18. По струнам
17 апреля 2026 г., 22:27
***
Мысли пробиваются в голову, словно через толщу воды: все звуки размытые, а шумы настолько фоновые, что сообразить, где говорит человек, а где звенит хрусталь, практически невозможно. Взгляд давно расфокусирован, ладонь держит бокал уже чисто механически, всякое чувство осязаемости пропадает вместе с возможностью говорить. Даже когда чужая ладонь касается плеча и начинает слегка потряхивать, выбраться удается не сразу. — Артур? Слух возвращается, и вокруг становится слишком многолюдно и шумно. Глаза слепит солнечный свет, а ноги, что давно затекли, начинают ныть, что дрожь от колен до щиколоток пробивает. Хочется присесть, вот только негде. Сидячие места предоставлены исключительно старикам, коих насчитывается всего в несколько человек, и они настолько преклонного возраста, что просто встать и уступить место молодому парню вряд ли согласятся. Приходится переминаться с ноги на ногу и недовольно глядеть по сторонам, в какой-то момент вообще позабыв о собеседнике. — Артур! На этот раз плечо сжимают сильнее, что ткань пиджака мнется, и остаются некрасивые заломы. На это мало обращается внимания, да вот только игнорировать только что оставленный синяк легкой женской рукой не получается. — Что? Цедит недовольно, даже принимает попытку закатить глаза и цокнуть прямо в лицо, но прикусывает язык, а после и вовсе отворачивается, не желая разворачивать драму из ничего. Девушка продолжает прожигать взглядом, но извинений не ждет. Прекрасно понимает, с каким человеком сейчас разговаривает. Артур не любит извиняться. Артур не любит, когда его считают неправым или виноватым в чем-то. Вот только Артур в последнее время сам вешает на себя клеймо виноватого. Не пытается кому-то угодить, но очень хочет хотя бы научиться говорить банальное «прости». — Ты что-то хотела? — не получается. Не получилось тогда, не получается и сейчас. Вообще. — Хотела сказать, чтобы ты перестал стоять, как истукан, и хотя бы пошел и поздравил молодоженов. — Алиса, меньше всего на свете им сейчас хочется принимать поздравления и разговаривать вообще. Ты посмотри на Варю — до ЗАГСа еще доехать не успели, а она с ног валится. Влад даже до фуршета не дотянул, с утра в отвратительном настроении ходит. — Мне казалось, Влад навеселе. Улыбается всем. — Это называется притворством. Все притворяются. — Думаешь, любят друг друга? — Не знаю. Как вообще понять, что любишь человека? Что есть любовь? Что она из себя представляет? Это измеряется в чем-то? Какие есть признаки любви и влюбленности? Расширенные зрачки, учащенное дыхание, потные ладони и целый рой бабочек в животе, что трех баночек дихлофоса будет мало. Да тут всего будет мало. Неужели над головой засияет нимб, по небу растянется радуга, по которой пробегут розовые единороги, а ты будешь оставлять след из свежих цветов и шоколадных конфет. Вот так это работает? Серьезно? Чтобы глаза заискрились, сердце учащенным ритмом в груди отбивалось, губы сами собой в улыбке расплывались, стоит лишь завидеть нужного человека. Как в книжках, да? Или это когда спокойно и хорошо, просто потому, что вместе? Когда не хочется ничего, и одновременно с этим ты готов горы свернуть, лишь бы просто быть рядом. Он уже не знает. Он уже не помнит, какого это — любить и быть любимым. Он ничего не помнит. — Знаешь, я удивлена, что здесь не маячат СМИ, — и снова сквозь толщу воды, только на этот раз на поверхности и не так глубоко. Вынырнуть удается практически сразу же, — Все-таки единственный сын и наследник компании женится. Да и дочурка у Ветровых всего одна. — Думаю, СМИ прячутся где-то за углом или уже караулят возле