The last journey

      Тишина в каменной камере была оглушительной. Она впитывала в себя звук их дыхания, биения сердец, треск угасающей надежды. Рики сидел, опустив голову, его плечи тряслись от беззвучных рыданий, которые он отчаянно пытался сдержать. Вся его самоуверенность, его роль знатока и проводника, рассыпалась в прах, оставив лишь испуганного, виноватого парня.       Первым пошевелился Джеюн. Он медленно подошёл к Рики и обнял его, не говоря ни слова. Это был жест старшего брата, внезапно повзрослевшего в этой кромешной тьме.       — Всё нормально, — тихо проговорил Джеюн, похлопывая его по спине. — Всё нормально, Рик. Мы всё понимаем.       Эти слова, казалось, сломали последнюю преграду. Рики обмяк в его объятиях, и тихие всхлипы переросли в настоящие, горькие рыдания.       — Простите, — выдохнул он, его голос был сдавленным, разбитым. — Я так вас всех подвёл. Это всё моя вина, мы здесь из-за меня.       — Ничего подобного, — твёрдо сказал Хисын. Он присел рядом на корточки, его фонарь, поставленный на пол, освещал их снизу, отбрасывая длинные тени на стены. Он взял руку Рики, которая судорожно сжимала край куртки, и осторожно разжал пальцы, держа его кисть в своих. — Мы приняли решение вместе. Ты не виноват.       Чонсон и Чонвон стояли чуть поодаль, чувствуя себя неловкими свидетелями этой сцены. Чонсон машинально достал камеру, посмотрел на неё, потом с отвращением убрал обратно в карман. Снимать это было бы кощунством.       — Может, посмотрим записи? — тихо предложил Чонвон. — Может, на видео видно, откуда мы пришли? Последние повороты?       Чонсон кивнул, чувствуя прилив слабой надежды. Он снова достал камеру, и они вдвоём уселись у стены, склонившись над небольшим экраном. Яркий свет в темноте заставил всех остальных моргнуть.       Они начали листать отснятый материал задом наперёд, пытаясь проследить свой путь. Вот зал с костями, вот большой зал с генератором, вот развилки, граффити… Но чем дальше они листали, тем безнадёжнее становилось. Кадры прыгали, повороты сливались в однородную массу тёмных тоннелей. И самое главное — последние несколько критически важных поворотов, которые привели их в этот тупик, Чонсон не снимал. Он выключил камеру, чтобы сэкономить заряд, или просто устал, или потерял концентрацию.       — Чёрт, — пробормотал он. — Я выключал камеру после того зала, чтобы сэкономить батарею. Я не снимал последние несколько поворотов.       Он посмотрел на Чонвона, и в его глазах читалось то же разочарование. Ещё одна ниточка, ведущая наверх, оборвалась.       Тем временем Рики понемногу успокаивался. Его рыдания сменились прерывистыми вздохами. Он всё ещё сидел, прижавшись к Джеюну, а Хисын не отпускал его руку, его большой палец медленно водил по его костяшкам, успокаивающим, ритмичным движением.       — Тебе нужно поесть, — сказал он Рики спокойным, ровным голосом. — Сахар поможет.       Рики слабо кивнул, не двигаясь. Хисын вздохнул, отпустил его руку и потянулся к своему рюкзаку. Чтобы было удобнее копаться в нём, он закатал рукава своей тёмной куртки, а потом и рукава серой толстовки, которая была под ней.       И в тусклом свете фонаря, падавшем на его обнажённые предплечья, Рики увидел тёмные, чёткие линии, выступающие на бледной коже.       — У тебя… есть тату? — его голос был хриплым от слёз, но в нём прозвучало любопытство. — Ты казался слишком правильным для такого.       Хисын замер на секунду, а затем, быстрым, почти отрывистым движением, стянул левый рукав толстовки и куртки обратно, скрывая кожу.       — Есть, — коротко кивнул он, не глядя ни на кого, и продолжил рыться в рюкзаке, доставая завёрнутый в фольгу батончик. — Вот, ешь.       Рики взял батончик, но не открывал его. Он смотрел на Хисына, потом перевёл взгляд на Чонсона и Чонвона, которые тоже наблюдали за этой короткой сценой. В воздухе повис невысказанный вопрос. Хисын был загадкой для них — старше, молчаливее, сдержаннее. И эта татуировка, так быстро скрытая, казалась ключом к чему-то важному.       Рики медленно развернул батончик и откусил маленький кусочек. Он жевал механически, почти не чувствуя вкуса. Адреналин отступал, сменяясь леденящей усталостью, глаза его слипались. Он снова прислонился к Джеюну, положив голову ему на плечо, и через несколько минут его дыхание стало глубоким и ровным.       Джеюн не стал его тревожить. Он просто сидел, оперевшись спиной о холодный камень, поддерживая голову спящего Рики. Он выглядел таким же измотанным, но в его позе читалась какая-то новая, странная решимость — необходимость заботиться о ком-то, кто был ещё слабее.       