Gears and flames: the destiny race.

Белый потолок. Он стал единственным пейзажем в ее жизни. Сначала в больнице, теперь – дома. Минджон могла бы поклясться, что выучила наизусть каждую трещинку, каждую едва заметную неровность. Эти дефекты стали ее собственными ориентирами в монотонном мире, где время потеряло всякий смысл. Три месяца. Три долгих, мучительных месяца с того дня, когда рев моторов, запах жженой резины и предвкушение победы обернулись чудовищным грохотом, болью и кромешной тьмой. Сквозь прикрытые веки она чувствовала, как беспощадный солнечный свет просачивается в комнату, отбрасывая причудливые тени на ненавистный потолок. Ей хотелось зарыться глубже в подушку, укрыться от всего мира, но было бесполезно. Каждый день начинался одинаково: с боли, бессилия и острого осознания того, что ее жизнь перечеркнута. Боли было много. Она преследовала ее днем и ночью, не давая ни минуты покоя. Нога, заключенная в тяжелый гипсовый кокон, ныла, пульсировала, колола, словно кто-то постоянно вонзал в нее раскаленные иглы. Мышцы атрофировались, а кожа под гипсом зудела нестерпимо, но почесать ее было невозможно. Отец настоял на том, чтобы она строго следовала графику физиотерапии. Каждый день к ней приходила молоденькая девушка, старавшаяся скрыть свою брезгливость при виде ее искалеченной ноги. Она массировала ее мышцы, заставляла выполнять упражнения, которые вызывали лишь боль и отчаяние. "Нужно разрабатывать ногу, мисс Ким. Иначе мышцы атрофируются, и вы никогда не сможете нормально ходить," - говорила она, но Минджон чувствовала, что ее слова не имеют никакого значения. Ей было все равно, сможет ли она ходить. Она не видела смысла ни в чем. Хуже физической боли была боль душевная. Она чувствовала себя преданной всем миром. Судьба, которая дала ей талант, страсть и мечту, теперь жестоко отобрала все обратно. Друзья, которые поддерживали ее на каждом шагу, теперь казались далекими и чужими. Даже отец, который всегда казался ей твердым и непоколебимым, теперь представлялся жестоким тираном, лишившим ее будущего. Но больше всего ее ранила мать. Она была надеждой на опору, утешение, на самого лучшего и верного друга, которого только можно вообразить. Но даже после аварии она совершенно не изменилась. Она по-прежнему якобы заботилась о ней, но в ее глазах уже давно не было той теплоты и понимания, к которым могла бы тянуться её дочь. Мать стала похожа на тень отца, послушно выполняющую его приказы. Она поддерживала его решение о возвращении в университет, оправдывая это заботой о ее будущем. – Ты должна получить хорошее образование, Минджон. Гонки - это ненадежно. Сегодня ты на вершине, а завтра - в инвалидном кресле, - говорила она, и каждое ее слово звучало как нож, вонзенный в сердце. Минджон понимала, что мать боится отца, боится его гнева, его разочарования и к тому же понимала, что для неё важнее уважение, статус, роскошь. Она знала, что он всегда был главным в их семье, что он принимал все важные решения, что она лишь послушно следовала за ним. Но ей было больно осознавать, что даже мать предала ее мечту, что ради спокойствия в семье она готова пожертвовать ее счастьем. Дом был наполнен учебниками, конспектами и медицинскими атласами. Отец ежедневно приносил ей новую порцию знаний, словно лекарство, которое должно было излечить ее от "глупости" гонок. Он заставлял ее учить анатомию, физиологию, биохимию, фармакологию. Он проверял ее знания, задавал ей вопросы, устраивал проверочные работы. Ким нисколько это не удивляло, она привыкла к такому контролю, династия врачей имела слишком огромное значение для её отца. Он не давал ей ни минуты покоя, словно боялся, что, оставшись наедине со своими мыслями, она снова задумает сбежать, вернуться