ЗАГСа, — отвечает Артур, потряхивая бокалом из стороны в сторону. Все пузырьки в шампанском уже выдулись, — Как у нас на свадьбе, помнишь? — Кошмар, и не напоминай, — морщится девушка, вспоминая малоприятный опыт в ее жизни. Пышное платье, белая фата, натянутые голливудские улыбки, кольца на пальцах и целая свора журналистов, сбившая их с ног у самого крыльца. Какой же был скандал. Кажется, только вчера они прикрыли модный журнал сплетен и посадили его главного редактора за решетку, а ведь уже почти второй год минул. — Это была не свадьба, а сплошное безобразие, — продолжает Алиса, стоя подле мужа, — Не так я представляла себе большое торжество. Все должно было быть по-другому. — Да, — соглашается Возрожденский, однако заканчивает свою мысль совершенно в ином ключе: — Лучше бы ее вообще не было. — Да. Лучше бы ничего этого не было. По залу слоняются сливки общества — люди весьма интересные, но до ужаса нудные, — все разговоры с которыми обычно сводятся к ежемесячному обороту денег и запланированному отпуску где-то у подножья Эвереста. Лица знакомые, пусть и встречается большинство здесь друг с другом впервые, однако наслышаны обо всех давно. Медийные личности, бизнесмены, даже губернаторы имеются. Общайся, сколько влезет, правда, пока желание постоять и потупить в стенку перевешивает эту чашу весов. — Улыбочку. А вот и именитый фотограф, которому отвалили кучу денег, лишь бы сделать пару удачных снимков с «самого счастливого» дня в жизни молодоженов. Артур машинально кладет руку на талию спутницы, приспускает чуть ниже к бедру — они же вроде-как женаты, — и улыбается в объектив. Алиса, смахнув волосы назад и снова уложив вперед, мягко смотрит на фотографа, обняв по официальным документам мужа за руку. Все прекрасно. Все так, как и должно быть. Вот только почему-то внутри пусто. То, что поймал фотоаппарат, не иначе как притворство. Самое, что ни на есть настоящее. Ведь все притворяются. Влад, что пытается угодить раздраженным родителям невесты. Варя, что лишь делает вид счастливой невесты. Артур, что убеждает себя, что все в порядке. У Артура все в порядке. Уже как два года все в порядке. Ошибки прошлого забыты и стерты из памяти навсегда вместе со всеми фотографиями, контактами и сообщениями. Ошибки прошлого остались на старом телефоне, что не поднялась рука выкинуть и обнулить до заводских настроек. Ошибки прошлого покоятся на заляпанной черной флэшке с криво выведенной надписью, что когда-то означала все. Ошибки прошлого тогда были жизнью, а сейчас стерлись в порошок. Он виноват. Он понимает. Не отпустило. Зацепило. Екает. Все еще. — Господи, что за извращение — делать тарталетки с фунчозой. Вспышка слева. Слева стоит его новая жизнь. Нынешняя. — Ты ведь даже не пробовала, — усмехается он, а у самого взгляд скользит по толпе. По людям, воркующим парочкам, персоналу. — А ты бы сам попробовал? — Не люблю фунчозу. — Да ты мало что любишь. Девушек, например. Возрожденский недовольно цокает, хотя понимает, что вообще-то да. Не нравятся ему девушки. — Прекрати, — предпринимает жалкую попытку поставить точку в этом бесполезном диалоге, но кто такая Часикова, чтобы так быстро сдаваться и уступать? — Это ты прекрати пялиться на задницу официанта. — Какого официанта? — Рыжего, что нам принес эти тарталетки с фунчозой. Ну и что, что пялится. Пялиться не запрещено. По крайней мере, не лапает. — Примитивный, среднестатистический парень. Что в нем тебя так привлекло? — Отвечу на этот умопомрачительный вопрос в конце мероприятия. Не забудь вытащить меня из канавы и откачать от передозировки спиртным, ежели будет настолько интересно. — О, не стоит. И так знаю, что оставишь образ сего прекрасного мальчика для своих влажных мечт и самоудовлетворения. — Ха-ха-ха, — закатывает глаза Артур, уже выискивая предмет потяжелее, — До колик смешно. — У тебя вся жизнь смешная, пора бы привыкнуть. Да. Вот оно — его настоящее. Серое, саркастичное, скучное. Где-то забренчала гитара и зазвучали скрипки. Началась живая музыка, а Артуру вдруг резко захотелось услышать свою гитару. Родную и звонкую. Прошлую и забытую.***
