини, подарок не приготовил, — уже разворачиваясь, кинул Чонгук. — Но ничего, ты и так уже забрал все, что было у меня первым и… единственным.       Он стремительно шел в направлении выхода, не заостряя внимания на окружающих людях. На их взгляды. Не видя растерянного взгляда главной героини этого вечера и слез в глазах новоиспеченного жениха.

***

      Чонгук приземлился в Японии, купив билет на самый ближайший рейс. Как ему удалось выяснить по мельчайшим крупицам информации из статьи, следующая встреча состоится сегодня вечером.       Зал был тихим, уютным, пахнул дешевым растворимым кофе и новой бумагой. Собравшиеся — поклонники, критики, случайные гости — внимательно смотрели на скромную сцену, где за столом сидел человек, чье лицо скрывалось под тенью от лампы.       Чимин говорил о своей книге. Голос его был ровным, профессиональным, но лишенным той самой искры, что когда-то зажигала целые комнаты. Он говорил о любви, потере и исцелении. Иронично, ведь сам он казался величайшей потерей в этом зале и наименее исцеленным.       Чонгук сидел в последнем ряду, в тени. Его пальцы впились в обивку кресла, пока он слушал, как слова, которые могли бы быть о них, об их боли, их украденном будущем, превращались в общие, безопасные литературные метафоры. Каждое предложение было пощечиной. Каждое тихое «понимание» в зале — издевательством.       Когда чтение закончилось и начались вопросы, Чонгук не шевелился. Он просто смотрел. Впитывал каждый жест, каждую мимолетную улыбку, каждый взгляд, который Чимин бросал в толпу, — взгляд человека, который ищет кого-то, но уже давно перестал надеяться найти.       И вот, когда мероприятие подошло к концу и люди стали расходиться, Чимин наконец поднял глаза и позволил себе осмотреть зал. Его взгляд, скользящий, усталый, на мгновение зацепился за дальний ряд. За темную фигуру, которая не двигалась.       Он замер. Цвет сбежал с его лица, оставив кожу мертвенно-бледной. Глаза расширились, в них вспыхнул калейдоскоп эмоций: шок, паника, неверие, и — на самое короткое, предательское мгновение — безумная, дикая надежда.       Он что-то пробормотал организатору, сходя с импровизированной сцены, и почти бегом направился к служебному выходу, в лабиринт пустых коридоров.       Чонгук был уже там. Он ждал, прислонившись к холодной бетонной стене в узком, плохо освещенном проходе за залом. Звук торопливых, сбивчивых шагов отдавался эхом.       Когда Чимин, запыхавшийся, появился в конце коридора и увидел его, он остановился как вкопанный. Грудь его вздымалась.       — Что… что ты здесь делаешь? — его голос был хриплым от неожиданности и страха. — Как ты меня нашел?       Чонгук не ответил. Он просто оттолкнулся от стены и пошел на него. Его шаги были беззвучными, но каждый из них давил Чимину на грудь, заставляя того отступать, пока его спина не уперлась в шершавую стену.       — Ты правда думал, что я тебя не найду? — тихо спросил Чонгук. Его голос был низким, налитым годами тоски и ярости.       — Чонгук, пожалуйста… — Чимин попытался выскользнуть, но Чонгук уже был слишком близко. Его руки уперлись в стену по обе стороны от головы Чимина, запирая его в клетке из собственного тела.       — «Пожалуйста» что? — прошептал Чонгук, его дыхание горячим потоком коснулось губ Чимина. — Пожалуйста, отпусти? Пожалуйста, забудь? После всего? После каждой ночи, которую я провел, вспоминая тебя? После каждой татуировки, которую я сделал, чтобы заглушить боль? Ты думаешь, это сработало?       Его взгляд пылал в полумраке. И прежде чем Чимин смог что-то возразить, Чонгук наклонился и прижался губами к его губам.       Это не был поцелуй. Это было землетрясение магнитудой 9 баллов. Губы Чонгука были жадными, требовательными, почти болезненными в своей силе. Он впивался в них, как в последний глоток воздуха перед смертью, пытаясь выпить из них все потерянные годы, всю боль, всю ту любовь, что превратилась в яд.       Сначала губы Чимина были холодными и неподвижными, застывшими в шоке. Но плоть помнила то, что разум пытался забыть. Под напором знакомого, родного, такого мучительного прикосновения они дрогнули. Сдались. Разомкнулись в тихом, прерывистом стоне.       И тогда Чонгук углубил поцелуй. Его язык властно скользнул внутрь, нашел его, и они сплелись в старом, забытом танце. Вкус его был все тем же — сладким с горьким послевкусием кофе и чего-то неуловимого, что было сутью самого Чимина. Чонгук пил этот вкус, как умирающий от жажды, теряя остатки рассудка. Его руки соскользнули со стены, одна обхватила его за талию, прижимая к себе так, что между ними не осталось воздуха, а другая вцепилась в его волосы, держа его на месте, не давая отвернуться.       Это было падение назад, в самый эпицентр их вселенной. Вспыхнули все нервные окончания, каждый миллиметр кожи вспомнил друг о друге. Поцелуй был влажным, глубоким, отчаянным. В нем была ярость за каждый прожитый без него день, тоска по каждому недополученному прикосновению и безумная, неистовая надежда.       Когда Чонгук наконец оторвался, чтобы перевести дух, они оба тяжело дышали, их лбы соприкасались. Губы Чимина были красными, опухшими, сияющими влагой. Его глаза, полные слез, смотрели на Чонгука с таким смятением и болью, что того чуть не вывернуло наизнанку.       — Видишь? — хрипло прошептал Чонгук, проводя большим пальцем по его мокрой нижней губе. — Ничего не изменилось. Ничего. Ты все еще мой.       — Я… я не могу… — голос Чимина срывался.       — Можешь. Мы можем, — Чонгук говорил быстро, горячо, его слова были заклинанием, молитвой, приказом. — Мы сбежим. Прямо сейчас. Куда угодно. В страну, где Намджун и Джин поженились. Или куда дальше. Я продам все. У меня есть деньги, связи. Мы начнем все с чистого листа. Ты будешь писать. А я… я просто буду рядом. Как и должно было быть. Как мы обещали.       В его глазах горел огонь безумия, но и чистейшей, непоколебимой веры. Он верил в эту возможность так сильно, что почти заставил поверить Чимина.       Чимин смотрел на него, и слезы наконец переполнили его глаза, скатившись по щекам. Он поднял дрожащую руку, коснулся лица Чонгука, провел пальцами по резкой линии скулы, по губам, которые только что целовали его с такой яростью.       — Зайчонок… — его голос был разбитым шепотом, полным невыносимой нежности и непоправимой скорби. — Мой безумный, прекрасный Зайчонок… Ты не представляешь, как я… как я все эти годы…       Он замолчал, сглотнув ком в горле.       — Но я не могу.       Эти слова упали между ними как гильотина.       — Что? — Чонгук отшатнулся, словно его ударили. Его глаза, полные надежды, помутнели от непонимания. — Ты… ты издеваешься... — прошептал Чонгук, но в его голосе не было злости. Только бесконечная, всепоглощающая боль. — Ты думаешь, без тебя я живу? Ты думаешь, это не убивает меня каждый день?       — Но ты жив, — выдохнул Чимин, открывая глаза. В них была решимость, купленная ценою собственной души. — И я хочу, чтобы ты оставался живым. Даже если это будет жизнь без меня.       Он оттолкнулся от стены, аккуратно, но неотвратимо проскользнув мимо ошеломленного Чонгука.       — Не ищи меня больше. Пожалуйста.       И он ушел. Его шаги затихли в коридоре, оставив Чонгука одного в холодной, бетонной тишине, со вкусом его слез на губах.       Четвертая стадия принятия неизбежного — депрессия. И она накрыла его здесь, в чужой стране, у стены, которая еще хранила тепло его тела.

