17. За пыльным роялем
27 марта 2026 г., 22:54
Примечания:
Соскучились? Я тоже.
Больше месяца прошло с последнего обновления, и, если быть честной, очень сильно устала. Учеба не дает покоя, но творить хочется. Работу не забрасываю, однако предупреждаю, что главы могут выходить с задержкой, а не как раньше —каждую неделю. Причем задержка может быть очень даже значительной.
Всем приятного прочтения.
***
Зарту с утра не сидится на месте. У Зарта с утра сердце ухнуло куда-то вниз и прямо сейчас бьется в левой пятке, все намереваясь выскочить или вовсе остановиться. Прям там. Без лишних слов и разъяснений, преспокойненько махнув ручкой с белым платочком на прощание, оставив Плисецкого подыхать в этой вылизанной дочиста квартире, так и не дождавшись своего принца на белом коне, из-за которого он ни вздохнуть, ни пукнуть не может с самого блядского утра. И ни Артур в этом виноват — хотя его можно было бы приплести к бешеному состоянию Захара, которого словно адреналином накачали и в свободные бега пустили, — а сам Захар, который думает уже после того, как рот свой откроет. Вот, и норовил же в гости пригласить. Так, ни с того, ни с сего. Посидеть, чай попить, посмотреть старые фотографии, потрахаться, мало ли случай выпадет. Они, вроде-как, все порешали в ту злосчастную пятницу, договорились встретиться во вторник, навести пару-тройку кружков вокруг детской площадки и мирно разойтись, будто ничего между ними и не было. Ага, как же. Придя после концерта, в Зарте резко что-то переклинило, и соображать он стал как минимум странно. Находясь в полнейшей эйфории и экстазе после клуба, музыки и парочки выпитых шотов, в голову стали лезть максимально бредовые, наркоманские мысли. Ему отчего-то очень сильно захотелось к Артуру, побывать у него дома, залезть в постель, наобниматься вдоволь и все то, что следует за банальными поцелуями и ласками, которых критически стало не хватать после… После того, как он с ним встретился. Перед глазами маячил сплошной вторник, и мозг Зарта, неизвестно почему и каким образом, выдал гениальнейший на тот момент план — вместо типичной прогулки, которая могла ограничиться разве что дистанцией в двадцать сантиметров, взять и пригласить Возрожденского в гости. Он как раз обещал Захару занести свой ноутбук и выложить все то, что должен выложить. Что ж, тогда он рассуждал либо как отбитый псих и идиот, либо как гений, претендующий на Нобелевскую премию и докторскую степень одновременно. Впрочем, его бы не устроил ни один из этих раскладов, ибо, проснувшись наутро и поняв, какую же оплошность он совершил, стало страшно. Страшно от того, что он может натворить, и что может подумать Артур, увидев все то, чего видеть ему категорически нельзя. Единственное, что утешало, так это то, что Зейна всю следующую неделю проведет в командировке в другом городе, и квартира будет полностью в его распоряжении. Именно поэтому парень с самого утра драит, чистит и мылит все то, до чего достают его руки, чтобы хоть здесь в грязь лицом не упасть и не опозориться. Он только за последние пару часов три раза ходил на улицу мусор выбросить — черт знает, откуда столько хлама в их маленькой квартире скопилось, — да вытряхнуть фильтр от пылесоса об бедный карагач возле баков. Во всей квартире разило хлоркой и белизной, окна были распахнуты по самые петли и блестели, словно новенькие, только что купленные в магазине, даже москитные сетки, на которые налипло тонны грязи и городской пыли, стали беленькими, чуть ли не прозрачными. Вся посуда на кухне была вымыта и расставлена по всем стандартам Ревизора, вся просрочка в холодильнике выброшена, а вонючие тряпки с полотенцами заменены новыми. Гостиная, где периодически царил хаос и возникало ощущение сдавленности, задышала полной грудью: Захару каким-то