Я тебя не знаю

И погрязнув в нищете несчадно серых дней,

Мы не узнаем никогда, какого же это — полюбить и любить искренне.

***

      — С тобой поднимусь. С Зартом поздороваюсь.       Пару секунд на размышление, чтобы понять окончательно, чего же хочет этот пижон, что так бестактно отодвинул ее в сторону и пошел прямиком к входной двери.       Пару секунд на размышление хватает, чтобы получить микроинфаркт и превратиться в самого быстрого в мире атлета, чуть ли не подлетев к подъезду первой и встав перед незваным гостем, словно это хоть как-нибудь может помочь.       Артур знает, чего он хочет. И, на его несчастье, Зейна — девушка сообразительная и отнюдь не такая глупая, коей он предпочитает ее считать. Предвидеть невозможно, однако возможно понять и попытаться предотвратить неизбежное, что рано или поздно настанет.       — Пошел к черту, Возрожденский, — шепчет тихо, превозмогая страх, что мало-помалу оттесняет злобу на второй план, стоит только этому самому Возрожденскому сощурить взор и выпрямить спину.       Еще выше кажется. Выше, и оттого по телу ползут предательские мурашки, что уже к кончикам пальцев добрались. Иллюзия безопасности испарилась окончательно. Исчезла, растворилась, сломалась, сгорела, прямо как последняя надежда, что все еще теплилась в груди у Зейны, на то, что им удастся разобраться вдвоем. На то, что Арт все-таки не такой, коим кажется.       Такой. Такой, и в этом даже сомневаться не приходится. Если представится возможность — любая, вне зависимости от обстоятельств, времени и состояния, — Артур воткнет нож в спину, сбросит с обрыва и подставит во всех существующих смыслах.       Все Возрожденские такие. Что он, что его семейка, с которой Зейне посчастливилось ни разу в жизни не пересечься.       Возрожденские — лицемерные, двуличные сволочи, которые выбирают людей под стать себе: с высоким статусом, финансовым достатком и привилегиями, что достойны не каждому.       То, что Зарт умудрился ему понравиться, — ни что иное, как сбой в матрице, банальная удача или вселенский заговор.       Влюбился? Да не мог! Не его порода. Ему нельзя было, но он любил.       — Ты какая-то взбудораженная, — смотрит сверху вниз, ухмыляется и наверняка думает, как бы задеть, унизить или хотя бы просто ввести в ступор, — Что-то случилось?       — Зачем тебе понадобилось идти к Зарту? — сразу в лоб вопрошает девушка, готовая чуть ли не драться, лишь бы он не зашел в подъезд, — Мы договаривались на берегу, что я все рассказываю про Захара, а ты больше не лезешь в мою жизнь.       — Не волнуйся, с памятью у меня все в порядке, — звучит двояко, что он практически сразу же прикусывает себе язык, в надежде, что это пролетело мимо ее ушей.       — Тогда чего же нарушаешь обещание? — тут же вставляет Плисецкая, для убедительности и хоть какой-то защиты сложив руки на груди.       — Какое обещание?       — Не смей играть, Артур, — цедит сквозь зубы, но все еще продолжает держать дистанцию. Дистанцию лишь на словах, ибо стоят они чуть ли не впритык друг к другу, лицом к лицу.       — Давай-ка проясним, Зина, — начинает Арт, отходя на шаг назад, и то потому, что глаза в глаза и рядом с ней — отвратно, — Твоя жизнь и жизнь Зарта — не одно и то же.       А глаза у девушки округляются, а ровно стоять на ногах оказывается задачей практически непосильной, ибо Возрожденские пусть обещаний и данных клятв не нарушают, зато всегда и везде, в любом договоре и подписанной сделке находят лазейку. Здесь же отыскать промашку, ее промашку оказалось проще простого, потому что она и не думала вовсе. Не думала о том, что она, как человек, Артура совсем не интересует. Что ему нужен только Зарт, а за него слова замолвлено не было. Вот он и ухватился. Поэтому и согласился так быстро, потому что слишком быстро понял и оценил все риски.       