Я тебя не знаю

***

      — Спасибо, — быстро проговаривает практически единым звуком, а выдыхает лишь тогда, когда дверь за ее спиной с громким хлопком закрывается, рикошетом создавая эхо на всей лестничной площадке.       Да, если бы Зейна захотела поступить в театральный — ее бы ждало полнейшее разочарование, приправленное горьким послевкусием максимального осуждения и беспристрастной, зато конструктивной критикой.       Чтобы быть актрисой — нужно уметь играть и показывать эмоции. И, как бы банально то ни звучало, но вранье — отличный педагог. Научишься искусно лгать — научишься и играть. А у девушки с этим были большие проблемы.       Главный принцип лжи — в ее открытости и вере. Если ты сам поверишь собственной выдумке, то выдавать ее за правду будет в разы легче, ведь тогда поверят и остальные. Зейна же пользовалась тактикой «Лишь бы слинять, и неважно, какие методы я для этого использую».       Ее всегда ловили на вранье, будь то несчастный секрет о первой влюбленности, которую она ото всех старалась скрыть, или же вполне себе весомое «Я не брала деньги из твоего кошелька, пап». Неважно, но все всегда знали, когда Зейна лгала, и могли определить это буквально на раз-два.       Ее недостатком были глаза, что постоянно бегали из угла в угол, не в силах сконцентрироваться на чем-то одном. Если девушка не поддерживала зрительный контакт во время диалога — значит, врала. Со временем она научилась контролировать эти скачущие зрачки, но эмоции и давящее напряжение, что практически всегда от нее исходили, сдавали с головой.       Больше всего это ощущал Зарт. Старший брат, что научился чувствовать ложь сестры еще до того, как она произнесет и слово.       Для него она была открытой книгой, что прочесть не составляло никакого труда.       Зарт любит читать, но читать такое ему противно.       Ступенька за ступенькой, рука, что перескакивает с шатких перил на обшарпанную стену, и просто микс неизвестных, но не менее отвратных запахов, витающих на лестничной площадке. В какой-то момент Зейне начинает казаться, что подошва липнет к кривому, протоптанному и временем, и разносортным месивом людей бетону, не давая сдвинуться с места и покинуть пропитанный смрадом подъезд.       Штукатурка с потолка сыплется, а облезшая зеленая, еще доисторическая краска со стен просто кусками отваливается, превращая ступени и пол, что моют раз в тысячелетие, в заячью полянку, где трава цветет круглый год на протяжении всей вечности.       Хруст под ногами, и не пойми от чего: то ли от краски, что смахивает на яичную скорлупу, то ли это она по частям разваливается. И это-то в двадцать три года, когда человек живее всех живых должен быть.       Но нет. Этот возраст — что-то между подростковым бунтарством и кризисом средних лет. Вроде и молодость еще не прошла. Вроде и хочется всего и сразу: гулять с утра до ночи, алкоголь распивать с друзьями, думать лишь о себе.       Но вот незадача, она ведь уже не ребенок. Даже не студентка, которая когда-то могла отмахнуться и под предлогом «у меня нет настроения» уйти с пар.       Потому что работа. Потому что тысячи обязанностей, о которых она знать не знала, резко на голову свалились сразу после получения диплома. И здесь надуть губки бантиком и посмотреть своими щенячьими глазками — не проканает.       Потому что ты — взрослый. Взрослый, которому со всеми проблемами приходится справляться самому.       Это рубеж.       Это остановка, а следующий автобус прибудет только через двадцать лет.       Не пойми в который раз за эти жалкие пару минут, перепроверяет ключи в своей маленькой сумке, в которой помещаются разве что только они да кошелек, и, глубоко вдохнув и выдохнув, выходит из подъезда.       Яркий солнечный свет ослепляет, но лишь на долю секунды, после чего солнце вновь скрывается за многочисленными, широкими облаками.       Для августа — прохладно, однако даже такие гадкие погодные условия не могут заставить ее остаться в квартире. Как минимум, потому, что человек, с коим у нее назначена встреча, отказов не принимает. Да и спорить с ним равносильно больному поступку умалишенного — ни к чему хорошему не приведет.       