на трассу. Он хотел, чтобы она забыла о гонках, выкинула их из головы, как дурной сон. Минджон училась, но делала это без энтузиазма, без интереса. Она просто запоминала информацию, механически повторяла ее. Каждый термин приходилось разбирать, приходилось вникать абсолютно в каждое слово, ведь это все будет проверяться. Она чувствовала себя роботом, запрограммированным на выполнение определенной задачи. Отец видел ее старания и был доволен. Он хвалил ее за успехи, гордился ее усидчивостью. Но она знала, что ему все равно, что она чувствует, что она думает. Ему было важно лишь то, чтобы она стала врачом, чтобы продолжила его дело, чтобы оправдала его надежды. Связь с внешним миром поддерживалась через тонкую нить телефонной связи. Эри и Нин не оставляли ее в покое. Они звонили ей каждый день, писали ей сообщения, предлагали встретиться, погулять, выпить кофе. Они старались подбодрить ее, развеселить, напомнить ей о том, что она не одна. Но Минджон избегала их. Она боялась, что, увидев ее в таком состоянии, они разочаруются в ней, перестанут ее уважать. Она боялась, что не сможет сдержать слезы, что расскажет им обо всем, что ее мучает, что покажется слабой и беспомощной. "Простите, девочки, сейчас совсем нет времени. Очень много учусь, готовлюсь к экзаменам. Как-нибудь в другой раз обязательно встретимся," - писала она, и каждое это сообщение отзывалось в ее сердце болезненным уколом. Эри, как обычно, была самой настойчивой. "Минджон, ну что ты все учишь и учишь? Пора отдохнуть! Мы так давно не виделись. Давай хотя бы в парк сходим, подышим свежим воздухом.Я принесу тебе твоих любимых конфет. Нельзя постоянно сидеть дома. " Минджон сжимала телефон в руке, не зная, что ответить. Она представляла, как Эри стоит у ее дома, с латте в руках и надеждой в глазах, и сердце разрывалось от вины. Но она не могла. Не сейчас. "Прости, Эри. Правда, очень много дел. Отец строго следит за моим распорядком дня. Увидимся, как только будет возможность," - напечатала она, и отправила сообщение, чувствуя, как в ее душе растет отвращение к самой себе из-за того, что она отдаляется от своих подруг. Нин, в отличие от Эри, не стала так настойчиво проявлять активность в жизни подруги. Она чувствовала её подавленность и не хотела лишний раз тревожить. Она оставляла Минджон в покое, изредка отправляя сообщения с поддержкой. "Если тебе понадобится помощь - звони в любое время суток. Мы всегда рядом". Такая деликатность Нин была гораздо более болезненной, чем гиперактивность Эри. Минджон чувствовала вину за то, что отдалилась от них. По ночам, когда отец засыпал и мир вокруг погружался во тьму, Ким тайком доставала из старой коробки, спрятанной под кроватью, свои гоночные сувениры. Выцветшие фотографии ее первой гоночной машины, блестящие медали за победы в гонках, гоночные журналы. Она перебирала их, словно перебирала осколки прошлой жизни, пытаясь склеить их воедино. Она вспоминала, как впервые села за руль карта, как почувствовала вкус скорости и свободы, вспоминала, как тяжело работала, чтобы достичь своей мечты, как жертвовала всем ради гонок, как ей было хорошо, как она была счастлива. Но эти воспоминания приносили не утешение, а лишь усиление боли. Они напоминали ей о том, что она потеряла, о том, что ей больше никогда не суждено испытать. Они терзали душу, словно острые когти, не давая ей покоя. Когда наступала совсем невыносимая тоска, то Минджон обращалась к маленькой коробочке с таблетками. Врач прописал ей мягкое успокоительное для сна, но Минджон прибегала к ним и в течении дня, чтобы заглушить боль в душе. И вот настал день, когда гипс сняли. Доктор Ли был доволен результатами рентгена, кость срослась хорошо. Под присмотром отца и матери Минджон