Сообщение

Боль, как и предсказывал Шэдоу, отступила через пару дней. Но ее место заняло нечто более хрупкое и ценное — обоюдная осторожность, желание не навредить снова. Происшествие с болью и вспышкой гнева повисло между ними легкой дымкой, но, как ни странно, не отдалило, а сделало их связь пронзительнее. Они научились не просто слушать, а слышать друг друга. Однажды вечером, спустя неделю после их первой ночи, они лежали на потрепанном диване Соника, смотря как за окном зажигаются огни Мобиус-Сити. Тело Соника удобно устроилось между ног Шэдоу, его спина прижата к его груди. Руки Шэдоу обнимали его за талию, большие пальцы время от времени совершали ленивые, круговые движения по коже под краем футболки. Было тихо и безопасно. Настолько безопасно, что слова рождались сами собой, выходя из самых потаенных уголков души. — Меня воспитывала не семья — вдруг тихо произнес Шэдоу, и его голос, обычно такой ровный, дрогнул на полтона. — Меня воспитывала программа. Военная. Профессор Джеральд Роботник... он дал мне жизнь, но его главной целью было создать оружие. Соник замер, перестав даже дышать, боясь спугнуть этот момент. Он лишь положил свою руку поверх руки Шэдоу, сжимавшей его. — Они учили меня скрывать слабость. Любая боль, физическая или... эмоциональная, считалась дефектом. Ее нужно было игнорировать, подавлять. Или использовать как топливо для гнева. Другого способа существовать я не знал. Пока не встретил тебя. Он замолчал, и Соник чувствовал, как сильно бьется его сердце у него за спиной. — Когда ты сказал, что я хотел тебя сломать... — Шэдоу сделал паузу, подбирая слова. — В какой-то темной части меня, та, что была взращена этой программой, возможно, и хотела этого. Не тебя, а... доказать свою силу, свою власть над кем-то уязвимым. И это меня пугает. Соник медленно перевернулся в его объятиях, чтобы посмотреть ему в лицо. В темно-красных глазах стояла неподдельная боль, совсем не та, что была от физической травмы, а старая, глубоко запрятанная. — Но ты не сделал этого — тихо, но твердо сказал Соник. — Ты остановился, когда понял, что мне больно. Ты ухаживал за мной. Ты слушал меня. Разве программа научила тебя этому? Шэдоу покачал головой. —Нет. Этому... я научился сам. Смотря на тебя. Он поднял руку и кончиками пальцев коснулся щеки Соника. —А ты? Почему ты... так отчаянно боишься быть обузой? Почему твоя первая реакция на боль — гнев, а не просьба о помощи? Теперь настала очередь Соника отвести взгляд. Он уткнулся лбом в плечо Шэдоу. —Когда ты постоянно в движении, когда ты «Синий Стриж», от тебя все ждут только скорости и улыбок. Ожидают, что ты со всем справишься. Что ты неуязвим. Признать, что тебе больно, что ты нуждаешься в помощи... это будто подвести всех. С детства я усвоил: лучше злиться, чем показывать, что тебе страшно или плохо. Злость — это топливо. Страх — это якорь. Они лежали, прижавшись друг к другу, и в тишине комнаты их раны, наконец, перестали кровоточить. Они не заживали — они начинали затягиваться, потому что на них теперь смотрели не с осуждением, а с пониманием. — В следующий раз — прошептал Соник — если мне будет больно, я не буду злиться. Я просто скажу тебе: «Шэдоу, помедленнее». Хорошо? — Хорошо — ответил Шэдоу, и его губы коснулись его виска. — А я буду слушать. Всегда. — И я буду не принимать твою сосредоточенность за жестокость — добавил Соник. Он снова устроился поудобнее, его спина прижалась к груди Шэдоу. Руки Шэдоу сомкнулись на нем, создавая прочный, надежный барьер против всего мира. Их шрамы — старые и новые — больше не были постыдными тайнами. Они стали частью общей карты, которую они только начинали читать вместе. И в этом прикосновении, в этой тишине, полной доверия, они оба знали — ни один шрам не устоит против того, чтобы его лечили вдвоем.