Я тебя не знаю

***

      «Привет, перенесем сегодняшнюю встречу?»       Зарт неуверенно хмыкает себе под нос, останавливаясь возле стиральной машины, и спустя пару секунд, вместо того чтобы отправить сообщение в чат, оставляет его висеть в поле ввода.       Нет, что-то он погорячился, когда настолько быстро согласился на неожиданно подвернувшийся на его душу концерт, где он даже выступать не будет, а лишь примет на себя роль зрителя и слушателя чужого творчества. Ему нравится творчество, но и к Артуру симпатия с каждым днем все крепче становится, а выбирать и решать в пользу чего-то одного он банально не умеет. Вернее, умеет, только зачастую это оборачивается против него самого со всеми вытекающими.       Он вроде-как с начала недели этой встречи ждал, а тут так быстро отказывается от этого, лишь бы сгонять да поорать в занюханном кабаке под песни неизвестной ему группы?       В голове складывается вполне себе адекватная цепочка событий и действий, появляются картинки рационально принятых решений, но вопреки своей логике, что буквально кричала: «Не иди!», все же клацает по экрану и отправляет напечатанное сообщение в чат. Так быстро парень телефон еще никогда не блокировал. Так быстро парень еще не отскакивал и не жалел обо всем на свете.       В какой-то момент подумалось, что лучше б он вообще не встречал ни «Князей», ни Артура, а сидел себе спокойненько дома, в этой одинокой, сжатой всеми стенами квартире, попивал облепиховый чай да уныло посматривал в окно, скучая по неведомому ему прошлому. Вполне себе ничего, учитывая, что до встречи с ними он так и делал, периодически отдаваясь какой-то ностальгической грусти и апатии, разве что без облепихового чая, а с кружкой кофе и тарелочкой курабье.       Сейчас же все эти новшества пугали и отталкивали, пускай и не менее интриговали и притягивали. Словно магниты, что постоянно меняют свои полюса: в один день хочется накинуться на всех разом и расцеловать, в другой — вовсе забыть обо всех на свете и закрыться в кладовой с лопнувшей лампочкой.       Такие резкие перемены в жизни пугали. У Захара после амнезии просто обнулился счетчик, и он будто по-новой стал существовать. Сейчас же последовали отголоски прошлого. Такого гнетущего, максимально печального прошлого, что пыталось выдать себя за веселую реальность, счастливое настоящее и благое будущее одновременно. Но ведь он знает, что еще лет пять назад, почти пять лет назад, судя по календарю, когда группа распалась окончательно, все те люди, что когда-то имели для него значение и играли хоть какую-то роль, либо все разом отвернулись, либо он ушел от них сам.       Проблемы начались зимой, холодным, мрачным февралем, когда Плисецкие потеряли родителей. Зине только исполнилось восемнадцать лет, а Захар должен был перейти рубеж двадцати. Студенты. Совсем еще дети, что без семьи и родительского тепла не умеют жить. ДТП. То было страшное ДТП в феврале, так непохожем на другие месяцы. Буран, вьюга, мороз — трассы закрывали ежедневно, в городе находиться было просто невозможно, а выезжая за его пределы, воцарялся хаос, что природа творила самолично, в попытке забрать чужую жизнь. То была не зима, то было выживание, где с дорог сносило даже фуры, а помочь было некому, ибо слишком опасно, слишком страшно и больно.       Их родители угодили в автокатастрофу в тихом, таком неоживленном месте, что представить более страшной участи невозможно. Их отец был первоклассным водителем, но даже такие профи дают осечки. Развернувшаяся в городе метель превратилась в снежную бойню: лобовые стекла застилал липкий, практически мокрый снег, что корочкой облеплял всю машину. Свет фар не помогал, а снижая скорость, становилось только хуже.       Они решили остановиться и переждать. Остановиться получилось. Попасть на тот свет — тоже. В них влетела такая же легковушка, потерявшаяся в погоде. Машина перевернулась, врезалась в многоэтажку. Спасти никого не удалось. Скорая не успела. Плисецкие потеряли родителей тем роковым, холодным вечером.       