Ноктюрн для двоих

Сеул под ними был похож на гигантскую печатную плату. Мириады огней, даже в серой утренней дымке, мерцали как холодные диоды, а движение машин — бесконечные потоки — казалось циркуляцией крови в организме, лишенном души. Стеклянные стены конференц-зала на сорок восьмом этаже не защищали от этого зрелища; они лишь подчеркивали твою ничтожность. Ты был букашкой, прилипшей к оконному стеклу над бездной. Тэхен чувствовал себя именно так. Букашкой. С самого утра его мутило, а в висках стучал тупой, навязчивый молоточек. Он проигнорировал его, как игнорировал все сигналы своего тела годами. Тело было ненадежным партнером, оно хотело слабости, а мир не прощал слабости никогда. Воздух в зале был спертым, пропитанным запахом дорогого кофе, древесного лака от полированного стола и едкой кислотой чужих амбиций. На другом конце стола сидел Бён, его вечный оппонент. Альфа с взглядом стервятника, вынюхивающего падаль. — Ким-сси, — голос Бёна прозвучал сладко, как лезвие, смазанное медом. — Ваши цифры по квотам за прошлый месяц вызывают вопросы. Не кажется ли вам, что рост в семь процентов — это несколько… наивно? Или вы опять полагаетесь на нестандартные методы работы? Вокруг повисло напряженное молчание. «Нестандартные методы». Все знали, о чем он. Все слышали сплетни про Убина. Презрительные взгляды коллег впились в Тэхена. Он попытался сглотнуть, но во рту была пыль. Цифры в отчете поплыли перед глазами, превращаясь в кашу. Голова закружилась, и на секунду ему показалось, что стеклянная стена исчезает, и он вот-вот сорвется вниз, в этот холодный, безразличный город. Он был на краю. Еще одно слово, и он рухнет. Унижение будет полным. И тут раздался голос. Спокойный, ясный, без тени сомнения. — Если позволите, сонбэ-ним, — это был Чонгук. Он сидел чуть поодаль, и его присутствие до этого казалось призрачным. Теперь же все взгляды переключились на него. — В расчетах Ким-сси не учтены данные по закрытой сделке с «Тэян Индастриз», которая была подписана в последний рабочий день месяца в 23:45. Ее оцифровка попала в систему только вчера. С учетом этого фактора рост составляет девять целых и три десятых процента. Я могу предоставить протоколы. Он не защищал Тэхена. Он просто констатировал факт. Но эти факты прозвучали как оплеуха, данная им всем. Воздух с шипением выходил из надутого шара интриги. Тэхен не смотрел на него. Он смотрел в стекло, за которым клубились облака, цепляясь за шпили небоскребов. Его спасли. И от этого было еще более тошнотворно. Он ненавидел быть должным. Ненавидел эту уязвимость. Совещание закончилось. Он поднялся, его ноги были ватными. Мир снова поплыл, на этот раз окончательно. Он видел, как Чонгук идет к нему сквозь толпу расходящихся коллег, его лицо было напряжено. Он что-то говорил, но Тэхен не слышал. В ушах стоял лишь нарастающий гул, словно от приближающегося поезда. Он сделал шаг из конференц-зала в холодный, продуваемый сквозняками коридор. Второго шага у него не вышло. Стеклянный город, далекие огни, ядовитые усмешки — все это сплелось в один сплошной серый ком. И беззвучно, как падающая звезда в свете мегаполиса, он рухнул на холодный каменный пол, не долетев до лифта и пары метров. Последнее, что он почувствовал, прежде чем тьма поглотила его, — чьи-то сильные руки, хватающие его, и далекий, искаженный голос, выкрикивающий его имя.

Сознание вернулось не приятной волной, а резким толчком — будто его вырвали из тины небытия и швырнули обратно в адскую реальность. Первым пришел звук: собственное сердце, отчаянно стучавшее в висках, как арестант в зарешеченное окно. Потом — запах. Резкий, химический, запах дешевого медицинского спирта. Пахло так, будто пытались стереть с него не только пот, но и весь этот проклятый день, всю жизнь, выстроенную из компромиссов. Он лежал на кожаном диване в своего кабинета. Галстук был снят, и это походило на символическое расстегивание удавки, которую он носил добровольно. На лбу — холодная тряпка. А над ним — тот самый парень, Чонгук. Он с какой-то одержимостью тер запястье Тэхена ваткой, смоченной в спирте, будто пытался стереть невидимое клеймо, оставленное вчера пальцами того пьяного хама. — Вы… вы просто рухнули, — голос Чонгука был сдавленным, брови сведенные к переносице, исказили тревогой доброе, ещё совсем юношеское лицо. Тэхен попытался приподняться, и мир поплыл, закружился воронкой из бледных лиц и огней. Сильная рука Чонгука впилась в его плечо, прижала, не давая упасть. Касание обжигало. Не температурой, а своей наглой, неуместной заботой. Ему было стыдно и неприятно оттого, что он дал вчера слабину и выболтал этому мальчишке все свои уродливые тайны. Слабак. — Просто устал, — проскрипел Тэхен, и его собственный голос показался ему чужим, проржавевшим от лжи. Лжи, которая всегда была его второй кожей. Но сейчас, в этой слабости, кожа треснула, и наружу полезли старые, гнилые воспоминания. Вспышка. Больница. Проблемы с желудком. Капельница, вгоняющая в вену ледяной ясности. Звонок матери. Ее голос, доносящийся сквозь шум моря на курорте. Они праздновали годовщину свадьбы его брата-омеги на Чеджу. Тэхёна решили не звать, он же вечно занят на работе. У него никогда нет времени. «Ты же взрослый, Тэхен-а, справишься». Справишься. Как будто он был механизмом, а не человеком. Потом — унитаз в больничной уборной. Пальцы единственной свободной руки не слушаются, не могут расстегнуть пуговицу на брюках. Отчаяние, горькое и детское, подступает к горлу. И пожилая санитарка, ее взгляд — не жалость, а нечто более унизительное: снисхождение. «Помогите, пожалуйста», — и его голос, предательски дрогнувший, едва ли не плача. Оскомина от той просьбы до сих пор жила на языке, как привкус крови. Он сглотнул, пытаясь загнать обратно ком горькой желчи. И понеслось, как дурной киносеанс. Деньги. Деньги, которые он исправно переводил родителям каждый месяц. Их скромная, почти убогая квартира. И его младший брат-омега, который только что купил новую квартиру в элитном районе. «Родители помогли, — хвастался он. — Вложили все свои накопления». Свои накопления. Это были не их накопления. Это была его жизнь. Его силы, его время, его унижения в душных переговорных и пьяные пощечины от таких, как Кан. Все это они без колебаний отдали тому, кто мог подарить им внуков с «правильным» статусом. А сейчас этот мальчишка, этот пай-мальчик с глазами, полными паники, носился с ним, как с последней ценностью в мире. Будто он хрустальный и сейчас вот-вот рассыпется на хрустящие крошки. — Нужно вызвать врача или ехать в больницу, — сказал Чонгук, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки, не терпящие возражений. Тэхен отпил из поднесенного стакана, и вода показалась ему горькой, как полынь. Он откинулся на подлокотник дивана, закрыв глаза, притворяясь спящим. Ему нужно было скрыться. От этого пронзительного взгляда. От этой чужой, почти нездоровой заботы. От страшной, ослепляющей догадки, что впервые за всю свою никчемную, невидимую жизнь он правда мог оказаться не средством, а целью. И это пугало куда больше, чем любая болезнь.