Чонсон наблюдал за ними, и вдруг ему в голову пришла странная, почти нелепая мысль. Он улыбнулся самому себе, глядя на Рики.       — Хотите, секрет расскажу? — тихо произнёс он, нарушая молчание.       Чонвон и Джеюн посмотрели на него. Хисын поднял голову.       — Какой ещё секрет? — устало спросил Чонвон.       — Про Сонхуна, — сказал Чонсон. — И Сону.       Все насторожились, даже полусонное дыхание Рики на секунду прервалось.       — Что с ними? — спросил Джеюн.       Чонсон глубоко вздохнул.       — Сонхун… он собирается сделать Сону предложение.       В камере воцарилась полная тишина. Казалось, даже эхо затаилось.       — Серьёзно? — выдохнул Чонвон. — То есть… выйти замуж? Жениться?       — Ну, официально в Корее они не смогут, но да. Он купил кольцо. Планировал после Парижа отвезти его в Японию и сделать предложение в какой-то деревушке, у сада с сакурами.       Чонсон помолчал, глядя на свои руки.       — Он показал мне кольцо перед отъездом, спросил совета. Говорил, что это самый страшный шаг в его жизни. Но и самый правильный, — он неуверенно улыбнулся. — И знаете что? Я за него чертовски рад, хоть и ною об их «телячьих нежностях». Он заслуживает этого счастья. И Сону тоже.       Эта новость, такая простая и человеческая, казалась невероятно чуждой в их каменной могиле. Мысль о любви, о будущем, о блеске обручального кольца была настолько далёкой от их текущей реальности, что вызывала почти физическую боль.       — Родители не знают, — добавил Чонсон. — Он хочет сказать им после, когда всё будет решено.       — Ладно, раз уж пошла такая пьянка… — тихо сказал Рики, и все вздрогнули. Его голос был сонным, но ясным. Он не двигался, всё так же лежал на плече у Джеюна. — Я… я влюбился. В свою преподавательницу по истории дизайна.       Все уставились на него.       — Тебе же двадцать, — произнёс Чонсон. — А ей?       — Тридцать восемь, — безразлично ответил Рики. — Она замужем, у неё двое детей, и она даже не знает о моём существовании. Ну, кроме как о иностранном студенте, который иногда задаёт дурацкие вопросы, — он слабо усмехнулся. — Я ходил на все её лекции, даже на те, что не обязательны для моего курса. Сидел в первом ряду и смотрел на неё.       Он замолчал, и в его голосе послышалась та же стыдливая искренность, что и в его признании о заблуждении.       — Это… мило, — неуверенно сказал Чонвон. — И одновременно жутковато.       — Знаю, — вздохнул Рики. — Но это лучше, чем думать о том, что мы все умрём.       Эти слова, произнесённые вслух, снова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Чтобы разрядить обстановку, Чонвон фыркнул.       — Ну, раз уж мы на исповеди… — он откашлялся. — В шестнадцать я разбил машину отца, его любимый седан. Угнал его, пока они с мамой были на даче у друзей. Не то чтобы хотел угнать… просто хотел прокатиться. Врезался в столб, машина в хлам.       Все смотрели на него с новым интересом. Чонвон всегда казался таким беззаботным и простым.       — И что? — спросил Джеюн.       — А ничего. Я сбежал с места. Сказал, что видел, как её угнали. Вызвал полицию, всё такое. Отец до сих пор думает, что это были какие-то уличные гонщики. Он её так и не восстановил. Говорит, что это был самый лучший автомобиль в его жизни. А я… я каждый раз, когда он это говорит, чувствую себя дерьмом, и не могу признаться. Уже шесть лет прошло.       История Чонвона была проще, чем тайна Чонсона или романтическая драма Рики, но от этого не менее значимой. Это была история о страхе, о глупости, о грузе невысказанного.       Все взгляды автоматически переметнулись на Джеюна. Он сидел, всё так же поддерживая Рики, и его лицо в свете фонаря, лежащего на полу, было задумчивым.       — Юн? — мягко подтолкнул его Чонсон. — А у тебя есть скелет в шкафу?       Джеюн долго молчал, глядя на спящее лицо брата.       — Да, — наконец тихо сказал он. — И он лежит у меня на плече.       Он глубоко вздохнул, как будто собираясь с силами.       — Когда наши родители поженились, мне было семь, Рики — пять. И я… я ненавидел его. Первый год, может, полтора. Я считал, что он и его отец забрали у меня мою маму. Что он чужой, что он не мой брат. Я… — он замялся, голос дрогнул от стыда. — Я прятал его игрушки. Говорил маме, что он сам их потерял. Однажды, зимой, я выбросил его любимого плюшевого медвежонка в мусорный бак на улице. Он плакал три дня.       