— Сыграй мне на гитаре. Пожалуйста. Почти касаются друг друга кончиками пальцев. Почти что рядом, но при этом запредельно далеко. Где-то не здесь. Пока что не здесь. — Сыграть на гитаре? И Зарт в этот момент становится похожим на маленького мальчика, которого резко застали врасплох. Слишком растерян и чересчур напуган, бегает глазами по столешнице, выискивая, за что ухватиться, но натыкается лишь на крошки и тубу с зубочистками. Хочет сказать, что не может, не может он сыграть на гитаре, потому что не умеет, но отказывать Артуру не смеет. И слов не находится, и действовать не в силах, лишь замолкает и сжимается весь, ибо все то, чем он жил когда-то, оборвалось. Он потерял всю связь со своим прошлым: семьи уже давно нет, музыка превратилась в обыденность, а любовь — пережиток чего-то давнего и покинувшего. Из прошлого остались лишь гитара и… Артур, сидящий напротив. Артур, что, на удивление, все еще рядом, хотя прошло столько времени. Плисецкий продолжает молчать, не спешит установить зрительный контакт, а все ждет, когда Арт сам все поймет. Но Арт не понимает, зато Арт умеет чувствовать. И в этот момент Захар вздрагивает, когда руку накрывает чужая ладонь. Смотрит. Действительно смотрит. Действительно рядом. Захар уж слишком онемел от собственной немощности и резко нагрянувшего страха за свои оплошности в прошлом, что не чувствует, как дрожит сам Артур. Не видит, как у того забегали глаза. Не слышит, как участилось дыхание. И явно не понимает, что у того сердце сейчас глотку вместе с гландами выбьет, лишь бы выровнять пульс до идеальной прямой. Артуру тоже страшно. Он никак не привыкнет к жизни без Зарта. — Я не умею играть на гитаре, — виновато улыбается Плисецкий, отодвигая руку в сторону и стараясь расслабиться, откидывается все еще напряженной спиной назад. — Брось, — спустя пару секунд отвечает Возрожденский, тут же поднимаясь с места и выходя в гостиную, где он давно заприметил лежащую подле дивана гитару, — А это что? Элемент декора? — Это-о-а… — тянет Захар, но в голову, кроме как отговорки «это Зины», ничего больше не лезет, — моя гитара. — Да, — соглашается парень, присаживаясь на скрипучий диван и укладывая инструмент себе на колени, — Твоя первая гитара, я помню, — ладонью проводит по передней деке, задевая струны. Короткая, практически беззвучная мелодия теряется где-то среди их дыхания и гудящего холодильника. — Помнишь? — дивится Зарт, тоже поднимаясь со стула и пересаживаясь на диван. Возле Артура. — Да, — подтверждает парень, руками перехватив инструмент поперек, — Твоя любимая гитара. Ты о-о-очень сильно ее любил. Когда что-то писал, когда в голове зарождалась мелодия, а на бумагах первые рифмы, постоянно брал ее в руки. Ты несколько раз струны менял, потому что рвались. Ты и меня пытался научить играть. Возрожденский неуверенно укладывает пальцы на струны, зажимая их на верхних ладах, большим и указательным ведет прямиком по грифу до голосника и отпускает. И так повторяет несколько раз, очень медленно и осторожно, будто боясь повредить или вовсе сломать ненароком. Артур сосредоточен настолько, что перестает видеть и ощущать все вокруг себя: ноги машинально приподнимаются