Это была ее оплошность. Она сама загнала себя в угол.       — Или ты — паразит? — он по-новой, с силой, даже не спрашивая, вытаскивает ее в реальность. В самую гущу событий, словно репортер, ищущий сенсаций.       — Что? — сквозь пелену неразборчивых мыслей, еле слышно спрашивает Зейна. В глаза смотрит, но взгляд уводит слишком быстро. Страшно.       — Паразит, — проговаривает отчетливо, со вкусом, будто смакует это слово и внимательно следит за реакцией, — Прицепилась и только хуже делаешь, Зина. Чего добиваешься? Чтобы он в твоей квартире загнулся? Ты этого хочешь?       Не хочет. Однако цепляется за сказанное, резво анализирует и находит то, о чем он ненароком проговорился.       Язык быстрее мыслей.       Язык без костей.       И, в какой-то степени, к таким высокомерным нарциссам, как Возрожденские, что на постоянной основе весьма в горделивой и больше хвастовской форме ведают всем о собственной, счастливой жизни, это относится, как нельзя, кстати.       Рано или поздно их настигнет карма, а пока Зейна начнет.       — Вот именно, — произносит девушка, наступая на парня и заставляя того отходить к машине, — Это моя квартира. Моя квартира, что напрямую относится к моей жизни, в которую ты обещал больше не лезть. И от того, что там живет Зарт, условий нашего договора не меняют. Ты гость неприглашенный, соизволь уйти. Возрожденские же не нарушают обещаний, да?       Артур с минуту глядит в эту самоуверенность, что источали ее глаза, и довольно ухмыляется, будто бы прочитал ее полностью.       — Да, — соглашается он, смерив Плисецкую неоднозначным, скорее изучающим взглядом. В голосе звучит фальш. Фальш и презрение. Собственно, из этого он и состоит, — Однако открою секрет — наши обещания равносильны обману. Но ты ведь и сама это знаешь, да?       Зейна глупо хлопает глазами, пытаясь понять, что же этим пытался сказать ей Артур, что уже захлопнул за собой дверь своего дорогого авто.       — Еще увидимся, — улыбается парень из-за приоткрытого окна, в который раз за день, непонятно чем, заставив почувствовать девушку стыд, — Зейна.       Машина в скором времени выезжает со двора и очень быстро теряется в гуще городских событий и перепутанных улиц.       Плисецкая все еще в неведении.       Обещание равносильно обману?       Да. В их случае и случае Артура — да. Они могут пообещать, но выгода прячется в подробностях. Зацепиться за слово, чтобы потом с ног до головы перевернуть ситуацию и остаться правыми, при этом действительно нарушив все клятвы и обещания, данные в начале.       Возрожденские хитрые.       Возрожденские всегда добиваются своего.       Холодный августовский ветер отрезвляет, а мелкие капли дождя на асфальте быстро приводят в чувства.       Только Зейна хочет зайти в подъезд, как замечает в руках пачку овсяного печенья, что Арт купил специально для Зарта.       Недовольно поморщившись и уже в который раз наслав на Возрожденского все известные ей проклятия, с силой швыряет пачку в некое подобие мусорки возле скамейки. Из коробки, что служила баком для отходов, тут же с криком, подскочив, выбежала соседская кошка и скрылась в заросших кустах, до ужаса напугав Зейну.       Домофон пиликает, размагничивая входную дверь, и девушка забегает внутрь, спрятавшись за этим металлоломом, что весь и полностью покрылся ржавчиной. Даже следы рыжие на пальцах оставил.       