образом удалось сложить диван — из-за сломанного механизма, сделать идеально это не получилось, так что пришлось подпереть ножки книгами, — и появилось куча свободного места. Было, где развернуться, даже удалось пробежаться и не навернуться об подлокотник. Ванная с туалетом блестели так, что можно было разглядеть собственное отражение и ослепнуть, если слишком долго смотреть. Зарт даже шторы с занавесками перестирал, чего он не делал, наверное, никогда в своей жизни и вот наконец-то решился. Бесячий ковер, купленный Зиной в холодном бреду, был запрятан глубоко в кладовой, хотя желание его выкинуть почти перевесило чашу весов со здравым смыслом и страхом встретить разъяренную сестру на пороге. Зеркала протерты до блеска, пыль с мебели сметена, вещи разобраны, постираны, выглажены и сложены сантиметр к сантиметру в собственном комоде. В какой-то момент Зарт поймал себя на мысли, что чувствует себя домохозяйкой, ждущей мужа с месячной вахты и бережно готовящейся к его приходу. Действительно, было похоже. Не доставало только кружевного белья, прозрачного халатика по задницу и бутылки игристого для дополнения сии картины. Парень даже затормозил, всерьез обдумывая эту идею. Естественно, без белья и халата, но вот игристое не помешало бы, а в какой-то степени могло и скрасить их вечер. Но вспомнив, что встречаются они не в конце рабочей недели, а аж во вторник, откинул ее в сторону, продолжая мариновать курицу, параллельно отваривая картофель для пюре. Да, квартира сияла от чистоты, пахла свежестью белья и моющих средств и, наверное, даже застройщики и арендодатель никогда не видели ее такой. Зарт даже удосужился вымыть полы и протереть пыль в комнате Зейны, хоть и не планировал показывать ее Артуру. Единственное, до куда не достали загребущие руки парня, был пол под диваном. Туда не хотелось лезть как до, так и после уборки. Навряд ли Арт станет заглядывать и, завидев грязь и хлам, с отвращением уходить. Нет же? К шести вечера все часы муторной работы оправдали свои ожидания: чистая квартира, ужин с пылу жару все еще насыщается ароматами прямо в духовке, за окном мало-помалу теплится рыжий закат. Ну, не сказка ли? Да, напряжение и некое чувство страха все еще кололо под грудью, где-то в левой части, ладошки потели, а в комнате было душно, несмотря на открытые нараспашку окна, но это так, мелочи, верно? Пускай, их взаимоотношения довольно быстро переросли в довольно близкие — да, с их встречи прошел очень маленький промежуток времени, что не могло не удивлять, — но видеться вживую все еще было чем-то… странным, что ли. Словно нечто запретное и табуированное всеми. Общаться в интернете — это одно, а вот будучи в реальном времени, лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки, когда ты не можешь просто выйти из чата и заблокировать телефон, спрятаться негде — мурашки пробивают по коже. Захар привык к личным сообщениям, что висят только в их чате, к частым звонкам, когда он мог услышать уставший, но добрый, довольный голос Арта, к фотографиям Маркиза и самого парня, что тот пересылал с завидной регулярностью, но вот с чем он никак не мог свыкнуться, так это с реальными встречами, которыми он так сильно грезил. Да, мечтать, воображать и фантазировать на эту тему было довольно прикольно, в какой-то степени даже важно и необходимо, но когда желания переходят границы с реальной жизнью, становится как-то не по себе. Может, это какая-то психосоматика, и Зарт себя чересчур накручивает, убеждая, что отпустил прошлое, когда по факту это не так. Здесь разбираться нужно досконально с психотерапевтом, а то и с психиатром, дежурящим под дверью, вот только никак не дойдут руки. Сейчас ведь все хорошо, значит, и проблем особых нет. Значит, со всем он может разобраться и сам, раз уж