на носках, язык зажат между зубами и слегка высунут с правого уголка рта, глаза внимательно наблюдают за всеми струнами и ладами, а уши пытаются уловить все ноты. Артур настолько увлечен игрой, что не видит, как на расстоянии вытянутой от него руки Зарт потихоньку сходит с ума. «Вау…». Да, это действительно «вау», и не настолько от того, что Артур умеет играть на гитаре — ну, или хотя бы пытается, — а что это именно Артур сейчас сидит у него в гостиной с его гитарой в руках. Первая гитара в руках первой настоящей любви. Звучит как ирония, но насколько же это правдиво. Зарт даже не вслушивается в сбитую, скомканную мелодию, не пытается уловить знакомое звучание, а просто безмолвно наблюдает и действительно сходит с ума. Он уже всего его просканировал от макушки до пят, он уже даже не ищет глупых отговорок или причин, почему же полюбил именно его. Он уже давно все нашел и понял. Дело не только во внешности или этом стервозном характере, который стараются скрыть, дело во всем нем. Частицу души — да уже всю отстегните, — лишь дайте побыть рядом. Этот аристократичный профиль, который обычно на монетах чеканят, ровная спина, светлые волосы в аккуратном, низком хвосте, длинные пальцы на руках, острота черт и угловатость тела, что придавала шарма и, наоборот, вычерчивала фигуру, но никак ее не портила. Грация. А Захару не дает покоя этот взгляд. Взгляд зеленых, блеклых глаз, что светиться начинают только рядом с ним. Что смотрят с такой нежностью и любовью, что порой завизжать и утонуть во всей этой эйфории хочется, лишь бы продолжал смотреть и чувствовать. А как он раньше жил без этого? Без такого, чтобы по телу мурашки, а на лице улыбка, кончиками сходящаяся практически на затылке. Безумие и красота. Любовь и кислород, а не зажатость или пресловутость, которых в жизни и так уж достаточно. Артур — это тот, которого простыми словами не описать. Артур — это все. Все, что есть, было и будет, и уже никогда не исчезнет. Никогда не сотрется. Голова может хоть все вплоть до последних извилин испепелить, но сердце помнить будет всегда. Сердце уже никогда не забудет того, кому было отдано. До последнего стука. До последнего атома в себе сохранит. До последнего. — Ну, как? Только честно: приемлемо или я лишил тебя слуха? — А? Нелепо выдыхает Плисецкий, и вот. Вот этот взгляд, от которого сердце, мучительно изнываясь, замирает на какое-то мгновенье. Замирает и запускается по-новой, позволяя заговорить и прикоснуться. — Да. Хорошо, — кивает Зарт, подсаживаясь чуть ближе, чтобы бедром к бедру и желательно за талию, — Напомни-ка, что ты пытался сыграть? — Ага, значит, не настолько хорошо, да? — Не-е-ет, — усмехается парень, уложив правую ладонь поверх Артура на деке и струнах, а левой ведя чужую руку по грифу и нужным ладам, — Просто нужны тренировки. Всего-то. Хочешь, можешь вместе со мной на занятия ходить? — И кто же твой педагог? Высококвалифицированный музыкант со стажем в двадцать пять лет? — чего-чего, а сарказма этой Рапунцель не отнимать, — Где ты занимаешься? — Беру частные уроки, — смазано отвечает Захар, укладывая чужие пальцы в правильное положение на грифе, — Ну, знаешь, в павильоне «Гудвин» на последнем этаже. — Там юридическая контора еще, да? — уточняет как бы в тему, но с придыханием ждет и не двигается, когда пальцы задевают костяшки на руке. — Ага. Не знаю, насколько она еще существует. Вроде-как, переехали они, но это неточная и абсолютно не подкрепленная никакими фактами информация. — Кто сообщил? — Коля. Преподаватель мой. На этой неделе последнее занятие к нему отхаживаю. — Уже всему научился? — Нет, просто сейчас меня учит другой. Хочешь, со