Ноктюрн для двоих

Дождь застилал небо свинцовой пеленой, превращая огни небоскребов в размытые пятна. Сеул тонул в муссоне. Тэхен, глядя в окно, машинально отмечал, что пробки будут адскими, а метро, судя по всплывающим оповещениям от МЧС, уже парализовано. Его взгляд упал на Чонгука, который собирал вещи на своем рабочем месте. Практикант. Ездит на метро. — Похоже, транспорт встал, — голос Тэхена был ровным, профессиональным. Он подошел к столу стажера. — Если хотите, я могу вас подвезти. Машина в подземном паркинге. До этого момента Тэхен уперто придерживался той реальности, где их общение оставалось строго деловым. Он — сонбэ, наставник. Чонгук — способный, но неопытный ученик. Они как раз обсуждали отчет по слиянию активов «Тэян Индастриз». Однако становящаяся все более и более очевидной влюбленность его подопечного, не могла не смягчить его сердце. Предложить помощь в затруднительной ситуации, казалось, вполне себе в рамках рабочей этики. — Проблема не в цифрах, а в логистике их дистрибьюции, — объяснял Тэхен, рисуя схему на листке. Его решение было элегантным, почти гениальным в своей простоте — обойти узкое место, перенаправив потоки через дочернее предприятие в Инчхоне. Чонгук слушал, впитывая, и Тэхен со смутным удовлетворением отмечал его острый ум. Парень был талантлив. — Сонбэ-ним, это… блестяще, — сказал Чонгук, и в его глазах искрилось неподдельное восхищение. Для Тэхена это был редкий глоток чистого воздуха в удушающей атмосфере офисных интриг. Он устало улыбнулся. Идиллия рухнула в лифте. Двери открылись, впустив Убина. Статного. Лощеного. Ядовитого. Воздух застыл, как янтарь. Его взгляд, цепкий и оценивающий, скользнул по Тэхену, а затем по Чонгуку. На его губах играла фальшивая доброжелательная улыбка. — Ким Тэхен-сси, — произнес бархатно. — Вижу, теперь твой черед наставлять молодежь. Кажется, на деле ты не так принципиален, как когда-то уверял. — Понятия не имею, на что ты намекаешь. — Отнекиваешься? — Убин хмыкнул. — Быстро же ты оправился. Хотя, не мне судить. — Его глаза метнули в сторону Чонгука многозначительный взгляд. — Смотри, только не обожгись о юный пыл. Ведь в итоге все равно останешься один. Такова твоя природа. Каждое слово было отточенным лезвием, входящим в старые раны. Один. Природа. Тэхен стоял, не двигаясь, чувствуя, как по его лицу разливается ледяная волна. Он был каменной статуей, но внутри все кричало от унижения и боли. Убин вышел на первом этаже, они же продолжили свой путь под землю. Именно в этот момент, под аккомпанемент тихого гула лифта, в его голове, отравленной ядом Убина, и родился новый, отчаянный план. Он был грязным. Он был низким. Но он был ответом. Хочешь видеть во мне шлюху, Убин? Хорошо. Я ею и буду. Но не для тебя. Этот мальчишка… он смотрит на меня как на божество. И сегодня вечером я приму эту жертву. Дорога была кошмаром. Машина еле ползла. В салоне царило тяжелое молчание. План Тэхена созревал с каждой минутой, обрастая циничными подробностями. — Это бессмысленно, — наконец, сказал он, глядя на красное море огней перед ними. Голос его звучал устало. — Мы никуда не уедем. У меня есть свободный диван. Можете переночевать у меня. Чонгук, сидевший на пассажирском сиденье и тактично молчавший все это время, повернулся к нему. В полумраке салона его лицо было трудно разглядеть. — Я не хочу вас обременять, сонбэ-ним… — Вы не обременяете, — отрезал Тэхен, уже поворачивая руль в сторону своего дома. Решение было принято. Квартира Тэхена была такой же, как и он сам — безупречно чистой, функциональной и до боли одинокой. Чонгук выглядел искренне заинтересованным, рассматривая книжные полки с классической литературой по экономике. Они поужинали лапшей быстрого приготовления — едой одиноких людей. И тогда Тэхен решился. Он вышел из душа распаренный, в мягких шортах, без своей привычной брони. Подход был выверен. Он встал перед Чонгуком, который сидел все ещё одетый на расстеленном диване и листал что-то