Похороны прошли спустя пару дней. Место на кладбище, что было куплено за пару месяцев до смерти, словно они знали, что до этой участи осталось недолго, — перестало пустовать. Два одинаковых гроба и общий памятник. Все. Закончилось их долго и счастливо. Как в сказках: «И умрем мы в один день». Смешно. Тогда смешно не было. Тогда было страшно.       Захар никогда ничего не боялся. Так думала сама Зина, видя в старшем брате сплошной больной идеал, но и опору и якорь. Пускай она недолюбливала его, в попытке угнаться за успехом и постоянно спотыкаясь, но мальчик был ее стержнем. Единственным островом, где царили спокойствие и стабильность. Он всегда был первым, шел впереди, обгоняя и даже не замечая чужих неудач, но продолжал оставаться ее братом. Это неощутимая, неосязаемая связь, что держала их рядом.       Захар бы не смог без Зины. Зина не смогла бы без Захара.       Но что-то поломалось. Сгинуло окончательно после смерти родителей.       Зарт испугался. Зейна закрылась еще больше.       Все по наследству перешло к детям, родственники претендовать ни на что не стали, наоборот — пытались помочь. И пока любимая тетя, сестра мамы, утопала в горе, взяв под свое крыло Зину, Захар ушел. Тихо, неслышно, даже не попрощавшись.       Он уходил долго, отдаляясь все больше и больше.       Единственный раз, когда брат с сестрой пересеклись друг с другом и поговорили, был после похорон в их отчем, некогда родном доме. Они пришли туда, чтобы забрать свои вещи. Никто находиться там более не смог. Все осталось на своих местах, разве только свет, воду и тепло перекрыли.       Дети забрали со своих спален нужные вещи, попрощались с родителями, попрощались с домом, попрощались друг с другом и ушли.       Они перестали поддерживать общение, не пытались выйти на связь, предпочтя забыть.       Но все оставляет в жизни свой след. Смерть стала отпечатком их детской радости, что познать уже не удастся никогда, а останется лишь доживать, все грезя слабыми надеждами и утопая в этой апатичной, слезной ностальгии.       Зина страдала. Захар страдал.       Отношения в группе накалились до предела, и пока парни пытались помочь близкому другу, тот лишь отталкивал, при постоянстве срываясь. Крики, скандалы, конфликты отныне стали неотъемлемой частью их творчества. Работать как раньше не получалось: песни не шли, музыка больше не горела, а участники в группе остыли. Остыли к самому искусству, но все больше разгорались из-за Захара, что изменился до неузнаваемости. Парень перестал светиться, они не видели в нем того веселого, озорного зайчика, что в любой момент мог подбодрить и поддержать, настроить и выслушать.       Все разговоры заканчивались криками, а когда было решено всей группой сходить к психотерапевту, не откладывая проблемы в долгий ящик, пока они окончательно не увязли в этом безумии, Зарт пропал. Просто исчез.       Он никак не оправдывался, когда вновь заявился на пороге их студии, не пытался поговорить или кого-то послушать. Захар был погружен лишь в себя самого, и это молчание было хуже любых криков и ссор.       Яра не выдержал. Дубомир решил уйти, пока не стало слишком поздно. Группа была на грани распада, но держалась лишь благодаря Херли и Клавдию, что до последнего надеялись спасти то, что так долго и трепетно выстраивали годами. Это было их творчество, что умирало на глазах, а катализатором стали они. Семья, что перестала друг друга слышать.       Все завершилось в сентябре. Конец пришел вместе с осенью, пронеся весь конфликт на своих плечах больше чем полгода.       Смерть родителей, уход Яры, распад группы.       Парни не знают когда, но уверены лишь в одном, что в этом промежутке, где-то летом, когда Захар был особенно подавлен, было и расставание с Артуром. То ли Зарт устал, то ли Арт просто недостаточно сильно держал, но они разошлись. Причины никто не разглашал, да и не до этого было. В какой-то момент стало уже все равно.       Это был конец. Зарт в один год потерял то, что было его основой. То, что сохраняло в нем его личность. Все. Не стало больше Захара.       