столько всего позитивного произошло после аварии. Как бы это «сам» не переросло в «помогите, я выгорел и больше не умею жить». Копаться во всех этих гнетущих мыслях долго не получается — возможно, потому что зазвенел домофон, — и Захар, резво вскакивая с дивана, несется к входной двери, поднимая трубку. — Да? — осторожно спрашивает он, поднеся ее к самому уху, прямо в тот самый момент, когда динамик глухо выплюнул: «Это я. Откроешь?» — Да-да, конечно. Зарт на радостях подпрыгивает на месте, нажимает на заветную кнопочку и уже отворяет входную дверь, чуть ли не полностью высовываясь на лестничную площадку. Оранжевый свет прямиком из квартиры освещает клетку четвертого этажа, его тень отражается на двери квартиры напротив и отчего-то кажется, сама начинает сиять. Где-то снизу захлопнулась подъездная дверь, послышались легкие шаги, аккуратно поднимающиеся по каждой ступени, а Захар скоро в космос торпедой умчится, настолько невмочь увидеться с Артуром. Стоило лишь подождать каких-то пару минут — а-то и меньше, — и вот. Вот они снова встречаются друг с другом, и улыбки сами по себе наползают на лица. Возрожденский останавливается напротив, перекрывая тень Зарта, и теперь солнечный свет падает на него. И, боже, каким же он в этот момент становится красивым, просто до ужаса и повсеместного обожания. — Привет, — улыбается Арт, болтая пакетом в правой руке из стороны в сторону и спокойно держа рабочую сумку в левой, — Разрешишь? — кивает в сторону квартиры, а Зарт, словно застывшая до этого статуя, превращается в глупого болванчика, начинает активно кивать, прячет взгляд и словами: «Да-да-да-да», пропускает парня внутрь. — Как дела? — все также дружелюбно продолжает диалог Возрожденский, снимая с себя обувь и передавая Плисецкому пакет, — Там вино и торт. С пустыми руками не приходят же. — Да-а, — все продолжает поддакивать парень, доставая бутылку и ставя ее на столешницу вместе с брендированной бумажной коробкой из «Лукоморья», — У меня все хорошо, ты как? Как на работе? — точно, домохозяйка. Вино есть, фартука с рюшами не хватает. — Нормально, — емко отвечает Арт, присаживаясь на высокий стул и оглядывая чужую квартиру. Первое слово, сразу же приходящее ему на ум: «Маленькая». Даже с учетом того, что двухкомнатная, квадратура в разы меньше, чем в его трешке. Еще бы, его-то квартира в центре, в элитном районе расположена, а не на отшибе рядом с вокзалом. Взглядом цепляется за старый диван, и спину тут же начинает ломить. Уже чувствует, насколько на нем неудобно сидеть, что уж тут говорить о сне. Крохотная кухня, которая раза три могла уместиться в его собственной, гудящий холодильник, блеклый коридор, ведущий в спальню и ванную. В принципе, на этом его короткая экскурсия подходит к концу. Он своим проницательным взглядом просканировал все, что ему было интересно. Более цепляться не за что. Зато можно с удовольствием поглазеть на Зарта, что сейчас с немалым усердием пытался прочесть состав дорогостоящего вина. Да, как съедутся, каждый день дорогой алкоголь видеть будет. У Возрожденского-то свой собственный бар в рабочем кабинете стоит. Как только переключается со зрительных ощущений, в нос тут же ударяет приятный аромат пряной курицы, и парень чисто по наитию поворачивается в сторону духовки. — Ты что-то готовил? — А? — отвлекается Зарт, наконец-то поставив бедную бутылку обратно на столешницу, — Да, курицу с пюре. Голодный? Будешь? — Я бы не отказался, — кивает тот, а Плисецкий с довольной улыбкой на лице филигранно обворачивает Артура и проходит вглубь кухни. Быстро орудует прихватками, тарелками, вилками, откуда-то достает хлебницу со свежим батоном, выуживает бокалы, и пустая столешница, украшением которой являлись лишь перечница, солонка и салфетница, за считанные минуты