Рики на его плече не шевелился, но его дыхание снова замерло — он слушал.       — Потом, — продолжил Джеюн, — я увидел, как он, плача, пытался нарисовать этого медведя на листке бумаги. И я понял, какой я ублюдок. Я никогда не просил у него прощения, просто… перестал делать гадости. Стал защищать его в школе, делиться с ним всем. Но тот первый год… он всегда со мной. И каждый раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю того мерзавца, которым был.       Он замолчал, и в камере было слышно только его тяжёлое дыхание. Признание было вырвано из самой глубины души, и оно висело в воздухе, сырое и болезненное.       Рики медленно приподнял голову. Его глаза были красными от слёз и сна, но ясными.       — Я знал, — тихо сказал он.       Джеюн вздрогнул и уставился на него.       — Что?       — Я знал, что это ты выбросил Медочка, — повторил Рики. — Я видел, как ты выходишь с ним из дома. Я пошёл за тобой и увидел, как ты кидаешь его в бак.       Джеюн онемел, и лицо его выражало полное потрясение.       — Почему… почему ты ничего не сказал?       Рики пожал плечами, слабая улыбка тронула его губы.       — Не знаю. Думал, что если я буду вести себя хорошо, ты меня полюбишь. А потом… потом ты и правда стал моим братом, настоящим. Так зачем вспоминать?       Они смотрели друг на друга, и годы детской боли, обиды и вины растворялись в этом взгляде. Здесь, под землёй, на грани отчаяния, они наконец нашли способ отпустить её.       После этого все замолкли. Исповедь была закончена: четыре истории — о любви, о страхе, о детской жестокости — легли в пространство между ними. И все взгляды, по негласному согласию, устремились на Хисына, который был последним молчаливым островком в этом море откровений.       Хисын сидел неподвижно, его лицо было скрыто в тени. Он смотрел на стену напротив, его пальцы всё так же сжимали руку Рики. Он не проявлял никакого желания говорить.       Минута протянулась в тишине. Давление ожидания нарастало, но Хисын оставался немым. Он был крепостью, ворота которой не собирались открываться.       Чонсон уже хотел что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, как Хисын вдруг пошевелился. Медленно, почти неохотно, он повернул голову и посмотрел на каждого из них по очереди. Его взгляд был тяжёлым, полным какой-то древней усталости.       Затем, его левая рука, та самая, что держала Рики, разжала пальцы. Он отнял её и поднял. Другой рукой он так же медленно, с какой-то странной церемонностью, стал закатывать рукав своей куртки. Потом рукав толстовки под ней. На его левом предплечье, у самой вены, открылась татуировка. Теперь они могли разобрать слова. Это была цитата, известная всем, даже без глубокого знания литературы.       «Оставь надежду, всяк сюда входящий».       Они смотрели на эту мрачную, отчаянную надпись, и никто не мог вымолвить ни слова. Хисын смотрел прямо перед собой, его голос был низким, ровным, лишённым всякой эмоции, будто он читал лекцию.       — Я девять лет употреблял наркотики, — произнёс он ровным, безжизненным тоном, в котором не было ни вызова, ни жалости к себе.       Воздух вырвался из лёгких Чонвона свистящим звуком. Джеюн замер, его глаза расширились. Даже Рики полностью приподнялся, отстранившись от Джеюна, чтобы лучше видеть. Чонсон не мог отвести взгляд от этих слов на его руке. Они казались такими уместными здесь, в этом подземном аду, и таким страшным пророчеством.       — С чего бы начать? — Хисын горько усмехнулся, всё ещё глядя в пустоту. — Моя мать была наркоманкой, и я родился во время её ломки. Всё моё детство прошло в притонах. Я не помню, чтобы у меня была кровать — я спал на матрасах, залитых мочой и кровью, на полу, в ванной. Мои родители таскали меня с собой, потому что боялись оставить одного. Или просто им было всё равно. Друзья матери, её «клиенты»… они были моим окружением.       Он говорил так спокойно, что это было жутче любого крика.       — В двенадцать лет я впервые попробовал сам. Таблетки, какой-то рецептурный опиоид. Потом порошки и ингалянты, к пятнадцати — внутривенно. Это было логично, я вырос в этом и это была моя норма.       — Боже… — прошептал Чонвон. — В двенадцать…       — Я крал наркотики у матери, воровал деньги у прохожих, чтобы купить дозу. Школа… школы как таковой не было. Я числился, но почти не появлялся, — продолжил Хисын, не обращая на него внимания. — Я пытался завязать, правда. Сразу же, как понял, что меня ломает, я попытался бросить, но… — он замолчал, будто подбирая слова, но сао его молчание было громче любых слов. — Было семь попыток завязать. Последние пять лет я чист.       — Что… что помогло? — тихо спросил Джеюн. — В последний раз?       Хисын медленно покачал головой.       — Ничего не «помогло». Просто закончился один путь и начался другой. Моя мать умерла от передоза, её нашли в туалете на вокзале. Через неделю после похорон я сделал это, — он кивнул на свою татуировку. — Чтобы помнить, что выход из этого дерьма только один, и это смерть. А всё остальное — иллюзия.       Его слова повисли в леденящей тишине. Они были безжалостны и честны, как удар ножом.       — А психология? — спросил Рики, его голос был полон благоговейного ужаса. — Почему?       На лице Хисына впервые за весь вечер появилось что-то, отдалённо напоминающее эмоцию, — что-то горькое и печальное.       — Потому что я знаю эту территорию, — сказал он. — Я знаю, что никто не выбирает эту дорогу добровольно — туда попадают, как в ловушку. И большинство… большинство не находит выхода. Я был одним из счастливчиков.       Он замолчал, исчерпав, наконец, свою историю. Он не ждал сочувствия, не просил понимания, он просто выложил самую страшную правду из всех, что они слышали сегодня.       Никто не знал, что сказать — слова казались бесполезными и пустыми. Какая разница, что они скажут? Какое утешение они могут предложить человеку, прошедшему через такой ад?       Именно в этот момент Чонсон понял что-то. Он посмотрел на Хисына, — на его спокойное, отрешённое лицо, на татуировку, на его сцепленные руки — и понял, почему тот был таким спокойным здесь, в этой тёмной ловушке. Для него это не было худшим, что он пережил, для него это было почти знакомо — это была просто ещё одна тёмная комната, ещё одно испытание, и он уже знал правило выживания: не надеяться, а просто идти вперёд, потому что другой дороги нет.       — Чёрт, — тихо выдохнул Рики, всё ещё лёжа на плече Джеюна. — И мы тут ноем про какого-то плюшевого мишку.       Хисын слабо улыбнулся, и это была самая настоящая, самая неуверенная улыбка, которую они когда-либо видели на его лице.       — У всех свои демоны, — сказал он. — И свои битвы. Просто… мои были немного… осязаемее.       Он наконец опустил рукав, скрывая татуировку, этот мрачный символ его прошлого. Но теперь они все знали, и это знание висело в воздухе, тяжёлое, но в то же время освобождающее. Исчезли последние барьеры, и в этом каменном мешке, на краю отчаяния, они стали не просто компанией друзей — они стали семьёй, скреплённой не кровью, а общим страхом и выплеснутыми наружу самыми тёмными тайнами.       Чонсон первым нарушил молчание. Он встал, потянулся, и кости его хрустнули в тишине.       — Ладно, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем можно было ожидать. — Исповедальня закрыта. Сидеть здесь и ждать, пока мы превратимся в экспонаты для будущих сталкеров, не вариант. Давайте попробуем методом исключения. Проверим все три прохода из этой комнаты, будем ставить метки, записывать направление. Рано или поздно мы должны наткнуться на что-то знакомое.       Он ждал поддержки, кивков, хоть какого-то движения, но все просто сидели, глядя на него с безучастными, измождёнными лицами. Даже Чонвон, который обычно был готов на любую авантюру, просто опустил голову, прислонившись затылком к холодной стене.       — Чонсон, — спокойно произнёс Хисын, его голос был мягким, но непреклонным, — нам всем нужно отдохнуть. Сейчас мы измотаны физически и эмоционально. Если мы продолжим блуждать в таком состоянии, то только усугубим ситуацию. Можем травмироваться, окончательно потеряться или просто растратить оставшиеся силы впустую.       — Но мы не можем просто сидеть здесь, — запротестовал Чонсон, чувствуя, как отчаяние снова подступает к горлу. — Время идёт, батарейки садятся…       — Именно поэтому нам нужно отдохнуть, — перебил его Хисын. — Выспаться хотя бы пару часов, и восстановить силы. Ясная голова и отдохнувшее тело увеличат наши шансы найти выход в разы. Паника и истощение — наши главные враги сейчас.       Чонсон хотел возразить, но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на остальных — Рики снова закрывал глаза, прислонившись к Джеюну; Джеюн сам выглядел так, будто мог заснуть прямо сидя; Чонвон массировал виски, его лицо было серым от усталости. Хисын был прав, они были на пределе.       — Хорошо, — выдохнул Чонсон, медленно опускаясь обратно на пол. — Ты прав. Давайте отдохнём.       