***

      Его кровать больше не выглядела как привычно опрятно. Простыня скомкалась где-то в ногах, оголяя прожженный матрас. Одеяло свисало безжизненной затхлой тряпкой где-то на полу, а подушки превратились в комки пуха. Окурки заполняли всю пепельницу, которая стояла на прикроватной тумбочке, постепенно переходя на ее поверхность, а далее и на пол. Бутылки с разнообразными брендами алкоголя, пустые осколки, лежали все так же — вокруг кровати.       Ничего не помогало.       Ни душ, который превратился в пыточную из-за того, как Чонгук тер свою кожу мочалкой, самой плотной и твердой, которую нашел в ближайшем магазине.       Ни одноразовые связи, где каждый человек, который оказывался мужчиной среднего роста с подтянутым телом и осветленными волосами, с которым он оставался в дорогом номере отеля.       Ни алкоголь, ни сигареты, ни друзья, ни работа, ни психолог. Никто. Никто не мог вернуть его к жизни.       Пятая стадия принятия неизбежного, как ни иронично, – само принятие.       — Ты слышал, что жена Чимина беременна? — сказал Тэхён, лежа голым на противоположном краю кровати.       Чонгук, до этого смотревший в потолок, неосознанно задержал дыхание.       — Нет, — пусто сказал он, приподнимаясь на локтях и притягивая Тэхёна к себе.       Секс, душ, курица из доставки, Тэхён захлопывает дверь с криками о том, какой он козел.       Оставшиеся осколки отлетают от его души.       Он едет в Пусан. Сам не знает, зачем.       Ноги сами приводят его к той самой церкви, где его лишили единственной причины жить 11 июня, почти 15 лет назад.       У этой поездки не было четкого плана.       Он стоит у тлеющего камина, выслушивая крики своей матери.       Пусан был сплошной кровоточащей раной. Каждая улица напоминала о нем.       Пляж.       Тот самый пляж, где он обрел взаимность. Он стоял на берегу. Холодные волны омывали ноги, насквозь промокшие штаны неприятно липли к коже, морской воздух щипал в носу, а солоноватый привкус на языке успокаивал. Легкий смешок сорвался с губ.       Он наконец-то принял свою судьбу.