становится живой. Пробка из бутылки вылетает моментально, ароматное вино разливается по бокалам, и Зарт, очень вскоре, садится рядом, неловко взявшись за хрустальную ножку. — За встречу? — неуверенно проговаривает он, но, завидев спокойное выражение лица у Артура, тут же отпускает, и у самого на душе становится тише. — За встречу, — мягко отвечает парень, звон тонкого хрусталя разносится по кухне, они отпивают немного вина и начинают трапезу, параллельно болтая обо всем на свете. Полчаса пролетают слишком незаметно: тарелки пустеют, бутылка полна лишь наполовину, остатки солнечных лучей маячат где-то за горизонтом, и на город опускается мгла. Не такая опасная и пугающая, а спокойная, тихая мгла, в которой хочется утонуть и погрязнуть. Подальше от проблем и ненастий, и чтобы только вдвоем. К выключателю идти слишком лень, зато вот извернуться на месте и, чуть не свернув себе шею, покатиться головой вниз к твердому ламинату, чтобы дотянуться до старого торшера между диваном и столешницей, — нет. Благо, Зарт — как обладатель высокого роста — своими длинными ногами умудряется зацепиться за металлические ножки стульев и спокойно дернуть за шариковую цепочку, не проломив себе при этом череп. Гостиную и кухню обдает мягкий, теплый свет. Да, видимость заканчивается где-то через метра полтора, что даже комода напротив дивана особо не разглядеть, но это не столь важно сейчас. К тому же, в кухне включена вытяжка с мигающей лампочкой, а многого им и не надо. — Вы — сама грациозность, Захар, — усмехается Арт, полностью опустошая свой бокал, допивая остатки вина, — Так и черепно-мозговую заработать недалеко. — Главное — результат, остальное на второй план отходит, — неловко посмеивается тот и, мельком глянув на Возрожденского, думает, что ему очень даже идет этот вечно усталый вид, небрежный хвост и черная водолазка. Что будто так и должно быть. Чтобы он был таким. А Зарт рядом. Будто бы для них это естественно. Нормально. Всегда было нормально. — Походит на первое свидание, — улыбается Захар, а ладони так и сжимаются прямиком на коленках. А ладони уже вспотели, что целый тазик выжать можно. Думать об Артуре в романтическом ключе можно и даже нужно, но когда эти мысли ползут в голову в его же присутствии, становится… как минимум стыдно. Сейчас выяснится, что он — телепат, как потом в глаза смотреть? — Да, — слишком легко и быстро соглашается парень, — Вполне себе. Вот только первое свидание у нас было не таким. — Нет? — Нет. А в голосе столько удивления, словно Плисецкий в мельчайших подробностях помнит и их первое свидание, и первый секс, и бытовуху, до которой дело так и не дошло, а не застрял в периоде между девятым классом и кризисом тридцати лет. — Наше первое свидание было на сцене, за пыльными кулисами возле старого рояля. Я там оказался по чистой случайности, а вот ты искал место для проведения концерта. — Это не было нашей первой встречей? — усмехается Зарт, а в голове уже начинаются мыслительные процессы и попытки вспомнить хотя бы тот старый рояль. — Нет, мы пересекались с тобой пару раз до этого. В инстаграмме друг на друга подписаны были, переписывались иногда. Чисто по делу. Какой-то особой заинтересованности изначально не было, но рояль очень быстро все поменял. — Расскажешь? — и Захар, словно маленький мальчик, кладет голову на сложенные руки и таким светлым, по-детски наивным взглядом смотрит, что Артуру в моменте думается о сказке. Такой волшебной, доброй сказке, которую действительно хочется прочесть. Впрочем, это недалеко от истины. — Помогу вспомнить, — улыбается тот, облизывает пересохшие губы и, сложив ладони в замок, бегло взглянув на Зарта, начинает: — Это случилось весной семь лет назад…***