Он устроился рядом с Чонвоном, вытянув затёкшие ноги. Камень под ним был твёрдым и неудобным, но его тело было настолько измотано, что даже это казалось приемлемым. Он откинул голову назад, закрыл глаза и попытался отключить мозг от непрерывного потока тревожных мыслей.       Тишина снова окутала их, но теперь она была не такой тяжёлой и не такой давящей. Их исповеди словно очистили воздух, сделали его легче. Они знали друг о друге больше, чем когда-либо, и это знание, как ни странно, давало какое-то утешение.       Внезапно тишину нарушил громкий, протяжный звук. Все вздрогнули и уставились на Чонвона, чей живот издал настолько громкое урчание, что это эхом отразилось от стен камеры.       — Простите, — смущённо пробормотал Чонвон, прижимая руку к животу, будто это могло заставить его замолчать. — Кажется, мой желудок не в курсе, что мы в катакомбах. Он требует свой ужин по расписанию.       Несмотря на всю абсурдность ситуации — или, возможно, именно благодаря ей — кто-то фыркнул. Потом кто-то ещё. И через секунду вся группа тихо, устало смеялась. Это был не весёлый смех, скорее нервная разрядка, но он был необходим.       Хисын молча протянул ему один из бутербродов. Чонвон взял его, развернул фольгу и откусил. Он жевал с видом гурмана, хотя бутерброд был самым обычным.       — Боже, — пробормотал он с набитым ртом, — я бы сейчас продал душу за стейк. И за картошку фри с острым соусом. И за холодное пиво, литра два.       — Заткнись, — простонал Чонсон. — Ты меня убиваешь. Я только что осознал, что последний раз ел часов шесть назад.       — Я бы не отказался от рамёна, — мечтательно произнёс Джеюн, его глаза закрылись, и на лице появилось блаженное выражение. — Острого, с яйцом и зелёным луком.       — Сырного, — неожиданно добавил Хисын.       Все повернулись к нему. Джеюн открыл глаза и уставился на Хисына с таким изумлением, будто тот только что признался в любви к инопланетянам.       — Что?       — Сырный рамён, — повторил Хисын, и на его губах играла едва заметная улыбка. — С дополнительной порцией моцареллы.       Джеюн продолжал смотреть на него, его рот был приоткрыт от удивления. Затем на его лице расцвела широкая, искренняя улыбка. Он прижал руку к сердцу в преувеличенно театральном жесте.       — Когда мы выберемся отсюда, — торжественно объявил он, — я на тебе женюсь, и мы будем есть сырный рамён каждую пятницу. Это будет наш ритуал.       Все снова засмеялись, на этот раз громче. Даже Рики, который всё ещё дремал на плече Джеюна, приоткрыл один глаз и слабо улыбнулся.       — Ещё одна приторно-сладкая парочка вырисовывается, — протянул Чонсон, качая головой с притворным осуждением. — Сначала Сонхун с Сону, теперь вы двое. Когда свадьбу планируете? В этих катакомбах? Атмосферно будет — романтическое освещение фонариками, в качестве свадебного торта — протеиновые батончики…       — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Джеюн, но всё ещё улыбался. — Завидуй молча.       — Кстати о Сонхуне и Сону, — тихо сказал Чонвон, доедая бутерброд. — Интересно, что они сейчас делают. Наверное, сходят с ума от беспокойства.       Улыбки погасли и реальность ситуации снова накрыла их тяжёлым одеялом. Да, наверху были люди, которые знали, что они спустились. Но как долго Сонхун будет ждать, прежде чем поднимет тревогу? И что вообще может сделать полиция? Катакомбы были огромным, запутанным лабиринтом. Найти их там было почти невозможно.       — Он позвонит в полицию через… сколько? — спросил Рики, теперь полностью проснувшийся. — Мы договорились вернуться к полуночи. Сколько сейчас времени?       Чонсон посмотрел на часы. В тусклом свете фонарика стрелки были едва различимы.       — Двадцать минут первого, — сказал он. — Значит, он уже позвонил. Или надеется на то, что мы немного задержались.       — Нам нужно продержаться и сохранить силы, — твёрдо ответил Хисын. — Полиция найдёт нас. У них есть карты, оборудование, собаки. Они специализируются на таких операциях.       Его слова звучали убедительно, но Чонсон видел сомнение в глазах остальных. Катакомбы были огромны, — сотни километров тоннелей, большинство из которых даже не нанесены на карты — и найти их было всё равно что найти иголку в стоге сена. Только стог был размером с город, а иголка находилась глубоко под землёй, за сотнями поворотов и развилок.       — Давайте спать, — снова произнёс Хисын, его голос был спокойным, почти гипнотическим. — Нужно беречь силы.       