Только Зейна собирается выйти к проезжей части, дабы сесть в свою красную Киу, как лицом к лицу встречается с тем, с кем встречаться не хочется вовсе.       Артур. Артур, собственной персоной, что сейчас стоял подле скамейки и мило беседовал с шибанутой на всю голову соседкой — бабой Глашей.       Будто и не заметил ее появления. Будто и не ждал вовсе.       Ждал. Чуть ли не караулил, боясь, что та по-быстрому слиняет или вовсе не покинет пределы собственной квартиры до начала следующей недели.       Однако Зейна вышла. Вышла и молча наблюдала за их диалогом, пребывая в немом шоке. Не хватало только открыть рот и сделать вид, что эта ситуация трогает. Но ведь актриса-то из нее никакая.       — И не говорите, не август, а октябрь месяц какой-то. Синоптики уже совсем из ума выжили, — все бубнит и бубнит баба Глаша, активно жестикулируя и не давая вставить Арту ни слова, — Вот вы видели, какая погода будет во вторник? Чуть ли не снег, а это еще даже не осень!       — Нас испытывают на прочность, — отвечает парень, перебирая сложенные в замок руки за спиной, — И терпение, — добавляет чуть тише, но все также не сводит глаз с «дружелюбной» и настроенной на долгий разговор соседки.       — Правильно-правильно, — продолжает тараторить она и только сейчас, удосужившись повернуть свою голову чуть левее, обращает внимание на скромно стоящую возле дверей Зейну, — Глядите-ка, кто вышел. Зинаида, а братец ваш где прохлаждается? Небось, опять пакостит, да?       — Да что мы вам снова не так сделали, Глафира Семеновна? — удрученно проговаривает девушка, делая два шага вперед, и при этом держа дистанцию, что с бабой Глашей, которая все никак не желает уходить в мир иной, что с Артом, которого огреть по башке чем-нибудь тяжелым хочется очень сильно.       — Всю ночь спать мне не давали, — вставляет та, тряся своей авоськой с гнилыми фруктами прямо перед лицом у девушки, — То стоны, то лай, то вообще слоновый топот. Как объясняться будете, а?       — Мы… — но не успевает Плисецкая выдвинуть свои аргументы, как за нее это делают виновники и головная боль всех жителей их подъезда — Пономаренки. С детской площадки тут же доносятся многочисленные крики и визги трех погодок, а за этим и громкий возглас горе-мамаши, что детей рожает исключительно для получения пособий и льгот.       — Ну? — нетерпеливо вопрошает соседка, топнув ногой и искоса посмотрев на девушку.       — Пономаренки и их дети — ну, — отрезает Зейна, схватившись за подол собственного свитшота, — Их и вините во всех своих несчастьях.       — Не нужно сейчас наговаривать на Риту и ее малышей, — защищает любимую соседку баба Глаша, — Девочка — умница, одна троих детей воспитывает. Знаешь, какой это труд? Хотя, откуда тебе знать? Взрослая кобыла, а все еще не замужем…       — Глафира Семеновна, — перебивает малоприятное, но верно подмеченное замечание Арт, вставая меж двумя женщинами, — Мы, пожалуй, пойдем, а-то не успеем. Погодка меняется, вы лучше домой идите, простудите себе что-нибудь иначе.       — Правильно-правильно, — тут же соглашается она, проигнорировав тот факт, что Плисецкая и уважаемый, интеллигентный молодой человек оказываются знакомы, — До свидания, Артур. Покушайте мандаринчики. Очень вкусные.       — Обязательно. Хорошего дня, — улыбается парень до тех пор, пока надоевшая соседка не скрывается из поля зрения за подъездной дверью, — Последнего дня, — закатывает глаза, расслабляя затекшую, натянутую, словно струна, спину, и, не проронив ни слова, идет вперед, даже не глядя, следует ли Зейна за ним.       — Хэй, — окликает его девушка, нагоняя уже за углом и заросшими кустами, — Хэй!       — Пластинку заело или словарный запас обнулился до одного слова? — с презрением спрашивает Арт, выравниваясь с Плисецкой и продолжая шагать по тротуару, — В таком случае замени «Э» на «У» — будет в разы аллегоричней.       Зейна тормозит на секунду, обдумывая сказанное, после чего возмущенно фыркает и отворачивается от парня.       — Смешно.       — Не шутил.       — К чему сейчас эта прогулка? — не выдерживает она, решив перейти к главному — к цели их встречи, — Я думала, мы встретимся в кофейне, где ты устроишь свой кровавый допрос.       — Успеется, — произносит парень, вытягивая руки из-за спины вперед, а Зейна только сейчас замечает, что он все это время держал помотанную временем маечку, заполненную фруктами. Видимо, баба Глаша всучила за те жалкие пятнадцать минут, что он простоял возле подъезда в ожидании Зейны.       — Приятного аппетита, — язвит девушка, вспоминая, что ее соседка не любительница закупаться в гипермаркетах. Все покупает исключительно на базарах, причем ищет самые дешевые точки, чтобы свою пенсию не растрачивать.       — Спасибо, — наигранно улыбается Арт, выкидывая пакет в первую попавшуюся мусорку, на что Зейна лишь задумчиво хмыкает, — Следовало тебе отдать, да?       — С чего вдруг?       — Мало ли, отравлены, — безобидно пожимает плечами парень, шагая в сторону своей припаркованной машины, — Или зараза какая-нибудь.       — Ну, и правильно, что тебе подсунула, — бурчит Плисецкая, стараясь держать максимальную дистанцию на тротуаре в полметра, — Еще бы пирожки свои с отрубями вынесла — цены бы ей не было.       — Оставлю эти удовольствия тебе. Садись.       Арт выключает с машины сигналку и тут же ныряет на переднее, водительское сидение, начиная заводить свой Мерседес. Черный, новенький, будто только что с салона и выехал. Зейна уверена, что парень, родившийся с золотой ложкой во рту, которому никогда ни в чем не отказывали, отложил за такое авто приличную сумму денег, так и еще чаевых сверху накинул, чтобы показаться во всей красе.       Интересно, машину с самой Германии пригоняли или чисто под его запросы новую модель создали? Кто ж знает этого денежного магната.       — Воспитанные мужчины обычно девушкам двери придерживают, — делает замечание Зейна, пристегиваясь ремнем безопасности и оглядывая широкий салон любопытными глазами.       — Была бы еще дама приличная, — говорит как бы к слову, но Плисецкая затихает, понимая, что Арта лучше не злить.       Он и так не в очень-то и приподнятом настроении, а тут еще и она со своими ультраполезными комментариями и советами, что никому не всрались.       Раньше парень игнорировал такое капризное поведение, но то было раньше. Сейчас же ничто и никто ему не мешает. Скажет что-то еще, он без зазрения совести надавит на самую больную в ней точку и триггернет так, что потом и многочисленные сеансы у психотерапевта не помогут.       Арт может обидеть. Причем обидеть сильно и намеренно. Особенно людей, которые ему неприятны.       А Зина ему неприятна во всех существующих смыслах.       — Как Захар? — прерывает затянувшуюся тишину парень, стоит им только остановиться на светофоре.       Зейна смотрит через лобовое стекло на пешеходов, что неспешно идут по своим делам: школьники, снующие по городу, лишь бы не сидеть дома, родители вместе с детсадовцами, что скачут по практически стертой зебре, пенсионеры, стоящие у остановок в ожидании нужного автобуса, и много кого еще. Людей действительно много. И у каждого своя жизнь. А ведь так не задумываешься.       — Нормально, — тихо отвечает девушка, как только они двигаются по-новой. Все еще наблюдает за жизнью вне этого авто. И, кажется, что другие живут в разы интереснее.       — «Нормально» в твоем понимании? — продолжает Артур, поворачивая баранку налево.       — Интересно, это как?       — Нормально и тотальный пиздец в твоем мире — синонимы, поэтому будь добра скажи по-человечески, как себя чувствует Зарт? — начинает закипать парень, но все еще держится.       Они даже не смотрят друг на друга, хоть и ведут диалог.       — Если я говорю нормально, это означает нормально, — громко произносит девушка, кинув на того раздраженный взгляд и снова заострив внимание на улицах города.       — Значит, он не разговаривает с тобой, да?       Так, а здесь уже надо бояться. Учитывая недавнюю встречу, когда Артур беспардонно ввалился к ней на работу и закатил дичайшую истерику, такие слова можно воспринять никак не иначе, как сталкинг.       Откуда он все знает?       — Ебать тебя не должно, — бубнит девушка и болезненно стонет, практически неслышно выдыхая и отворачиваясь от своего окна. Арт кидает незначительный, короткий взгляд в ту сторону и замечает молодую девушку с парнем, что медленно шагали по тротуару и катили впереди себя розовую коляску.       — Неудивительно, что после всего того, что ты сделала, он играет с тобой в молчанку, — давит парень, проигнорировав тот факт, что Зейну трогают его слова. Но ему ведь плевать на нее.       — Я бы тоже обиделся.       — Заткнись, — шипит Плисецкая, когда машина резко тормозит и ненадолго вводит ее в ступор, — «Лукоморье»?       — Молодец, зрение не в таком большом минусе, в отличие от тебя. На выход.       Арт — язва. Парень, что полностью и весь состоит из сарказма и наплевательского отношения к окружающим. Удивительно, как с ним Зарт уживался. А ведь умудрились провстречаться два года. Два.       «Возрожденский, чтоб ты сдох», — мысленно, так, чисто для собственного удовлетворения и успокоения души, молвит Зейна, идя следом за недругом.       Артур Возрожденский. Что фамилия, что имя говорят о богатеньком пиздюке, кому жизнь предоставила главное богатство и мечту каждого — деньги.       Деньги были, но и строгость родителей шла прицепом, что давила на парня так сильно, что порой приходилось сбегать из дому к любимой тетке, которая в обиду не давала никогда.       Тысячи кружков и репетиторов, знание четырех языков, золотая медаль и красный диплом — залог будущего успеха и обязательная основа всякого представителя их династической фамилии. Аж тошнит от такого идеала. Если она сейчас вспомнит, что он профессиональный фехтовальщик, точно шины проткнет и бампер поцарапает. Чтоб жизнь медом не казалась.       Поэтому Арт ей и не нравился. Потому что был таким же совершенным, как и Зарт. Везде сплошные достижения, везде всеобщая, вселенская любовь. Обожание и множество влюбленных поклонниц, что так и жаждут попасть в список персональных фавориток.       Ха! Зейна сомневается, что у него вообще был такой список. Да даже если бы и был, то состоял исключительно из мужских имен, а на первом месте вне зависимости от обстоятельств стоял Плисецкий З.       На языке так и крутится подходящее под их ориентацию слово, но она сдерживает всю агрессию, что так и нарывается вырваться наружу, и просто заходит в кофейню.       Арт уже пристроился возле барной стойки и с прищуром вглядывался в меню «Лукоморья».       — У самого-то зрение не ахти, — как бы к слову произносит Зейна, встав рядом, но на расстоянии вытянутой руки, — Щуришься.       — Плохое зрение и лживые глаза — вещи разные, — и девушка снова замолкает, решив на этот раз вообще никак не комментировать ни происходящее вокруг, ни его действия.       Симпатичный и вполне себе привлекательный с виду молодой человек, который еще и цепляет своими манерами и обходительностью, на деле оказывается лицемерным эгоистом, что думает только о себе и плюет на окружающих с высокой колокольни. За исключением некоторых близких, в круг которых она, к сожалению, не попала. Вернее, могла и практически вошла, однако собственное поведение стало преградой, а после и отрезало ее от Арта, помешав налаживанию «семейных» взаимоотношений.       — Добрый день, что будете заказывать? — дружелюбно улыбается бариста и, по совместительству, владелец кофейни Константин Пушистый. Мужчина средних лет, чья фамилия вполне себе отражала его внешность, но никак не натуру. Густая, черная шевелюра и бакенбарды не вязались с его излишней театральностью и наигранностью. Так еще и картавость, больше схожая на мурлыканье, била по ушам. Поэтому Арт и обходил это место стороной, предпочитая брать кофе в кофейнях не с такими раздражающими баристами.       — Два капучино без сахара и, вон, — кивает в сторону витрины с десертами, параллельно выуживая банковскую карту из своего портмоне, — Пачку печенья овсяного.       — Оплата картой?       — Картой.       — Прикладывайте, через пять минут будет готово, — мурлычет Константин, отходя к кофемашине, а Арт непроизвольно морщится, стоит только вслушаться в противный голос.       «Лукоморье» было уютным и источало такую теплую, семейную атмосферу, однако после расставания Возрожденский не с ностальгией, а с появившемся из ниоткуда негативом стал искать всяческие аргументы, чтобы обходить кофейню стороной.       Иногда все же заскакивал, чтобы купить свой излюбленный капучино и взять в сезон облепиховый чай, но это так, вторичное.       Оба занимают свободный столик возле стенки, докуда солнце практически не доходило, и садятся друг напротив друга. Арт заплатил за кофе, но Зейна чисто из принципов переведет эти деньги обратно ему на карту. Если, конечно, не забудет об этом. Или вспомнит хотя бы номер его телефона, который ни разу в ее контактах не числился. Потому что записывать его не посчитала нужным.       Забавней некуда.       — Зарту передай, — без лишних слов и пререканий берет пачку печенья и кладет на край стола. Даже не удивляется тому, что Арт запомнил, что Зарту нравится овсяное печенье. Да что уж тут говорить о печенье, когда Возрожденский заказал ей капучино, что она пила на постоянной основе на протяжении лет семи, наверное. У этого человека феноменальная память, пускай он и делает вид, что это не так.       — Будешь молчать или поведаешь мне всю историю? — начинает беседу парень, ради которой, собственно говоря, и была назначена эта встреча.       — С момента вашего расставания или ДТП и потери памяти? — вроде и уточняет, но тоже старается надавить на болевые точки. Причем сразу на две.       — Что же ты за человек, Зина? — качает головой парень, испытывая при этом и раздражение, и отвращение, — В одной семье росли, а люди совершенно разные получились.       — Вот и думай, кому родительской любви больше доставалось, — безэмоционально отвечает девушка, отпивая горячий кофе и обжигая язык и нёбо.       — Родители любили вас одинаково.       — Они сами тебе об этом сказали?       — У меня есть глаза, и поверь мне, ребенком ты была очень капризным, — спокойно молвит Возрожденский, утирая с рукавов воображаемые пятна, — Но, собственно говоря, ничего не поменялось. С Зартом ты ведешь себя точно также.       — Неправда! — чуть ли не кричит Зейна, подпрыгивая на месте, и тут же сжимается, стоит только заметить на себе парочку любопытных взглядов, — Если бы не авария, наши бы дороги с Захаром разошлись и не пересеклись больше никогда.       — Интересное умозаключение, — все также без эмоций продолжает вести диалог Арт, поморщившись от найденного на столе пятна. Хренов педант, — Это было ваше общее решение?       — Мы не общались с похорон родителей, — парень тормозит, глаза останавливаются и фокусируются на поверхности лакированного стола, после чего он поднимает свой озадаченный взгляд прямиком на Зейну, — А Захар не рассказывал, да?       — Он про тебя мало, что рассказывал, — пожимает плечами Возрожденский, стараясь не думать ни о смерти родителей Плисецких, ни о том периоде их отношений, — Тем более мы расстались меньше чем через полгода.       — И после ты ничего о нем не слышал, — делает соответствующие выводы девушка, держа натянутую струной спину ровно.       — Нет, но хотел бы, чтобы ты мне рассказала и об аварии, и о потере памяти, и о том, как продвигается восстановление Зарта, — с нажимом произносит парень, устанавливая зрительный контакт и внимательно наблюдая за колеблющейся Зейной, — Зина.       — Я не знаю, как произошла и, что послужило той аварии, — начинает девушка, уводя взгляд к стаканчику кофе, — Но по официальным данным и словам очевидцев машина потеряла управление и вылетела в кювет на большой скорости. Водитель погиб сразу же, а вот Захару повезло — скорая успела довести до больницы, где его в реанимацию положили. Мне позвонили на следующий день. Я приехала. Страшно было за него. Врачи говорили, что состояние ухудшается. Что в кому впал. И больше ничего.       Зейна говорит с трудом, заикаясь, подрагивающим голосом рассказывает о том, что вспоминать не хочется вовсе. Те полгода, пока Зарт лежал в реанимации, стали для нее сущей пыткой и испытанием на прочность, ибо больничные палаты пугали, а в голове всплывало все больше моментов смерти родителей.       