Чем всем нравится апрель, так это теплом и бесконечным солнцем, которое, кажется, именно в этом месяце светит без устали на протяжении всех отведенных тридцати календарных дней. Это не март, что граничит с суровой зимой и представляет из себя сплошную слякоть, грязь и периодические заморозки с бешеным гололедом. Не ленивый май, что припеваючи зазывает в лето своими бабочками и зеленым цветом. Нет, это апрель, когда легкие раскрываются по-новому, воздух становится чище, а мыслей в голове — больше. Когда хочется вытворять невероятные этому миру вещи, просто потому что ты увидел первую бабочку за окном. Вот он, апрель. Месяц вдохновения. И это вдохновение впервые за долгое время решило снизойти на уже отчаявшегося Зарта, что места себе не находил последние пару дней. Совершеннолетие, конец первого курса и предстоящая летняя сессия не давали ему покоя, наверное, никогда. Единственным спасением было излюбленное хобби — музыка, но даже она стала раздражать. Сразу после того, как «ПМТ» — Первооткрыватели молодежных талантов, организация, в которой Захар состоял, — заставили парня придумать программу концерта для выявления творческих амбиций среди первокурсников. И здесь волей-неволей, а придется послушно покивать головой и, в конце концов, согласиться, ибо не зря же он так настаивал именно на своей кандидатуре. Место было выбрано сразу же — актовый зал главного блока, чья площадь и квадратура позволяли уместить в себе одновременно почти шестьсот человек. Украшения и декорации быстро были переданы всеми любимой Снежке Морозовой, а вот программу концерта пришлось составлять самостоятельно, пока на горизонте не замаячила Боярская Любовь — бывалая в этих делах активистка, пускай и первокурсница. Любава, как лицо «ПМТ», «Артифекса» и большинства других организаций под руководством проректора и деканов, всегда была в курсе всех событий. Энтузиазм и излишнее самолюбие пришли еще со школы, а в университете лишь укрепились и раздулись до немыслимых размеров, что спорить было бесполезно. Заслышав о новом, еще не до конца обдуманном концерте, девушка тут же ринулась помогать или, вернее будет сказать, брать все бразды правления в свои нежные женские руки. Как только Захару доложили, что всем будет заниматься Боярская, у парня целый валун с плеч спал, ибо изматывающие мероприятия в его график бедного первокурсника не вписывались. По крайней мере, не сейчас, когда группа только начинает зарождаться, а впереди уйма экзаменов. Любава стала спасением. До определенного момента. — Та-а-ак, — протягивает девушка, смахнув светлые волосы в сторону и, по привычке, закусив колпачок от ручки зубами, — сначала проректор выступит со своей речью, на это заложим пять-десять минут, после чего выступление кордебалета. Настя, пиши в группу, чтобы «Артифекс» в срочном порядке нашли танцоров. Да нет же! Среди наших студентов, конечно же. До пятницы. Да-да. Записала? Отлично, дальше-е-е… — Эм-м, Люба, — Плисецкий неловко мнется в дверном проеме, не решаясь зайти в кабинет, что любезно предоставил университет «ПМТ». Под их личный офис, — Лю-уба-а, — костяшками пальцев постукивает по косяку и чуть ли не отлетает лбом в торчащий меж панелями гвоздь, когда мимо, словно торпеда, проносится Снежана, держа в руках измятый лист бумаги. — Любава, посмотри, как тебе? — девушка бесцеремонно выхватывает ручку и ею же расправляет лист прямо на столе, перед лицом Боярской, — Наши ребята с творческих сделали. По дате только определиться не можем. — Пусть изменят на двадцатое, — бегло просматривает цветастую бумагу и практически не видит на ней недочетов, — И вот этого пуделя розового пусть уберут. У нас что, зоопарк? — Ага, хорошо, — кивает Морозова, возвращая ручку хозяйке и направляясь к выходу, — значит, можно на печать и расклеивать? — Да, — соглашается Любава, возвращаясь к программе, — Доложи