в смартфоне. — Спасибо, что были сегодня со мной, — его голос намеренно смягчился. Он наклонился, будто чтобы поправить подушку, и его губы оказались в сантиметре от уха Чонгука. Собственное сердце билось где-то в глотке. — И за то, что смотрите на меня так, будто я что-то значу. Он поцеловал его. Мягко, почти неуверенно. Это был жест отчаяния, замаскированный под соблазн. Он ждал отторжения, неловкости. Но последовало не это. Сначала Чонгук замер, его губы оставались неподвижными от неожиданности. А потом… потом что-то щелкнуло. Его руки поднялись и обхватили Тэхена за талию с такой силой, в которой не было ни капли неуверенности. Ответный поцелуй был не наивным. Он был глубоким, влажным, полным сдерживаемого голода. Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Тэхен, ошеломленный, смотрел в его глаза. Он ожидал триумфа, что поймал альфу в свои сети. Но вместо этого он почувствовал лишь головокружение. — Не будто, — прошептал Чонгук, его дыхание обжигало. — Вы всё для меня. Стремительно поднявшись с дивана, Чонгук ошеломил тем, что подхватил его под колени, отрывая от земли. Пальцы на ногах инстинктивно поджались. Изо рта вырвался изумленный вздох. — Где спальня? — но Чонгук уже шел в нужном направлении, не дожидаясь ответа. Его бросили на прохладные простыни, поспешно раздевая. Чонгук навис над ним, все еще в офисной одежде, и это подчеркивало наготу Тэхена. Его поцелуи были не просто страстными — они были исследующими. Он изучал реакцию, запоминал, что заставляет Тэхена вздрагивать. — Такой красивый… — его шепот был горячим и влажным у шеи. — Мой. Мой сонбэ. Вы позволите? Я сделаю так хорошо… Лучше, чем кто-либо. Но за сладкими словами скрывалась стальная хватка. Его бедра плотно прижимались к Тэхену, движения становились все более настойчивыми, почти ритмичными, будто он заранее репетировал этот танец. Когда Чонгук отстранился, чтобы сбросить одежду, его пальцы подрагивали. Но не от нервозности. От сдерживаемой интенсивности. Пуговицы рубашки разлетелись с сухим треском. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, говорил о чем-то большем, чем страсть. О миссии. Тэхен лежал, с удивлением стороннего свидетеля отмечая, как дрожит его собственное тело. Зубы стучали друг о друга, хотя в спальне было душно. Сознание затягивало сладким, липким маревом, в котором тонули трезвые мысли. Еще никогда его не трогали с такой жадностью, словно хотели впитать через кожу. Вот она, животная страсть, в которой ему всегда отказывали. Сможет ли он выдержать ее, не рассыпавшись? Чонгук вернулся к кровати, и его пальцы обхватили бедра Тэхена, разводя их шире и подтягивая к себе с безразличной силой. Словно он не просил, а возвращал себе то, что и так принадлежало ему по праву. — Сонбэ, вас когда-ниубдь ласкали ртом здесь, — грубоватые подушечки пальцев слишком медленно, слишком невесомо провели от его мошонки, вверх по стволу, до увлажнившейся головки. Указательный палец, напротив, с неприличным, изучающим давлением нажал на щель уретры, отчего Тэхена коротнуло острой вспышкой наслаждения. Чонгук склонился к его уху, доверительно, будто сообщая государственную тайну, прошептал: — Я спрашиваю, потому что собираюсь сделать сегодня это для вас. И я буду очень, очень стараться. Тэхен никогда не удостаивался такой чести. Альфы, с их вечной спешкой и правом первенства, редко опускались до подобного служения. Особенно для беты. Он пытался сдержаться, но тело предавало его. Когда громких вздохов стало недостаточно, бедра сами, против его воли, конвульсивно дернулись вверх. В ужасе Тэхен приподнял голову — и наткнулся на открытые глаза Чонгука. Черт. Кто вообще делает это, не закрывая глаз? Взгляд был пристальным, анализирующим. Голова Чонгука мерно совершала поступательные движения, то приближая, то оттягивая его наслаждение. Уходя, чужой рот словно натягивал внутри Тэхена тугую тетиву наслаждения, и, кажется, именно эти мгновения оттяжки доставляли Чонгуку