Из квартиры бабы Глаши доносятся кошачьи то ли стоны, то ли вои, а после и крики невыносимой хозяйки этой жалкой однушки. Вся ее входная дверь исцарапана и измазана черти чем, однако больше внешнего вида волнует лишь запах, что с феноменальной скоростью ползет по всем этажам выше, но никак не на улицу. Как эта старуха сама не траванулась от своих изысканных блюд — непонятно, но чем дольше Зейна стоит на лестнице и вдыхает эти неведомые ароматы, от которых комок к горлу подступает, тем больше прожигает свои легкие, превращая их в кухонное сито.       Быстро поднимается на второй, а после на третий этаж, останавливаясь на полпути и только тут, когда до четвертого ее отделяет всего одна лестница с восемью ступеньками, спокойно выдыхает и настраивается на очередной молчаливый вечер вместе с братом, что предпочитает делать вид, что ни Зейны, ни той ситуации вовсе никогда не было.       Малоприятно, но выбирать не приходится.       Ключи бренчат, а брелок в виде сиамской, больше мультяшной кошки, что она купила в десятом классе на школьной ярмарке, уже весьма потрепанный временем, все продолжает звенеть своим колокольчиком на ошейнике.       Поворот в замочной скважине, Зейна входит в квартиру, тут же запирая за собой дверь.       На удивление внутри тепло: жар моментально обдает тело, что хочется открыть нараспашку окна, чтобы проветрить помещение. Запахи какой-то еды и облепихового чая витают на пороге невидимыми облаками, и девушка смотрит прямо в зеркало, в попытке разглядеть, что происходит на кухне.       Стоит только опустить взгляд чуть ниже трюмо, глаза тут же цепляются за чужую пару обуви, а после перебегают и на вторую. Не грязные, но заляпанные чем-то цветным.       Заразительный, очень раздражающий смех дополняет сию картину. Сопоставить факты и получить логическую цепочку, что ярко высветилась перед глазами, словно прожектором по белой простыни, не составляет труда.       Плисецкая быстро разувается и в два шага оказывается на кухне, буквально в полуметре от столешницы, и видит Зарта, стоящего возле плиты и что-то жарящего, и двух незваных гостей, что жили этажом выше.       Прямо над ними.       — Здравствуй, Зина, — улыбается во все тридцать два Аленка, вставая с места и приветствуя хозяйку квартиры крепкими объятиями. Терпкий запах каких-то конфетных духов, больше смахивающих на ириску или карамельку, окутывают с головой и начинают душить. Благо, девушка очень быстро отступает и присаживается на место.       — Привет, Зина, — уже без объятий, но все в такой же дружелюбной манере здоровается Саша, мазнув ладонью в сторону Зейны в виде приветствия.       — Привет, — Зарт же говорит, скорее, для видимости или просто следом за остальными. Тихо, еле слышно, да и особой теплоты не выражает.       — Привет, — отвечает тем же Плисецкая всем и сразу, но все еще продолжает недовольно оглядывать чересчур счастливую парочку, — Давно такой компанией сидите?       — Как ты ушла, — кидает парень, лопаткой перемешивая еду в сковородке. Фасоль, что ли?       — А-а-а, — многозначительно тянет Зейна, не зная, что сказать дальше. Не прогонять же эти дофаминовые бомбы из дому, — Все-таки допиваешь свой чай? — проговаривает невзначай, собираясь сдвинуться с места, пока не слышит в ответ:       — Это я принес, — неожиданно произносит Саша, взглядом указывая на довольно увесистую и цветастую коробку с ветвистыми завитками и нарисованными ягодами.       — Ты принес?       — Мы просто пересеклись с Захаром вчера на лестничной клетке, — за место парня отвечает Аленка, пальцами постукивая по столешнице, — А ему, оказывается, нравится облепиховый чай. Вот мы и притаранили. Ну, как мы. Сашка.       — Ага, — улыбается парень, глядя на свою девушку, — Считайте, подарок.