журналистам, пусть займутся. Короткое «угу» в ответ, и в кабинете снова воцаряется бубнеж. Натуральный бубнеж со стороны Любавы. — Люба. — Пометим, после кордебалета идут фокусники. Настя, обзвони ветеринаров, среди них была труппа циркачей. — Люба. — Двадцать-тридцать минут, потом идут гимнасты и атлеты. Это к тренерам связь. Пото-о-ом… — Люба! — Что?! — крик рикошетом отталкивается от стен и неплохо так припечатывает самого Зарта в закрытую дверь, что тот определенно точно следующую пару дней будет мучиться головными болями и огромным синяком прямо на затылке. — Тебя же «ПМТ» поставили под организатора мероприятия, правильно? — и спрашивает так осторожно, будто перед ним не первокурсница сидит, а собака на привязи с пеной у рта, — Во-от, и я о чем. Раз уж тебя назначили, а меня, скажем так, галантно выпнули, доложишь, чтобы со всеми вопросами обращались к тебе? Мне уже битые сутки названивают то по техническим вопросам, то по актерским. — С чего это они все тебе названивают? — подозрительно косится девушка, но все же берет в руки телефон и быстро печатает сообщение в группу. Задний карман джинсов вибрирует, и Зарт понимает, что Боярская все же смиловалась и уведомила всех остальных о своем главенстве. — Потому что изначальным организатором назначили меня, бла-бла-бла, тра-ля-ля, — тараторит парень, пятясь назад и уже собираясь вылететь напрочь из офиса, прокричав напоследок: «Спасибо, пока, увидимся как-нибудь», пока не застывает на месте, в пол-оборота заслышав от Любавы: — У тебя яйца есть? Тут всякое в голову залезть может, но явно не ответ на такой вопрос. Захар выпрямляется и, обернувшись, снова сталкивается лицом к лицу с Боярской. — Есть, — неуверенно начинает парень, помявшись на месте, и очень быстро продолжает: — Причем здесь это? — Так пасха скоро, — пожимает плечами девушка, вновь взявшись за ручку, — Кстати, православные праздники идут в счет? — обращается на этот раз к Настасье, что неоднозначно ведет руками из стороны в сторону, — Ну да. Навряд ли. — А-га, — заикается Плисецкий и на этот раз точно резво хватается ладонью за дверную ручку, вообще не собираясь отвечать более ни на какие глупые вопросы. — Кстати, Захар, я наслышана, что у тебя есть своя музыкальная группа. И раз уж ты состоишь в «ПМТ», будь добр, прими участие в нашем мероприятии. Нам как раз не хватает какого-нибудь музыкального номера. Выступишь на большой сцене. Там в актовом зале аппаратуру должны были подготовить. Иди глянь. Я включаю тебя в списки. И все это за какие-то пять секунд, что потребовались ему, чтобы выйти нахрен из этого офиса. Пять секунд, и вот он становится непосредственным участником всей этой клоунады. Сняли организаторскую часть, так навесили развлекательную. И отвертеться не получится, дьявол во плоти из-под земли достанет, так еще и опозорить на весь университет может, просто сказав пару ласковых в микрофон прямиком перед всеми студентами и преподавательским составом. Чу-дес-но! — Блять, блять, блять. Шепотом, практически неслышно, зато очень показательно шипит парень, заодно топнув парочку раз ногой для пущего эффекта. Пары закончились. Нет бы пойти домой, так сейчас, из-за прихоти какой-то там блондинки, придется до актового зала тащиться, чтобы всю старую аппаратуру рассосать, а после и музыкальные инструменты притаранить. Вообще замечательно. Насылая мысленные, граничащие с чем-то полоумным и максимально неправильным проклятия, зло топает в сторону актового зала, огибая немногочисленных студентов и слетая с лестничного пролета за считанные секунды. «Поскорее разобраться и домой», — утешает себя Зарт в надежде, что аппаратуру действительно поставили и настроили, а не выставили среди кресел или, того хуже, прямо возле входа. Кажется, скоро молиться начнет, ибо первый