особое удовольствие; он смаковал их, не отрывая взгляда от искаженного лица Тэхена. Тот бессильно всхлипнул, когда Чонгук в очередной раз отпустил его, оставив член пульсирующим и забытым. — Простите, сонбэ. Ещё рано. — Он чмокнул Тэхена во взмокший висок. — Если кончите сейчас, потом будет больно. Я читал об анатомии бет. Вам нужна особая подготовка. Воздух холодил разгоряченную кожу. Но вскоре Чонгук вернулся, прижимаясь всем телом и вгоняя в него язык в глубоком поцелуе. Тэхен с отвращением и возбуждением узнал на его губах собственный вкус. Перевернув его на бок и сплетя их ноги в тугой узел, Чонгук протиснулся к нему. Тэхен ощутил голую, обжигающе горячую кожу его твердого члена. Осознание, что Чонгук окончательно обнажился, вызвало новую, унизительную волну жара. В нос ударил химический сладкий запал лубриканта. Пальцы, холодные и скользкие, бесцеремонно вторглись в него, выискивая, растягивая, подготавливая. Тэхену парадоксальным образом нравилось быть зажатым в этих объятиях — это отвлекало от неприятной процедуры. Терпение Чонгука было пугающим; казалось, он мог растягивать прелюдию до бесконечности, собирая данные. Даже с зажмуренными глазами Тэхен чувствовал на себе его взгляд. Чонгук не давал ему забыть об этом: — Сонбэ, у вас такие длинные ресницы… — поцелуй. — Вам хорошо, когда я трогаю здесь? Вы так жалобно хмуритесь… — еще один поцелуй. — Знаете, как приятно смотреть на вас сейчас? Опутанный, как добыча удава, Тэхен горел. Затем Чонгук перевернул его на себя и вложил в дрожащие пальцы квадратик презерватива. Сознание вертелось дурной каруселью. — Наденьте на меня. Ну же, сонбэ. Тэхен, с трудом соображая, выполнил приказ. Чонгук позволил ему самому опуститься на свой член. Боли не было — лишь чувство неестественной, тотальной заполненности. Его собственные движения были слабыми, беспомощными. — Давайте я, — Чонгук притянул его за бедра, почти полностью принимая его вес на себя. — Я буду двигаться. Сначала толчки были медленными, выверенными. Но контроль быстро треснул. Вскоре его уже трахали с оттяжкой и глубоко — так, чтобы срывать как можно больше нечеловеческих звуков с его губ. Он излился внезапно, с хриплым удивленным вскриком. Тело выгнулось в немом спазме. Его тут же, как тряпку, сбросили на простыни лицом вниз. Сильные руки раздвинули ягодицы, и его снова насадили на готовый член. Напор стал жестче, почти безжалостным. Боль, острая и жгучая, наконец проступила сквозь онемение. Все закончилось, когда терпеть стало практически невыносимо. Тэхен лежал, пытаясь поймать воздух. Тело было разбито и опустошено. Он ждал, что Чонгук отстранится, закурит, проявит хоть каплю обычной человеческой послетраховой отстраненности. Но Чонгук не отпустил его. Его руки скользили по спине Тэхена, но это были уже не ласки. Скорее инвентаризация. Он перевернул Тэхена на спину, его взгляд был холодным и сконцентрированным, как у хирурга. — Вы в порядке? — голос был низким, хриплым от напряжения. Он не ждал ответа. Пальцы осторожно провели по внутренней стороне бедра Тэхена, где проступал свежий синяк. — Я был слишком груб. — Нет… все нормально, — пробормотал Тэхен, чувствуя прилив жгучего стыда. — Нет. Не нормально, — Чонгук покачал головой, и в его глазах вспыхнула странная искра. Он наклонился и прижал губы к синяку. Словно ставя печать. — Я должен быть лучше. Для вас. Я буду лучше. Он поднялся и ушел в ванную. Вернулся с влажным, теплым полотенцем и начал методично вытирать тело Тэхена с той же сосредоточенностью, с какой обыкновенно изучал финансовые отчеты. Быстро же он освоился в чужом доме, — промелькнуло в голове у Тэхена, тупой и отстраненной мыслью. Сквозь слипающиеся веки Тэхен смотрел на человека перед собой — уже не практиканта, но еще и не понятно кого. И осознание, тяжелое и холодное, накрыло его: он вздумал играть с чувствами Чонгука, и вот игра началась. Вот только сейчас ему казалось, что это он стал фигурой, но уже на чьей-то другой доске.