Скольких родственников они так похоронили? Сколько членов их семьи скончалось в реанимации?       Зейна боялась, что и Зарта заберут точно также. Боялась до ужаса, что останется совсем одна. Без никого.       А Арт слушал, но отказывался вникать и принимать это за действительность. Страшную, но правдивую действительность, эпицентром которой стал Зарт. Его Зарт.       Сердце сжимается, кровью обливается, и подумать страшно, что было бы, если не успели.       Они бы, наверное, с ума посходили. Без него-то.       — Боялись, что в вегетативное состояние перейдет, — продолжает рассказывать девушка и, чтобы чем-то занять свои руки, коротко подстриженными ногтями царапает поверхность стола, — Однако скоро все начало идти на улучшение, а спустя полгода он пришел в себя. Вот только память потерял. Очнулся пятнадцатилетним школьником, не понимающим, что происходит вокруг. Не помнил ни аварию, ни смерть родителей, ничего. Даже свой выпускной и весь одиннадцатый класс. Он восемь лет забыл, — Плисецкая тяжело сглатывает, а к горлу подступается комок. И слезы на глазах наворачиваются, а Арту смотреть тошно, потому что действительно плохо. Плохо от понимания того, что это все действительно произошло. А его рядом не было. Никого рядом не было, девушке приходилось самой проживать все эти моменты без чьей-либо помощи.       А помощь требовалась. Причем требовалась всем.       — Почему ты ничего не сказала? — спрашивает Возрожденский, поднимая опустошенный взгляд на Зейну, — Зина, почему ты умолчала об этом?       Девушка лишь бездумно качала головой, сама не находя ответы.       Боялась за брата?       Пыталась уберечь?       Под себя подстроить хотела?       Ни за одну из пролетающих в мгновенье мыслей не цепляется. А лишь продолжает мотать головой из стороны в сторону, стараясь не смотреть на Артура, что сейчас мало соображал об ее собственных чувствах, что она испытывала, когда Зарт лежал в больнице.       Он все еще считал ее виноватой. Не в аварии, а в том, что она никому не удосужилась даже написать, что уж тут говорить о телефонных звонках.       — Ты его к себе забрала? — девушка кивает, утирая покатившиеся слезы и жалобно шмыгая носом, — И что рассказывала? Как пыталась память вернуть?       — Фотографии показывала, видео, — отвечает Плисецкая, потихоньку успокаиваясь и приходя в себя. Истерики не было, но небольшой выпад из реальности и тот период нахлынули неожиданно, — Про школу и университет рассказывала.       — Он что-то вспомнил?       — Это был пустой год, — произносит Зейна, наконец, поднимая свой взгляд на парня, — Никаких сдвигов не было. Врачи говорили, что он может ничего и не вспомнить, но… Не знаю.       — Ты не обо всем ему говорила, да? — звучит, как приговор. Словно ее поймали с поличным и сейчас поведут на эшафот, на публичную казнь, — Ни обо мне, ни о «Князьях», да?       — О «Князьях» он знает, о тебе — нет.       — Спасибо, не составило труда сделать соответствующие выводы.       — Так сделай же их и сейчас, — шепчет Зейна, зло глядя прямо в глаза, — Ты был не нужен.       — Зато ты очень полезна, — кажется, что отвечает в никуда, после чего встает из-за стола и направляется к выходу, — Пошли, я тебя услышал.       Плисецкая молча поднимается и идет следом.       На улице погода переменилась: солнце больше не светит, да и ветер поднялся, что пришлось быстрее сесть в машину.       До дома Плисецких они доехали в полнейшей тишине и, как назло, останавливались практически на каждом из светофоров.       Время тянулось мучительно медленно, а находиться в компании друг друга было уже не в мочь.       Выходя из авто и вдохнув свежий воздух, Зейна наконец-то почувствовала облегчение, находясь в своем дворе. Однако оно продлилось недолго, ибо подходя к подъезду, девушка услышала, как захлопнулась дверь автомобиля. Обернувшись назад, она увидела Арта, что очень скоро ее нагнал.       — Ты куда? — испуганно пробормотала та, оглядывая недруга снизу вверх и сталкиваясь с совершенно спокойными и даже в каком-то смысле дружелюбными глазами.       — С тобой поднимусь. С Зартом поздороваюсь.