курс, будь он не ладен, и в целом вся студенческая жизнь оказались не очень-то простым и веселым делом, как об этом говорили родители. Возможно, дело в том, что он еще в первом семестре подписался на всякие активности и вошел в состав различных университетских организаций, но Плисецкий предпочитает верить во что-то другое, а не свое «Сам заварил эту кашу, сам и расхлебывай». Коридор, застеленный кусками нового ламината, так явственно отличающегося по цвету с серым квадратным кафелем, практически пустой, за исключением нескольких преподавателей и студентов. Двери актового зала, как всегда, оказываются открытыми, и, зайдя внутрь, Зарт к своему облегчению осознает, что аппаратуру все-таки занесли за кулисы и, возможно, даже подключили и настроили. Скачет вприпрыжку к сцене, вообще не рассматривая другие варианты, по типу забыли или забили. Переступает через три ступеньки и мигом оказывается за кулисами, где значительно прохладней и темнее, чем в самом зале. Даже не обращает внимания на посторонние шумы, быстро подбегает к аппаратуре и на радостях, что вся грязная работа проделана за него, уже разворачивается на пятках, чтобы пойти назад, пока не видит перед собой до боли знакомого человека, который, однако, повернут к нему лишь спиной. Стоит возле пыльного, старого, наверняка советского рояля и что-то зачитывает про себя, иногда поглядывая в телефон. Голос, впрочем, узнается сразу же, и Зарт, вместо того чтобы по-тихому свалить и не мешать, здоровается. Вполголоса, чтобы не спугнуть, но и быть услышанным. — Артур? — окликает Плисецкий и, когда парень оборачивается на свое имя, продолжает: — Привет. — Привет, Захар, — кивает Возрожденский, устало потерев переносицу и поправив на голове очки, — Ты чего тут? — Да вот, — указывает ладонью в сторону аппаратуры, раздраженно цокая, — По приказу. Скоро же мероприятие, которое «ПМТ» организовывает. Меня заставили внести свою лепту в столь значимое событие. — С группой выступать будешь? — Типа того. Только они пока не знают об этом. А когда узнают, вряд ли будут сильнее рады меня, — и вздыхает так опечаленно, будто скоро конец света, а не очередная университетская ересь, — А у тебя что? Внутренний актер проснулся? На сцену потянуло? — Нет, — усмехается Артур, убирая телефон в карман строгих прямых брюк и хватаясь за заплетенный сзади хвост, — Крив Кузьмича, заведующего кафедрой истории, искал. Документы отдать. Да и сюда забрел. А тут так тихо, спокойно. Никто не трогает. — А что? В последнее время много кто трогает? — спрашивает Зарт, подходя ближе. Артур же в это время прислоняется поясницей о стенку рояля и просто глядит в никуда. — Не то чтобы… Хотя, может, и трогает. Стараюсь не обращать на это внимания. — Получается? — Не особо, — морщится тот, лбом прижимаясь к холодной стене. В последнее время головные боли все чаще стали его посещать, — Отстань. Иди, куда шел. — Ты здесь что-то читал, — напрямую игнорирует просьбу и все выводит на хоть какой-нибудь диалог, — Или это какая-то волшебная мантра была? — Готовлюсь к защите реферата, — закатывает глаза Арт, так протяжно вздохнув, что любого бы сдуло, — На следующей неделе сдавать. Терпеть это не могу. — Да ты, судя по всему, мало что любишь в принципе, — тихо проговаривает Зарт, переминаясь с ноги на ногу, уже стоя чуть ли не впритык. И когда Артур отлипает от стены и, подняв тяжелый, усталый взгляд, спрашивает: «Что?», вовсе язык проглатывает, потому что… Потому что нельзя иметь такие красивые глаза, которых в округе нет ни у кого. Нельзя смотреть вот так вот, словно набросишься через пару секунд и сонную артерию перегрызешь. Нельзя смотреть так… Так. — Не знаю, ты просто всегда уставший, сонный, как тебя ни встречу. Не особо приветливый, хотя манерами и воспитанием пытаешься это