Джеюн и Рики не стали спорить. Они устроились на полу, используя рюкзаки как подушки. Рики снова прильнул к Джеюну, ища тепла и утешения, а Джеюн обнял его, как будто защищал от кошмара. Чонвон растянулся чуть поодаль, подложив руки под голову. Хисын выключил один из фонарей, оставив только самый тусклый свет. Тени стали длиннее, темнота — плотнее. Чонсон сидел рядом с ним, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как постепенно дыхание остальных становится глубже и ровнее.       — Ты правда думаешь, что нас найдут? — тихо спросил он Хисына, когда убедился, что остальные спят.       Хисын долго не отвечал. Он смотрел в темноту коридора, откуда они пришли, его лицо было непроницаемым.       — Честно? — наконец произнёс он. — Не знаю. Но шансы всегда есть, и пока они есть, мы должны держаться.       Чонсон кивнул, хотя Хисын, возможно, и не видел этого в темноте.       — Спасибо, — сказал он. — За то, что рассказал про… прошлое. Это было… я даже не знаю. Смело.       — Не смело, — тихо ответил Хисын. — Необходимо. Мы все сейчас на краю, и нам нужно знать, с кем мы здесь. Не маски, а настоящих людей.       — Ты думаешь, мы все такие? — спросил Чонсон. — С масками?       — Все люди носят маски, — философски заметил Хисын. — Это механизм защиты. Мы показываем миру только то, что хотим показать, а остальное прячем. Но иногда… иногда маску нужно снять, чтобы другие увидели, что мы тоже уязвимые.       Чонсон задумался над этими словами. Он всегда казался самому себе открытым, искренним. Его влог был про его жизнь, путешествия, эмоции. Но это была правда? Или это тоже была маска — тщательно отредактированная версия себя, лишённая всего тёмного, всего некрасивого?       — А твоя татуировка, — осторожно спросил Чонсон. — Почему именно эти слова?       Хисын снова замолчал, погружённый в свои мысли. Его рука машинально потянулась к левому предплечью, скрытому под рукавом.       — Потому что они правдивы, — наконец сказал он. — Когда ты входишь в мир наркотиков, ты действительно оставляешь надежду. Выход есть, но он даётся кровью, потом и болью. И даже когда ты выходишь, ты никогда не выходишь полностью, это навсегда остаётся с тобой. Велик соблазн вернуться, потому что в… «чистом» мире слишком много сложностей, а в зависимости ты живёшь от ломки до ломки, и всё, что тебя заботит — отсутствие дозы.       — Ты… ты хочешь вернуться? — Чонсон не был уверен, что имеет право спрашивать, но вопрос вырвался сам собой.       — Каждый день, — честно ответил Хисын, и в его голосе не было ни гордости, ни стыда. — Но я не возвращаюсь, потому что помню, к чему это привело. И я выбираю бороться каждый день снова и снова.       Чонсон не знал, что сказать. Слова казались слишком слабыми и бессильными перед такой болью.       — Ты сильный, — наконец выдавил он. — Сильнее, чем любой из нас.       — Сила не в том, чтобы не падать, — тихо ответил Хисын. — Сила в том, чтобы вставать, даже когда не видишь смысла, и надежды нет.       Они замолчали, каждый погружённый в свои мысли. Фонарик тускло мерцал, отбрасывая дрожащие тени на стены. Где-то вдалеке, в темноте тоннелей, раздался тихий звук — то ли капающая вода, то ли шорох камня. Чонсон вздрогнул, но Хисын даже не пошевелился, продолжая смотреть в темноту.       Минуты тянулись медленно. Чонсон пытался не смотреть на часы, не считать, сколько времени осталось до того момента, когда Сонхун поймёт, что что-то не так. Он пытался не думать о том, что будет дальше; о том, как долго они смогут продержаться без еды, без воды, без света; о том, найдут ли их вообще. Вместо этого он думал о кольце, которое Сонхун купил для Сону, о предложении, которое тот планировал сделать. О будущем, которое могло и не наступить для них, Чонсона и его друзей, застрявших в этой каменной ловушке.       Два часа прошли незаметно, в тяжёлой, вязкой тишине. Чонсон несколько раз ловил себя на том, что начинает дремать, его голова клонилась вниз, а мысли расплывались. Он резко встряхивался, заставляя себя бодрствовать. Нельзя было заснуть. Не на вахте.       Хисын коснулся плеча Чонсона, выводя его из полудрёмы.       — Я посижу, — тихо сказал он. — Ты ложись.       Чонсон хотел возразить, но усталость была настолько тяжёлой, что он даже не смог сформулировать протест. Он кивнул, устраиваясь на холодном каменном полу рядом с остальными. Под голову он положил свой рюкзак, но даже с этой импровизированной подушкой было неудобно. Камень впивался в бок, холод просачивался сквозь одежду, и казалось, что найти удобное положение просто невозможно.       