Никого больше не стало.       Выйдя из ванной и остановившись подле комода, Захар неуверенно водил телефоном из стороны в сторону, удерживая его лишь за угол двумя кончиками пальцев, что тот вот-вот намеревался соскользнуть и шлепнуться на твердый ламинат. Потупив взор и быстро сменив местоположение в пару метров — от комода к столешнице, — парень запрыгнул на стул, мельком глянув на экран телефона, где тут же выползло уведомление о новом сообщении.       Поборов себя и кое-как настроившись на позитивный лад, Зарт в пару свайпов выходит на главный экран, а после и в их общий с Артуром чат в вотсе. Впрочем, запал очень скоро пропадает, поскольку сообщение, что он отправил с минут пять назад, оказалось не то чтобы непрочитанным, его вообще там не оказалось. По крайней мере, для Артура.       Галочка горела лишь одна, однако второй привычной и залитого синего цвета выявлено не было. Парень попробовал было еще раз, даже кинул пару точек в общий чат князей, но, судя по всему, Возрожденский либо отключил свой телефон, либо просто был в дороге без связи. Причин уйма, с учетом его места работы и бесконечно забитым графиком, от которого у Плисецкого нос воротит и нормально не воспринимается.       Захар быстро стирает отправленные сообщения, предпринимая последнюю попытку — звонок, который также не дает никаких результатов, заставляя просто сидеть и мирно ждать подходящего времени и такой необходимой сейчас связи.       Короткое «привет», впрочем, в чат уходит одномоментно, и Зарт, решив забить и отдаться потоку, блокирует телефон, бессмысленно слоняясь по квартире.       Артур рано или поздно где-нибудь да словит этот ебучий четыре джи или еще более навороченную хрень, увидит сообщение от него и наверняка решится позвонить, ну или хотя бы ответить таким же дружелюбным «привет».       Надежда есть, и очень большая, раз уж он так неравнодушно дышит в сторону Захара, что, кажется, уже и не против ответить взаимностью. Тут, разве что только дурак не поймет, что Возрожденский к парнишке что-то чувствует, а с учетом их общего прошлого и вероятных отношений, о которых сейчас думается лишь в положительном ключе, Зарт убеждается в этом все сильнее.       Предложи ему Артур начать все заново, он бы, наверное, согласился. Но раз все разворачивается настолько хорошо, что же послужило их расставанию в прошлом? Это больше всего и волнует. Не могло быть все идеально. Ни у кого не бывает все идеально. У них тем более. Но хочется верить в лучшее. Хочется.       Бездумно промотавшись от гостиной до туалета, от туалета к кухне, от кухни до гостиной — Зарт более чем уверен, что намотал за эти пару-тройку часов километров двести, ато и больше, — периодически беря в руки гитару, заучивая новые аккорды, что ему показал Глеб, и, наконец-то, дождавшись, когда эти настенные часы в виде лупоглазой совы изрекут долгожданное «у-у» и покажут стрелками шесть вечера, принялся собираться.       Получив короткую эсэмэску от Клавдия, что они уже выехали за ним, Захар быстро натянул на себя темно-синие джинсы, белую майку в обтяг и купленную недавно бордовую кожанку, за которою с Зиной пришлось чуть ли не драться, настолько девушке не понравился фасон выбранной вещицы. Но Зарт — мастер переговоров, а еще искусный обольститель и просто придурошный брат, который пригрозил закатить истерику на весь торговый центр, если к его гардеробу не отойдет эта кожанка. По итогам нелепого консилиума из двух человек Зарт одержал победу и с гордым видом, с задранной вверх головой покинул бутик с пакетом, полным вещей, и такой полюбившейся кожанкой. Да, пришлось пообещать взять на себя роль кухарки, уборщицы и прачки на добрые два месяца, лишить себя карманных денег — как бы глупо это ни звучало в его-то двадцать пять, — и дать честное пионерское, что более он такой херни творить не станет.       «Всяко лучше, чем без кожанки», — мысленно порешал про себя Зарт, пожимая сестренке ладонь.       Наверное, будь у Зейны под рукой листочек с ручкой, составила бы договор да повела к нотариусу. Для надежности, так сказать.       