скрыть. Тебе не нравится, когда тебя зовут, тебе не нравится, когда к тебе обращаются за помощью, тебе не нравится, когда тебя приплетают к чему-нибудь. Да и мне ты не с диким дружелюбием отвечаешь, хотя я просто пишу и спрашиваю у тебя насчет экзаменов и лекций. Да тебя бесят обычные прикосновения. Ни руку пожать, ни обнять… — А ты хочешь меня обнять? Вся гневная тирада, которая мало чем смахивала на тираду и гнев в целом — больше было похоже на обиду и неведение, — отходит на второй план, и Зарт удивленно глядит на Возрожденского, на лице которого ни единый мускул не дрогнул, ни одна морщинка не дернулась. Хоть бы посмеялся, цокнул или глазами повел — нет. Стоит и абсолютно ничего не делает. Ждет чего-то от Захара, который, кажется, уже корни в сцену пустил и не сдвинется, пока секаторы не принесут. — Я… — начинает было парень, уже потянувшись вперед, чтобы приобнять сбоку, как Артур наконец-то подает признаки жизни, а не восковой фигуры. — Ты можешь отойти, дышать нечем, — и так грубо отодвигает от себя, не постеснявшись ладонью по лбу провести и с силой оттолкнуть в сторону, — Господи, — недовольно цокает, потряхивая запястьем, и как-то по наитию поднимает крышку старого рояля, проводя подушечками пальцев по потертым клавишам. — Очень дружелюбно, — бурчит Захар и, развернувшись, быстро направляется к кулисам, однако, в который раз за день, его снова тормозят. Причем тормозит ни зов, ни голос, ни чей-то приказ, а одна простая нота. Нота, что эхом разнеслась по всей сцене и рикошетом прямо в голову отлетела. Парень оборачивается назад, бегло оглядев Артура. — Ты умеешь играть на пианино? — удивленно восклицает Плисецкий, стоя на месте и не решаясь двинуться ни вперед, ни назад. — Играю, — подтверждает Возрожденский, желая развить свою мысль, но стопорится где-то в середине, а потом и вовсе замолкает. — Сколько играешь? — Долго, — емко отвечает парень, уже потянувшись к крышке, чтобы закрыть, пока свое слово не вставляет Зарт: — Нет, подожди, — громко останавливает он, несясь к инструменту, — Если ты такой профи, оцени мои умения. Я тоже хочу научиться играть на пианино, но пока знаю только «Собачий вальс» и… И, запнувшись о собственные ноги, мог бы кубарем прокатиться и упасть на пол, но вместо этого приземляется прямиком на Артура, что тот, не удержав равновесия и увесистую тушу Зарта, катится вниз вместе с ним. Ладонью пытается ухватиться за рояль, но вместо этого с силой бьет по клавишам, что вместо привычной красивой мелодии, уши режет знатная какофония, сопровождаемая ударами по ребрам, копчику и затылку. Оба болезненно стонут, решившись недолго отлежаться, ибо коленки пострадали знатно. Артур в первую очередь хватается за голову, обнаруживая очки, что не укатились и не разбились, после чего приподнимается на локтях и, не пойми отчего, говорит: — Расстроен. — Чего? — непонятливо косится Зарт, помогая парню подняться на ноги и оттряхивая свои джинсы от налипшей грязи и пыли. — Инструмент расстроен, — уточняет тот, тыльной стороной ладони проводя по собственной водолазке и уже собираясь наехать на бедного первокурсника, пока, не подняв голову, не сталкивается с ним лицом к лицу. Очень близко. Очень рядом. Очень. — Извини, — шепчет едва слышно, а горячее дыхание опаляет кожу, что губы плавиться начинают, взгляд косится, а ладони сами по себе сжимаются в кулаки, — Не сильно ударился? — хватает за локоть и уже тянется, чтобы закатать рукав. Однако Возрожденский резко отскакивает назад и, порыскав взглядом с пару секунд, смывается со сцены в мгновенье ока, не сказав Захару ни единого слова. Парень стоит еще несколько минут, пребывая в немом шоке с последних пятнадцати минут его жизни и пожав плечами, направляется к ступеням, напоследок сказав за кулисами тихое «Возрожденский».