***

      Дверь за ним закрывается, а он с неким предвкушением спускается вниз по лестнице, оглядывая зеленые, подъездные стены.       Что-то местами осыпалось и потрескалось, где-то даже не хватает целых кусков, что виднеется неровная шпаклевка, однако парень уже намечает у себя в голове, к каким же изменениям можно прибегнуть. Содрать оставшуюся краску, по-новой отшпаклевать стены, мазнуть в пару слоев в белый и начать разрисовывать. Чем угодно и что угодно, но хотя бы просто для эстетического удовольствия.       Саша — фотограф, у которого в голове сотни, тысячи идей, для реализации которых не хватает простого толчка или банального вдохновения. Ну, и денег. По большей части денег, но он не парится по этому поводу. Счастье же не в них.       Уже представляет, какими же чудиками разрисует подъезд — или хотя бы их этаж, — Аленка. Черт знает, что происходит у нее в голове, но это что-то всегда красочное и максимально настоящее. Живое, яркое, как и она сама.       Тем и полюбил. За эмоции и чувства, что приносит. За тот огонь, что в Сашке одной улыбкой разжигает.       Сплошной пожар, а не девушка.       Прыгает по ступенькам в своих коричневых кедах, стараясь не размахивать выданной коробкой. Сам в домашнем, но и идти не на край света. Так, спуститься на четвертый, передать и снова оказаться в своей, пускай и съемной, зато уютной квартирке. Они уже обжились. Мебель всю передвинули, что-то поменяли, картины везде, где только можно, развесили.       «Соорудили свое гнездышко», — так, с улыбкой на лице и хохотом сказала ему Аленка. А он согласился. Правда, ведь.       Съехались.       Входная дверь у Плисецких черная, кожаная и, видно, что не особо-то и новая. Внизу, прямо под замочной скважиной, продырявлена даже.       Саша особо не задумывается над этим, а лишь, переложив коробку из левой руки в правую, нажимает на маленькую кнопку дверного звонка несколько раз. Поняв вскоре, что эта звонилка, вероятнее всего, сломана и результатов он никаких не добьется, если продолжит бездумно тыкать, стучит. Не настойчиво, но твердо.       Раз-два-три. Хозяева долго ждать себя не заставили, он слышит заветные повороты ключей: дверь распахивается, а перед ним предстает Зарт, что от удивления распахнул рот и продолжил, как вкопанный, стоять у порога.       — Привет. Я войду? — спрашивает разрешения Саша, после чего Зарт со словами: «Да-да, конечно», пропускает соседа внутрь, — Через порог не передают просто.       — А-а, — тянет Плисецкий, на автомате выставляя руки вперед и принимая коробку, — А, что это?       — Чайный набор, — пожимает плечами он, засовывая руки в карманы и оглядывая всю видимую ему часть квартиры. Попросторнее, чем у них, — Нам с Аленкой на новоселье подарили, мы забыли. Да и тем более в связи с недавней пробой… — вспоминает тот день, когда они решили заскочить в «Лукоморье» и попробовать что-то новенькое для себя, а по итогу прогадали и остались ни с чем, — В общем, ты же любишь облепиховый чай?       — Ну-у… Да.       — Вот, — улыбается парень, уже собираясь идти обратно к себе, на пятый этаж, — Это набор облепихового чая. Там, насколько помню, мед, ягоды сушеные, имбирь, корица и что-то еще. Все, что требуется.       — Спасибо, конечно, — благодарит Зарт, сталкиваясь со спиной Саши, что медленно двинулся прочь из соседской квартиры, однако очень вскоре остановился, стоило только услышать: — Но я не умею варить чай.       — А-ам, — сдавленно выдыхает Саша, развернувшись на сто восемьдесят и снова встретившись с Плисецким лицом к лицу, — Инструкция? — взглядом Зарт дает понять, что и выданная в упаковке инструкция жизнь ему не упростит, и будет легче просто закинуть подарочный набор на верхнюю полочку здоровенного, стоящего на пороге шкафа и поступить примеру Саши и Аленки — просто забыть про его существование на неопределенный срок.       — Ладно, — кивает Зарт, благодарно улыбаясь за столь неожиданный, но действительно приятный сюрприз, — Думаю, разберусь, — хотя сам прекрасно понимает, что ни черта не разберется и не поймет.       — Да, давай вместе, — машет рукой парень, залетая в квартиру окончательно и на ходу снимая с себя кеды, — Не соседи, что ли?       — Ну, да, — усмехается Плисецкий, шагая в сторону кухни, — Чай? Кофе?       — Воду.       Присев за столешницу, Саша мельком пробежался по кухне, что, на удивление, по планировке и площади была чуть ли не в два раза меньше их, где уместиться могло человек семь-восемь. Здесь же от силы помещалось двое, и то наверняка, пришлось бы боком обходить или прижаться к плите, чтобы впустить или выпустить другого.       Зато гостиная широкая. Широкая, да вот только всей этой свободы Зарт практически не видит, ибо добрую половину зала занимает неудобный диван, который, из-за сломанного механизма, теперь не складывается, а лежит единым, двухметровым пластом посреди комнаты.       Не разгуляешься, но с его лежачим образом жизни это не так заметно.       Из всего однообразия и максимально скучного, по мнению Саши, интерьера, выделяются настенные часы в виде совы, что тикают безостановочно, и чехол из-под гитары.       Гитара заинтересовала больше.       — Играешь? — спрашивает Саша, принимая в руки стакан воды, и, делая небольшой глоток, все еще неотрывно смотрит на музыкальный инструмент, спрятанный под толстым, кожаным футляром.       — А? — оборачивается на вопрос и, проследив за чужим взглядом, тут же отвечает: — Типа того. Ты тоже?       — Не скажу, что играю. Скорее так, бренчу.       — Музыка есть музыка.       — Тоже верно, — соглашается парень, наблюдая за Плисецким, что аккуратно распаковывал чайный набор, выуживая все пакетики с содержимым, — Давай-ка, инструкцию глянем.       Саша быстро вытаскивает бумажный, тонкий блокнот, что сначала показался рекламной брошюрой, и, открыв его, пробегает глазами по этапам и записям.       Зарт же в это время активно вспоминал, в какой же из полочек хранится ни разу неиспользованный ими заварник.       Повозиться пришлось минут пятнадцать, если не больше, пока они оба не поняли, как будет правильнее залить кипяток и добавить все ингредиенты.       — Так, — Саша перескакивает от инструкции к получившемуся, правда еще не до конца, но результату и гордо выносит вердикт: — Вроде, все.       — Точно? — переспрашивает Зарт, заглядывая в заварник и вдыхая, на удивление, действительно приятные ароматы, — Мед добавили, гвоздику добавили…       — Ну, да, — кивает тот, откладывая бумажки в сторону и, подойдя к плите, хватает вскипевший чайник и встает впритык к столешнице, — Заливаем.       По всей кухне тут же разносится запах терпкой облепихи, что своими парами обволакивает не только все пространство вокруг, но и уходит вглубь квартиры. В гостиную плывет под потолком, через щели проникает в спальню и ванную, выходит на улицу сквозь оконные рамы, в стены впитывается, и от этого становится хорошо. Очень хорошо.       Зарт вдыхает с неким облегчением, что улыбка на лице сама расползается, и не то, чтобы сильно хочется пить. Хочется… просто хочется.       Плисецкий блаженно стоит подле заварника, будто бы сквозь пелену наблюдая за тем, как растворяется мед, как сушеные ягоды набирают объем, как вода приобретает характерный цвет.       Но чего только стоит этот запах. Запах, в котором он искупаться готов, лишь бы на всю оставшуюся жизнь только его ощущать.       Смахивает на диагноз. Он в целом и сам на диагноз смахивает, но как же сейчас плевать. И всегда было. На всех. Кроме чая. Чая и его.       — Кхм, — Саша непроизвольно морщится и, кашлянув, присаживается на место, отодвигая заварник подальше от себя, — Вот и готово.       — Спасибо, — улыбается Зарт, накрывая его стеклянной крышкой и средним пальцем проведя по чайному носику, — Не нравится?       — Не любитель, — хмыкает парень, неоднозначно пожав плечами, — Но на вкус и цвет товарищей нет, как говорится.       — Точно, — практически неслышно, про себя проговаривает Плисецкий, поясницей облокотившись о плиту и о чем-то редко задумавшись.       Взгляд как-то сам по себе цепляется за стоящий на столешнице календарь и выделенную красным квадратиком дату.       Двадцать второе августа. Пятница.       