мной пойдешь? Мы на субботу договорились пересечься, ты занят на выходных? — Не особо. Так, к кому пойдем? — К Херли. До свидания. Пальцы срываются с жестких, железных струн, по комнате разносится очень громкое, какофоничное «брынь», и не роняет гитару лишь потому, что гриф придерживает еще и чужая ладонь, которая тут же переложила инструмент в сторону, стоило лишь завидеть кровь на подушечках пальцев. — Ты чего? — обеспокоенно глядит на Артура, что недовольно уставился на свежие, саднящие раны, — Так, сиди здесь, я за перекисью. Вскакивает со скоростью света и скрывается за дверью в ванной, чем-то шебурша. Слышно, как открывает тумбочки, переворачивает какие-то скляночки, кажется, даже толкается о стиральную машинку и только после многочисленных манипуляций выбегает с аптечкой в руках. Синяя пластиковая коробочка приземляется на подлокотник, а Захару приходится чуть ли не вдвое сложиться, чтобы разглядеть, насколько все плохо. Блистеры различных таблеток, что лежат в каждой классической, семейной аптечке, — по типу парацетамола или активированного угля, — отлетают в сторону. За ними же и аспирин с греющими пластырями, мазью Вишневского и аппликатором Кузнецова. Перекись, которой осталось разве что на один раз, обнаружилась на самом дне, укромно припрятанная в углу рядом с упаковкой ваты. — Что ж ты так, — нервно отрывает кусочек ватки и топит перекисью, — неосторожно. Артур молчит. Артур думает и размышляет. Херли. Почему именно Херли? Эта рыжая заноза, что раздражала при постоянстве. Парень просто не переваривал басиста и не мог относиться к нему нормально. Возрожденский в целом мало к кому относился нормально — считать кого-то себе ровней или даже лучше и краше, — просто не заложено ни в нем, ни в его высокомерном, пропитанном эгоизмом характере. Херли — это отдельная тема для разговоров и обсуждений. Если с Клавдием и Дубомиром удалось поладить или хотя бы выстроить нейтралитет, то с этим индивидуумом — нет. Клоун и идиот, чьи шутки часто граничили с черным юмором и божьей карой. Всем было смешно, вот только Артура, выросшего в высшем обществе, просто выворачивало. Эти едкие комментарии и насмешки по поводу его «пиздец, какой богатой семьи», приличного денежного капитала на карте и фамилии. Ренессанс. Так его стал называть Херли, а все остальные подхватили, потому что прозвища есть у всех, а значит, Артур, будь добр, прекрати прожигать взглядом и просто прими это, как факт. Задеть, подначить, обидеть — все то, что делал сам Артур, стали делать с ним. Как же неприятно это оказалось. Когда, басист, выросший в абсолютно обычной, ниже среднего по достатку семье, редко следил за словами и выдавал первое, что придет ему на ум, думал, что все в порядке, все было не в порядке. Его якорем становились Яра с Клавдием, что хоть как-то пытались утихомирить его пыл и гиперактивность, но как же насрать было этому человеку. Больше всего раздражали намеки в сторону Зарта. Зарта, что старался игнорировать и не срываться на друга, но зато после высказывался и чуть ли не орал блаженным матом на Артура, просто для того, чтобы стало легче. Он ведь не может обидеть друга, а вот Артур все вытерпит. Артур выслушает, обнимет и успокоит. У Артура ведь железные нервы и три коробки с магнием под диваном припрятаны. Это ребячество и детская инфантильность у взрослого парня, явно переросшего уровень детсадовцев и начальной школы, раз уж в университет поступить сумел, не просто выводили из себя, а вводили в дичайший ступор и тупик. Насколько же сильно Возрожденский раздражался, настолько же сильно и диву давал, как с таким человеком умудряются общаться три абсолютно