Но тело требовало своё. Измотанное долгими часами блужданий, стрессом и эмоциональными откровениями, оно отключилось почти мгновенно. Чонсон провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывочных образов — бесконечные тоннели, надписи на стенах, свет фонаря, танцующий в темноте, лицо Сонхуна, искажённое беспокойством.       Ему снилось, что он бежит по коридорам, пытаясь найти выход, но каждый поворот приводит его обратно в ту же комнату, к тем же спящим фигурам. Он кричал, но голоса не было. Он махал руками, но никто не просыпался. А потом стены начинали сжиматься, медленно, неумолимо, и он понимал, что не успеет выбраться, что его раздавит, похоронит здесь навсегда…       Он проснулся с резким вдохом, его сердце колотилось. На секунду он не понимал, где находится, потом реальность обрушилась на него со всей тяжестью. Он всё ещё здесь — под землёй, в ловушке.       Хисын сидел на том же месте и его силуэт едва различался в тусклом свете. Он повернул голову, услышав движение.       — Кошмар? — тихо спросил он.       — Да, — прохрипел Чонсон, его горло было сухим. — Который час?       — Прошло около двух часов, — ответил Хисын. — Ты должен ещё поспать. Я разбужу Джеюна, он посидит следующую смену.       Чонсон хотел сказать, что не сможет снова заснуть, но даже не успел открыть рот, как его глаза снова начали слипаться. Кошмар отступил, растворился, и он снова провалился в темноту.       Когда он проснулся во второй раз, дежурил Джеюн. Рики спал, свернувшись калачиком, его дыхание было ровным и спокойным. Чонвон лежал на спине, одна рука была закинута на лицо. Хисын устроился в углу, его спина была прислонена к стене, а голова склонилась набок.       Джеюн заметил, что Чонсон проснулся, и кивнул ему. Чонсон сел, потянулся, чувствуя, как затёкшие мышцы протестуют. Сон не принёс облегчения — он чувствовал себя разбитым, измождённым, будто не отдыхал вообще.       — Сколько я спал? — спросил он шёпотом.       — Часа четыре, наверное, — так же тихо ответил Джеюн. — Может, чуть больше. Трудно сказать без нормальных часов.       Чонсон посмотрел на свои наручные часы, но стрелки казались бессмысленными. Время здесь текло по-другому, медленно и вязко, как смола.       Постепенно просыпались остальные. Рики застонал, открывая глаза, его лицо было бледным и помятым. Чонвон сел, потирая затёкшую шею. Хисын очнулся последним, но его пробуждение было мгновенным — в один момент он спал, а в следующий уже был полностью в сознании, его взгляд был ясным и сосредоточенным.       Никто не говорил о том, как плохо они себя чувствуют, но это читалось в каждом движении, в каждом взгляде. Усталость въелась в кости, голод начинал напоминать о себе тупой болью в желудке, жажда пересушивала горло.       — Давайте попробуем ещё раз, — наконец сказал Чонсон, поднимаясь на ноги. — Мы отдохнули, у нас ещё есть силы. Нужно искать выход, а не сидеть здесь и ждать.       На этот раз никто не возражал. Пассивное ожидание было невыносимо, нужно было действовать, даже если действие казалось бессмысленным. Они поднялись, потянулись, привели себя в относительный порядок.       — С чего начнём? — спросил Чонвон, его голос был хриплым от сна.       — С видео, — решительно ответил Рики. — Давайте ещё раз пересмотрим весь материал. Может, мы что-то упустили. Какой-то ориентир или какую-то деталь.       Они снова уселись в круг, и Чонсон достал камеру. Экран осветил их лица мертвенно-бледным светом. Он перемотал запись к тому моменту, когда они только спустились в катакомбы, и начал воспроизведение на медленной скорости. На экране разворачивалась их одиссея в обратном порядке: вот они в этой камере, растерянные и испуганные; вот длинный коридор, по которому они шли; вот развилка с тремя ходами; вот зал с граффити; вот ещё один поворот, ещё один коридор.       Они смотрели, не отрываясь, пытаясь запомнить каждую деталь. Рики водил пальцем по экрану, указывая на ориентиры, но чем дальше они листали, тем очевиднее становилось, что последние критические повороты не были записаны. Чонсон выключил камеру в тот самый момент, когда они вошли в серию узких, похожих друг на друга коридоров, которые и привели их в эту каменную ловушку.       — Чёрт, — тихо выругался он. — Я идиот. Нужно было снимать всё.       — Не ной, — отрезал Хисын. — Что сделано, то сделано. Давайте работать с тем, что есть.       