Глядя на свое отражение, Зарт довольно хмыкает, опуская руки в карманы и поворачиваясь спиной. Вроде со всех сторон смотрится прилично, можно даже сказать, привлекательно. Все же генофонд у Плисецких сильный, дети до боли красивыми получились.       Парень быстро делает пару снимков, еще разок заходит в чат с Артуром, с досадой обнаружив, что на связь тот еще не вышел, и только принимается за обувь, как во входную дверь начинают стучать.       Зейна. Только она настолько мягко и в то же время твердо костяшками двух пальцев в одном и том же месте пытается дырку выбить уже на протяжении года, что он тут живет.       — Привет, — улыбается девушка, а Зарт подхватывает за лямки ее сумку и небольшой пакет с продуктами, — Как дела?       — Нормально, — кивает тот, поставив сумку на трюмо и мигом ускользнув на кухню, — Как на работе? — классический диалог, что уже приелся, но больно шаблон хороший.       — Что-то новенькое на работе, — с энтузиазмом отвечает Зейна, не сразу замечая брата в уличной, чуть ли не парадной одежде, — Начальство наконец-то разглядело во мне потенциал — в командировку посылают недельную.       — Неужели?       — Ага, а еще в скором времени собираются переводить и назначить территориальным менеджером. Компания начала открывать свои филиалы, и я приму в этом непосредственное участие. Вот Тине завидно станет, ха! — девушка довольно проворачивается на носках, уже потянувшись за упаковкой молока, как вдруг резко останавливается, озадаченным взглядом осматривая брата.       — Молодец, — спокойно и с улыбкой проговаривает Захар, захлопывая дверцу холодильника и уже собираясь обнять Зейну, — Карьерный рост, да?       — Куда-то уходишь? — спрашивает та, поясницей облокачиваясь о столешницу и, дабы выглядеть более грозно в его глазах, складывает руки на груди, — Весь в новеньком, как на парад, — захотелось добавить «голубых», но девушка сдержалась, — Гулять?       — На концерт, — тихо отвечает парень, спиной прислонившись к холодильнику, — Яра с парнями пригласил, хочу пойти.       — Яра? — удивленно кидает Зейна, на секунду притормозив и захлопав глазами.       — Яра — это барабанщик из моей…       — Я знаю, кто такой Ярослав, — обрывает Зина, на секунду призадумавшись, — Снова общаетесь?       — Типа того, — пожимает плечами, мельком взглянув на сестру, — Ты знала, что группа распалась? — обещала ведь говорить правду, пусть отвечает.       — Нет, — покачивает головой та, облизав пересохшие губы, — Вернее… Мы ведь перестали с тобой видеться после похорон, так что я особо ничего не слышала ни о тебе, ни о парнях. Поняла, что распались, когда мои одногруппники заговорили, что все ваши концерты в университете отменили. Тебя я практически не видела, да и Клавдий с Херли лишь вдвоем ходили. Сделать соответствующие выводы не составило особого труда.       — М-да, — выдыхает Зарт, а сожаление и тоска по-новой накрывают. Все еще ощущает вину за это, пускай и старается избавиться от таких гнетущих разум мыслей.       — Но все хорошо, что хорошо кончается, — улыбается девушка, однако тут же настороженно добавляет: — Вы, кстати, где будете?       — В «Сатире».       — В сатире. В сатире, в сатире, в сатире, — настойчиво повторяет она с несколько раз, — Это та, что по Лермонтова? По-моему, да… — одобрительно кивает себе Зейна, провожая брата до порога, что уже успел нацепить кроссовки и, ухватив с трюмо ключи, всунуть их в карман своих джинсов, — Что случится — звони. Я приеду, — убеждает Зина, наблюдая за Зартом.       — Конечно, — улыбается он, благодарно кивнув головой и отворив входную дверь, — Я на связи, но, скорее всего, буду поздно.       — Хорошо провести время, — кричит девушка уже куда-то вниз, лишь слыша громкие прыжки и отдаленное, чуть ли не со второго этажа, «Спасибо!».       Захар, словно антилопа или подобное прыгучее животное, быстро преодолевает несколько лестничных пролетов, затормозив, разве что возле дверей ненавистной тети Глаши. Там он становится тише воды, ниже травы, осторожно обходя эту пару квадратов на цыпочках, а уже после воодушевленно вылетая из подъезда.       