Зарт вспоминает, что последняя метку двигала Зейна. Вчера утром, когда он благополучно «спал», а она в полнейшей тишине и одиночестве на кухне сидела и жевала бутерброды.       Он по-новой подходит к столешнице и, двумя пальцами прихватив потрепанный календарь, передвигает дату на двадцать третье. Субботу.       Субботу?       — Погоди, — тормозит парень на секунду, вглядываясь в эту разрисованную неведомыми зверями картонку, — Вы разве не идете сегодня в цирк?       — Идем, — согласно кивает Саша и, уже не зная, куда деть свои руки, на автомате пальцами поглаживает ключицы и воротник футболки. Он обычно всегда носит с собой фотоаппарат, чей ремешок постоянно перепроверяет у себя на шее, однако сегодня, в надежде на быстрый подарок и скорое возвращение домой, оставил его на комоде.       А так непривычно вдруг стало. Без фотоаппарата. Будто, чего-то не хватает.       Или так лишь кажется?       — В восемь вечера, — добавляет тот, пальцами начиная постукивать по гладкой, но все же мутной поверхности.       — Ясно, — произносит Плисецкий и, развернувшись к плите, потянулся к верхним полкам, — А как…       Не то, чтобы диалог не пошел, скорее им просто не о чем было поговорить.       Зарт не знал Сашу, да и другом своим не считал, чтобы вот так свободно болтать на разные темы.       Саша же был больше слушателем, нежели чем рассказчиком. Он не умел говорить о себе. Банально не хотелось. Тем более, с Захаром они чужие друг другу люди.       На то соседями и зовутся. Просто живут рядом. Не более.       Не более.

***

      — Потом Аленка пришла, — договаривает Саша, мысленно радуясь тому, что сидит не один в такой заунывной компании и максимально печальной и блеклой квартире.       Они, словно чужие, здесь. Яркие пятна на белом холсте, что никак в антураж не вписываются. Где-то в глубине души таилось чувство того, что Зарт не такой депрессивный, коим кажется. Что человека всего лишь нужно разговорить, чтобы началось что-то интересное. Однако это ненавязчивое чувство быстро пропадало, стоило лишь взглянуть на вечно озлобленную на весь мир Зейну, что, казалось, недолюбливала всех и каждого.       С этой семейкой явно что-то не так, но Саша предпочитал просто не лезть в чужую жизнь, а Аленка банально этого не замечала.       У них-то ведь все хорошо. Чего за остальных переживать?       — Ну, мы пойдем, — тараторит девушка и, схватив парня за запястье, тащит его к порогу.       — Да-да, — кивает Саша, в одно движение запрыгнув в свои кеды, — Собираться пора. Пока.       — Пока-пока! — бросает уже с лестничной площадки Аленка.       Парень хлопает по включателю, дверь за гостями закрывается под сильным напором и собственной тяжестью.       В квартире снова становится тихо.       Тихо и темно.       Зейна еще с пару секунд смотрит на входную дверь, слушая, как студенты, поднимаясь на свой этаж, что-то активно обсуждают и смеются.       Раздражают. Эти улыбашки всегда раздражали и раздражать продолжают. Какая бы погода не стояла за окном, сколько бы несчастий в их жизни не произошло, всегда, всегда, мать вашу, улыбаются и хохочут.       Как?       Девушка фыркает что-то мало смахивающее на полноценное ругательство себе под нос и переводит взгляд на брата, что все это время стоял и будто бы смотрел сквозь нее. Делал вид, что перед ним никого нет.       Лишь когда глаза в глаза, когда зрачками уже пересеклись, Зарт читать начал. Считывать и анализировать.       Зачем спрашивать, когда можно просто увидеть, понять и промолчать?       Вот и он молчит, но от этого напряжения меньше не становится. Оно лишь распространяться начинает, корнями в душу прорастает и душит. Вдохнуть не дает, смешивается вместе с фальшью и превращается в единый комок несчастной заразы, от которой уже никогда не избавиться.       Там даже проблесков чего-то чистого не видно.       Там сплошная тьма, в которой погрязли оба.       Неужели теперь света не увидят? Неужели навсегда застряли в этом мраке?       Или есть надежда и шанс выбраться?       Хочется верить, однако верится с трудом.