сделала свои первые шаги. Это было как учиться ходить заново. Нога была слабой и непослушной, каждый шаг отдавался болью в суставе. Не перенапрягайся, Минджон. Всему свое время, - предостерегал отец, но Минджон знала, что времени у нее нет. Ей нужно было как можно скорее восстановиться, чтобы вернуться в университет и доказать всем, что она не сломлена. И снова начались изнурительные тренировки, массажи, упражнения. Она заставляла себя двигаться, превозмогая боль и отчаяние. Она знала, что отец наблюдает за ней, оценивает ее усилия. Наконец, настал день, когда отец объявил, что она готова вернуться в университет. Она была рада, что эта пытка закончилась, но страх и тревога не покидали ее. Ким боялась, что не справится с учебой, что станет посмешищем для однокурсников, что ее прошлое не даст ей покоя. Первый день в университете прошел как в тумане. Минджон с трудом передвигалась по коридорам, опираясь на трость. Она чувствовала на себе взгляды, полные любопытства и жалости. Она старалась не обращать внимания на них, но они преследовали ее, словно тени. На занятиях концентрация как всегда была высока, она была обязана показать высокий уровень, не опозорить отца. Иногда ее мысли возвращались к аварии, к гонкам, к ее потерянной мечте. Она чувствовала себя чужой, неуместной, словно попала не в свою тарелку. После занятий она сразу же уходила домой, избегая общения с однокурсниками из-за страха, что будут вопросы о ее прошлом. Она не хотела быть объектом жалости. Каждый день она принимала все больше и больше успокоительных. Они помогали ей справиться с тревогой, но делали ее апатичной и безразличной ко всему. Она превращалась в тень самой себя, в робота, запрограммированного на продолжение династии врачей. Минджон понимала, что катится в пропасть, но не могла остановиться. Она боялась, что, если перестанет принимать лекарства, то ее накроет волна отчаяния, которая поглотит ее целиком. Эри и Нин продолжали писать ей сообщения, приглашать ее на прогулки, предлагать помощь. Но она продолжала избегать их, боясь, что они увидят ее слабой, беспомощной и сломленной. "Простите, девочки, сейчас совсем нет времени. Очень много учусь, готовлюсь к экзаменам. Обязательно встретимся, как только будет возможность," - писала она, и каждое это сообщение отдавало фальшью и болью. Иногда, по ночам, ее мучили кошмары. Она видела себя снова на трассе, за рулем автомобиля, мчащейся на огромной скорости к финишу. Но вместо победы ее ждал лишь взрыв, огонь и боль. Она видела отца, который смотрел на нее с презрением и разочарованием. Она видела Эри и Нин, которые плакали и отворачивались от нее. Ким просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго не могла заснуть, боясь, что кошмар повторится снова. Она чувствовала себя узником. И не только в больнице или дома, под неусыпным надзором отца. Больше всего она чувствовала себя запертой в коконе, сотканном из собственных страхов, комплексов и навязанных ей установок. Однажды ей показалось, что она задыхается. Все чувства будто притупились, будто ее жизнь превратилась в просмотр чужого фильма. Минджон, казалось, наблюдала за собой со стороны. Вот она механически перелистывает страницы учебника. Вот она проглатывает очередную таблетку. Вот она коротко и формально отвечает на очередное сообщение Эри, устав от чувства вины, которое мерзко расползалось внутри, отравляя её душу все больше. Ким посмотрела в зеркало, и увидела не гонщицу, не дочь, не просто счастливую девушку, а какую-то марионетку. Это не я, - прошептала она в пустоту. Этот шепот был тихим, но содержал в себе крик, который долго копился в ее душе. Нужно было что-то менять. Иначе этот призрачный мир поглотит ее навсегда..но были ли на это силы?