Накрутить себя получилось, впрочем, так же скоро удалось найти и плюсы в походе на фееричный концерт. Он продолжает любить музыку и, наверняка, завидев сцену, инструменты, живой вокал, эта любовь проявится снова.       Выйдя на улицу, возле подъезда обнаруживает машину Яры и резво залезает внутрь. Автомобиль выезжает за пределы двора, а парни параллельно разговаривают, да настраивают на позитивный лад Дубомира, что, казалось, немного переживал и нервно стучал по баранке пальцами.       — Не твой первый, не твой последний концерт, — похлопывает по плечу Херли, когда все выбираются из припаркованной машины возле ночного клуба «Сатира», — Справишься. Мы-то знаем, на что ты способен.       — Ага, — вяло улыбается парень, проводя остальных мимо охраны прямиком за кулисы, где уже слышалась возня и разговоры, отдаленно напоминающие жужжание.       — Яра, зайчик, привет.       — Привет. Где близнецы?       — Подскачут через десять минут, за сигаретами вышли.       — А-а. Ребята, знакомьтесь — Кирилл и Вера. Вокалист и скрипачка. Сейчас еще Рома с Родей подойдут, — оглашает имена Дубомир, а сам же принимается за настройку своих барабанов, что, по всей видимости, завезли сюда заранее.       — Привет, — машет рукой Глеб, дружелюбно улыбаясь новым знакомым, что смерили ребят такими же теплыми улыбками, но к разговору с ними, очевидно, готовы не были.       Клавдий отмолчался, лишь пригляделся, да мысленно для себя решил, что на мутных типов из нуар-комиксов или какой-нибудь стремной подворотни они не смахивают, и на этом успокоился.       Херли ограничился парочкой дежурных фраз — его мало чем интересовали певец и скрипачка, больше было любопытно поглазеть да поболтать с обладателем его инструмента — гитары.       Зарт же тихонько стоял в сторонке, наблюдая за всем за чужими спинами, как бы окружая безопасным щитом. Он видел и понимал, что новые для него люди, что вроде как и выглядят вполне себе хорошими, излучающими позитив и искренность, вовсе не страшны и угрозы никакой не несут. Даже наоборот — могут стать друзьями и научить чему-то новому или хорошо забытому старому. Например, игре на гитаре, как в его случае. Ограничиваться одним преподавателем не стоит, а зная Херли — опытного гитариста, — и имея в запасе еще двух, наделенных многолетним стажем и игрой, возможно, удастся вспомнить и обрести давно потерянные навыки в разы быстрее.       Он очень хочет заново научиться играть на гитаре. Он готов часы на это тратить, ему просто нужна гарантия и уверенность, что все будет хорошо.       Постояв за сценой еще с пару минут, парни, оставив Дубомира со своей группой, втроем двинулись в зал, где уже потихоньку начал скапливаться народ. По большей части то были студенты или молодые люди, уставшие после муторной рабочей недели и решившие расслабиться, опрокинуть пару-тройку шотов и подцепить кого-нибудь такого же уставшего и свободного, как и они сами, на одну ночь.       Возле барной стойки топтались какие-то симпатичные девицы, то и дело, кидая взгляды по разным сторонам, в поисках богатенького или хотя бы просто симпатичного пижона, что сможет скрасить их серый вечер. Возле стен, где располагались столики с диванами, уже начали занимать места, заказывать напитки, еду и активно знакомиться. Где-то задымился кальян, кто-то уволок кого-то наверх, прямиком к VIP-комнатам. Вокруг все пестрящее, блестящее, настолько сильно бросающееся в глаза, что рябить начинает.       Молоденькая брюнетка уже попытала удачу познакомиться с Захаром, но парень, испугавшись такой настойчивости и резкости, быстренько слинял на противоположную сторону, потеряв из виду Херли с Клавдием.       Концерт, на который он ехал с таким воодушевлением, стал мигом терять свои краски и растворяться в отвратной, цифровой музыке, которую ставил диджей. Вечер начался, а Зарт все не находил себе места, не понимая, что ему делать. Атмосфера, окружение, все что виделось, словно кричало уходить оттуда немедленно. Он был не в своей тарелке, ему хотелось спрятаться, убежать и просто побыть одному. Вокруг незнакомые лица, светодиоды, сменяющие цвета ежесекундно, смешанный запах одеколонов, духов и пота, и ни одной опоры.       