здоровых и адекватных парня. Может, дело было в том, что Арт сам не пытался стать чуточку ближе или хотя бы снисходительнее к Глебу, раз уж тот все нарывался и хотел подружиться. А может, Арт просто был другого поля ягодой и смешиваться с кретинами не возникало желания вовсе. В любом случае, даже учитывая довольно большой промежуток времени — прошло почти пять лет с распада группы и идет шестой год с момента расставания, — Артуру слабо верилось, что Глеб изменился. Пускай, они и не виделись на постоянной основе, но мнение продолжает оставаться тем же — нет и нет. Вспоминая недавний звонок, где Херли поставил точку и очень филигранно послал Возрожденского куда подальше, мнение подкрепили фактами. Нет. Ему Глеб не нравится. Он к нему не пойдет. — Артур Ильич, ответьте! Вас вызывает правительственная организация и хочет забрать в свой штаб. — Чего? — хмурит брови парень, машинально сжав ладони в кулаки, — Все нормально? — Это я у тебя хочу спросить, — выдыхает Зарт, кидая аптечку на столешницу и присаживаясь на подлокотник, — Ты вроде не три литра крови потерял, чтобы вот так вот по щелчку пальцев отрубаться и в прострацию уходить. Тот сразу же смотрит на свои руки: левая все та же, а вот подушечки пальцев на правой как будто в мясорубке прокрутили. Совсем чуть-чуть, не до косточки даже, но все равно неприятно. — М-да-а… просто больновато было, — отмахивается он, откидываясь на спинку дивана, что начинает очень подозрительно скрипеть, — Что такое? — Без резких движений, — с усмешкой предупреждает Зарт, а сам весьма рискованно сидит на краю подлокотника. — Почему? — Диван сломан. Там механизмы полетели, он теперь обратно не складывается. — Он еще может сложиться? — Нет, это я его просто книгами подпер снизу, а так он постоянно в горизонтальном, «кроватном» положении. Не очень-то и удобный. — Я чувствую, — кивает Артур, поерзав на диване с пару секунд и успокоившись. — Та-а-ак, — тянет Захар, наклонив голову вправо и с прищуром глянув на гостя, — Ты пойдешь со мной? — Хороший вопрос, — тут же отвечает Возрожденский, мигом придумывая отговорку: — Я гляну свой график работы и напишу тебе, ладно? Проектных работ — моря, но, думаю, мы сможем вечером куда-нибудь сходить. Вдвоем. Если ты не против. Хочешь, квартиру свою покажу. — Хочу! — тут же загорается Зарт, позабыв и о Херли, и о гитаре, и обо всем на свете, — Когда, говоришь? — Можем в субботу. Можем в пятницу. День, не то чтобы, важен. Я освобождаюсь после семи. Преимущественно. — Може-е-ет, в пятницу тогда? — предлагает парень, вспоминая, что всю неделю он один и остается за старшего в их страшной с Зейной квартире. — С ночевой? — усмехается Артур, сказав это в шутку, но тут же замолкает, когда Плисецкий уверенно быстро произносит: «Давай». — Что обычно берут на ночевки? — Зубную щетку и трусы, но ты можешь пойти голышом, я тебя всем обеспечу. — О, как это благородно с вашей стороны, господин Возрожденский. — Стараюсь для вас, Захар. Шуточный диалог не успевает перерасти в нечто большее, запредельное и практически запретное, хотя все к этому и ведет. Зрительный контакт, глаза в глаза, нарочные прикосновения за плечи и спину, что уже покрылись мурашками. Захару очень хочется его поцеловать, а Артур уже готов прижаться и сделать шаг навстречу первым. Замолкают почти что одновременно. Замолкают и слушают друг друга. Учащенный пульс, сбившееся дыхание и такая громкая тишина, которую почему-то нарушать не хочется вовсе. Зато хочется чувствовать. Стук в дверь. Первый. Второй. Третий. По нарастающей все громче и настойчивей, словно кулаком тарабанят по всей панели, намереваясь выбить. — Зина пришла?