В один момент начинает захлестывать паника, Зарту кажется, что клуб в миг стал сужаться, а люди давить на него. Дышалось через раз, сердце застучало в бешеном темпе, в ушах зазвенело, а перед глазами встала пелена. И когда казалось, что это конец, что он потеряется и останется здесь навсегда, из омута вытягивают и волокут в непонятном направлении. Сначала темно, а после холодно.       В лицо бьет порывами свежего воздуха, Захар облокачивается о кирпичную стену и жадно вдыхает, пытаясь сфокусировать взгляд.       — Давненько я твоих паничек не видел, — проговаривают где-то напротив и, кажется, затягиваются.       Зарт поднимает удивленный взгляд, немного успокоившись и придя в себя, замечает перед собой Дубомира, что закурил сигарету и смотрел куда-то в сторону дороги.       — Ты как? — обеспокоенно спрашивает Яра, хоть виду старается и не подавать.       — Нормально, — отмахивается Плисецкий, — Терпимо. Спасибо.       — Пожалуйста, — бросает тот, затягиваясь снова, — Неуютно?       — Вообще. Уйти хочу, — отрезает Зарт, выпрямляясь и облокачиваясь о стену вновь, — Душно, ярко, шумно. Людей куча, гула куча, я один, Клаву с Глебом потерял.       — Они возле барной стойки, — отвечают напротив, — Постоянно вдвоем.       — Вдвоем, — повторяет парень, и отчего-то становится тошно, — Я здесь лишний, — сталкивается с вопросительным взглядом и продолжает: — Ты со своей новой группой, Глеб вместе с Клавдием, и я болтаюсь где-то позади.       — Хм, — Яра многозначительно хмыкает и продолжает молчать.       Наступает неловкая пауза, и никто не решается прервать эту тишину. Не то, чтобы они сильно поладили и сдружились. В отличие от Херли и Клавдия, с которым у Зарта сразу сложились весьма себе позитивные взаимоотношения, то с барабанщиком была проблема. Дубомир с порога дал понять, что Захару он не доверяет и относиться будет весьма настороженно и предвзято.       Да, то было лишь первое, оценочное суждение, поскольку глубоко никто не копал, да особо в прошлом и тех совершенных ошибках разбираться не хотел. По крайней мере, не сейчас, когда ситуация уже давно изжила себя и оставила лишь воспоминания, неприятно бьющие по самолюбию.       Сейчас все обстояло иначе, не как в первый день, когда князья снова встретились, а чуть получше. Язвить Яра стал в разы меньше, да и холодных, острых взглядов он теперь не кидает. Вообще старается Зарта никак не задевать и не трогать. Банально абстрагировался, просто наблюдая со стороны и периодически вставляя свои комментарии. Все еще переосмысляет и пытается хоть какую-то логику словить.       — Яра, — тихо окликают, а он все продолжает смотреть, как тлеет сигарета.       — М? — отзывается тот, выбрасывая окурок на асфальт и притаптывая мыском ботинок.       — Почему ты ушел из группы?       Захар обещал себе, что не будет цепляться и корить за прошлое. Обещал, что больше не захочет ничего узнавать, но без этих кусочков собраться воедино не получается. Банально не получается. Да, он стал другим. Да, вернуть былое не получится, но он заслуживает знать, что тогда происходило в его жизни.       Дубомир молчит, смотрит в никуда, прикусывает нижнюю губу и выдыхает. Так печально и удрученно, что сердце болеть начинает.       — С тобой стало невыносимо находиться, — наконец, отвечает парень, глядя прямо в глаза собеседнику. Захар недовольно хмурится, но не перебивает, — После смерти твоих родителей ты превратился… в чу-довище? — неуверенно проговаривает барабанщик, после чего сам себе же и кивает, как бы в подтверждение сказанного, — Мы хотели помочь. Мы пытались тебе помочь, но ты не принимал эту помощь. Вся наша поддержка по итогу заканчивалась твоими криками, обвинениями и угрозами. Не очень-то приятно, знаешь ли. Потом ты пропал, потом снова вернулся, но стал таким тихим и отчужденным, что твоего присутствия практически никто не замечал. Еще и Артур, — цокает тот, вспоминая того, кого вспоминать вовсе не хочется. А Захар заметно оживляется, тут же удивленно произнося:       — Артур?       — Артур, — цедит Дубомир, — Любовник твой, — от слова «любовник» начинает тошнить, но он пропускает это мимо себя.       — Он при чем здесь?       — А, так ты его знаешь. Давно узнали друг о друге?       — Относительно недавно, — бурчит Плисецкий, стараясь сжаться и стать, как можно, незаметнее, — Он тебе не нравится?       — Он никому не нравится, — усмехается тот, передергивая плечами, — С него все это и пошло.       — Как это?       — Не знаю, как, когда и где, но этот пижон так настойчиво и всесильно тебя оберегал от всех бед, проблем и напастей, что для тебя мы стали врагами. Ты заявлялся на репетиции уже злой, уходил еще злее, практически не разговаривал с нами и постоянно вставлял в диалоги Ренессанса и его слова, чуть ли не восхваляя его до идола, а нас выставляя полнейшими идиотами и последними кретинами, что жизнь тебе испортили.       Гневный монолог прошелся ножом по сердцу, что за эти пятнадцать секунд всего пару ударов пропустило и заглохло. И тут все резко встало на свои места. И тут Зарт понял, что же послужило их распаду и расходу. В один год на него обрушилось слишком много проблем: смерть и похороны родителей, отдаление от Зейны, отношения с Артуром. Все наложилось друг на друга и этим лишь усугубило ситуацию.       Зарт больше не справлялся.       Зарту никто не мог помочь.       — И ты ушел, — тихо договаривает парень, не глядя на собеседника. Впрочем, тот тоже не спешит одарить товарища взглядом, лишь озадаченно смотрит на криво положенный асфальт.       — Группа развалилась, трещала по швам, ты был не в себе. Клава пытался заново найти с тобой связь. Долго пытался. Глеб не выносил. Глеб срывался точно так же. Нам всем было тяжело, пойми. Просто тогда осознание пришло не сразу. Нужно было пробовать дальше, но сил больше не было, и я решил уйти. Тем более, я универ, в отличие от вас, заканчивал. Дипломную работу сдавать нужно было, — грустно усмехается Дубомир, по-свойски отпуская эту ситуацию вконец.       Раньше он винил во всем Зарта. Артура приплетал косвенно, но и на его душу проклятий сыпалось немерено. Захару же доставалось похлеще: что во время распада, что после него. Для Яры группа была тишиной и спокойствием, тем местом, где не будет царить штиль и найдется место для поддержки и любви. Где защитят, поймут и примут. Тишину нарушили, а на спокойствие обрушился беспочвенный гнев.       Что ж, им суждено было уйти, чтобы в один момент встретиться снова. Никто не обещает того же, что было в прошлом: к былой крепкой дружбе вернуться не удастся — у них у всех новые жизни и люди; группа не воссоединится, да и видеться теперь придется редко. Но они вместе. Вне зависимости от места и времени были, есть и будут.       — Прости, — почти неслышно шепчет Зарт, но Дубомир улавливает и печально улыбается. Не смеется, не скалится, а именно что улыбается, без слов давая понять, что теперь все хорошо. Тогда, может быть, и пришлось тяжело, без излишек больно и страшно, но сейчас… Сейчас все более, чем хорошо.       — Не парься, — подходит ближе и ладонью хлопает по плечу. Захар отлипает от стенки, выпрямляется, и теперь они вровень друг другу. Да, Яра все еще выше, но эти пару сантиметров особой преградой не кажутся, — Прошлое на то и прошлое. Было и прошло.       — Не обижаешься?       — Обижаюсь, — выдыхает, надувает губы и смотрит в сторону, но очень скоро возвращается в привычное положение, — Но не так сильно.       — Кха, — Зарт усмехается, а Яра отпускает ладонь и движется в сторону черного входа.       — Пошли. Скоро наш выход. Послушаешь.       — Да, — кивает Захар и только хочет войти следом за исчезнувшим в темноте ночного клуба другом, как телефон в кармане джинсов резко оживает и вибрацией отдает чуть ли не в позвоночник.       Парень быстро выуживает смартфон и, завидев на экране желаемую иконку звонка, радостно свайпает вправо.       — Привет, прости, у меня с утра совещания проходят, некогда было телефон в руки взять. Я уже еду к тебе, буду где-то через полчаса, — резво тараторят в трубку, и парень слышит шум проносящихся мимо машин.       — Нет! — больно грубо отрезает он, но в ту же секунду затихает и продолжает уже в более привычном тоне: — Не нужно ехать, Арт.       — Почему? — обеспокоенно спрашивают по сторону телефонной линии, а сердце молчит. Бьется мерно, спокойно, но никак не реагирует. Яра что-то сломал, когда рассказал о распаде группы и добавил деталей. Захар уже не уверен в том человеке, которого хочется назвать близким и главным. Захар хочет докопаться до правды, но как, если всю правду он уже знает. Или все же…       — Я не дома, — честно отвечает он, вновь облокачиваясь о ту же кирпичную кладку, — Я звонил тебе, писал, но ты был вне зоны доступа.       — Я…       — Я на концерте. С Ярой, Глебом и Клавдием, — Артур затихает, заслышав такие знакомые, но очень далекие имена, — Яра пригласил. Я очень хочу здесь остаться, понимаешь? Я давно не слышал музыку, настоящую музыку, чтобы кровь в жилах по-новому литься начала, чтобы в ушах звон, бит на всю громкость из колонок и ажиотаж вокруг. Чтобы вспомнить, какого это, — а у самого блеск в глазах от одного только упоминания, но по ту сторону такая гробовая тишина, что Захар перепроверяет и несколько секунд на экран смотрит, следя, чтобы оппонент не отключился, — Арт?       — Да, хорошо, я понял, — и отвечает вроде так же, но все равно чувствуется недосказанность. Артур ни в чем не обвиняет, не кричит, не заставляет, однако что-то меняется, — Значит, сегодня не увидимся. Тогда я заеду во вторник, не против? Выходные забиты.       — Конечно, — уже с большим энтузиазмом проговаривает Зарт, заслышав с клуба первые мелодии, — Тогда во вторник. Наберешь мне, ладно?       — Да.       — На связи!       — Пока.       Зарт быстро сбрасывает, глуша в себе остатки совести, смешанных чувств и немного вины, и ныряет внутрь, обходя толкучку людей возле туалетов, целующиеся парочки, обкурившихся доходяг и, наконец, подступая к самой сцене, где группа уже приближалась к припеву, а музыка из колонок ревела все громче.       Вот и близнецов на сцене увидел. Как Яра и говорил, гитаристы, причем гитаристы, явно знающие свое дело. Рядом стоит скрипачка и так искусно владеет инструментом, так плавно и в то же время проворно водит по струнам смычком, что видится в этом не просто игра, а целое искусство. Вокалист, что не смотрит, что проживает жизнь в моменте: для него не существуют люди, для него есть он сам и группа, и музыканты, с которыми ловит связь за долю секунды и сливается воедино.       Это не просто творчество, это жизнь, что течет в каждом из них. Художники любят глазами, а музыканты ушами, вгоняя мелодии себе под кожу и наслаждаясь каждым звуком.       Барабанщика, что привыкли видеть позади остальных, поставили в центр. Дубомир не просто играл, он чувствовал по-настоящему и будто бы в последний раз. Это был не тот Яра, который холодно смотрел в начале и раскрывал правду у черного входа, это был Яра, с которым когда-то свела его жизнь. В самом начале их пути и дружбы, когда «Князья» только зарождались, а они лишь познавали друг друга и этот тернистый путь прямиком к славе и успеху.       Это был человек, которого музыка забрала насовсем. Это его стихия, он не бросил творчество, а продолжил им упиваться и пытаться дальше.       Яра жил на сцене и продолжает жить по сей день.       Песни строчками обволакивают разум, тело само движется в такт поставленному ритму, глаза разбегаются от одного к другому, хочется кричать в унисон с остальными, но сердце почему-то неприятно колет. Так, совсем чуть-чуть и немного, но ощутимо.       Да, Яра в своей стихии, а он — нет. Яра раньше стоял вместе с ними на сцене, вместе с ними чувствовал и играл, но сейчас они стоят по разные стороны баррикад. Дубомир не отступил, как это сделал Захар, и от этого сердце болит.       Словно горькое упоминание о том, что прошлое осталось в прошлом.       А музыка… А музыка есть и сейчас.