Чонсон кивнул, убирая камеру. Чонвон уже копался в остатках их припасов, разворачивая фольгу от съеденных бутербродов. Он аккуратно разгладил её на полу, превращая в блестящий, относительно ровный лист.       — Что ты делаешь? — спросил Рики.       — Карту, — ответил Чонвон, доставая из кармана складной нож и открывая его. — Если мы не можем положиться на память или видео, давайте хотя бы зафиксируем то, что знаем.       Он перевернул фольгу обратной стороной, матовой и тусклой, и начал царапать по ней тупым концом ножа. Линии проявлялись чёткими и тёмными на светлом фоне.       — Вот здесь мы сейчас, — он нарисовал квадрат. — Это наша комната. Отсюда три выхода, — он провёл три линии, расходящиеся в разные стороны. — Этот коридор, — он указал на левую линию, — ведёт в зал с костями. Мы там были, там тупик. Средний мы не проверяли. А правый куда ведёт?       — Мы шли по нему, но потом свернули, — неуверенно ответил Джеюн. — Там была ещё одна развилка.       — Хорошо, — Чонвон добавил ещё несколько линий, создавая примитивную, но понятную схему. — Значит, обратный путь должен быть где-то здесь, — он обвёл одну из линий. — Или здесь, — обвёл другую.       Они склонились над импровизированной картой, пытаясь вспомнить, восстановить последовательность поворотов. Это было похоже на сборку пазла вслепую — у них были фрагменты, но не хватало целостной картины.       — А если мы попробуем определить направление по потоку воздуха? — внезапно предложил Джеюн, поднимая голову от карты. — Там, где есть вентиляция или выход, должен быть сквозняк.       Он повернулся к Чонвону, его глаза загорелись.       — Ты же курил перед спуском. Есть зажигалка?       Чонвон замер на секунду, затем полез в карман джинсов.       — Газа там немного осталось, — сказал он и протянул зажигалку Джеюну.       — Хватит, — Джеюн взял зажигалку, повертел её в руках. — Огонь покажет, куда дует ветер. Если пламя отклоняется, значит, есть движение воздуха. А движение воздуха обычно означает связь с поверхностью.       Идея была логичной. Они поднялись, и Джеюн подошёл к одному из выходов из комнаты — тому, что вёл в зал с костями. Он щёлкнул зажигалкой, и маленький жёлтый огонёк вспыхнул в темноте, отбрасывая дрожащие тени. Все замерли, наблюдая за пламенем. Оно горело ровно, почти неподвижно, лишь слегка подрагивая.       — Ничего, — разочарованно протянул Джеюн. — Или сквозняк слишком слабый.       Он переместился ко второму выходу, среднему, который они ещё не исследовали, и снова щёлкнул зажигалкой. Огонёк появился, замерцал, и снова стоял почти неподвижно.       — Может, нужно глубже зайти, — предположил Хисын. — Здесь, в центральной камере, воздух застойный.       Они двинулись в средний коридор, их фонари освещали путь. Коридор был узким, стены почти соприкасались с плечами. Джеюн периодически останавливался, зажигал зажигалку, наблюдал за пламенем. Иногда оно слегка отклонялось влево, иногда вправо, но движение было таким незначительным, что невозможно было понять, настоящий это сквозняк или просто их собственное дыхание влияет на огонь.       Они прошли метров двадцать, и коридор уперся в ещё одну развилку. Два хода, одинаково тёмные, одинаково безнадёжные. Джеюн зажёг огонь у левого прохода. Пламя дрогнуло, отклонилось… но не в сторону прохода, а от него.       — Странно, — пробормотал он. — Вроде ветер дует оттуда, но в то же время…       Он переместился к правому проходу, повторил манипуляцию. Результат был таким же — пламя колебалось, но направление было неопределённым.       — Кажется, что дует отовсюду, — разочарованно констатировал Джеюн, щёлкая зажигалкой снова и снова, пытаясь поймать хоть какую-то закономерность.       Рики нервно засмеялся, звук вырвался у него помимо воли.       — Прикиньте, — сказал он, и в его голосе слышалась истерическая нотка, — ещё раз зажигаем, а там какое-то чудище, которое ведёт нас хрен пойми куда.       Все медленно повернулись к нему и уставились. Четыре пары глаз, полных усталости, раздражения и страха, впились в Рики, и даже в тусклом свете фонарей было видно, как их лица окаменели.       — Что? — Рики попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я просто шучу…       — Заткнись, — отчеканил Чонсон холодным, режущим голосом. — Просто, пожалуйста, заткнись.       Рики поник, вжав голову в плечи. Он отступил на шаг, его лицо покраснело от стыда. Шутка, которая в другое время и в другом месте могла бы вызвать смех, здесь прозвучала как издевательство над их отчаянием.       Джеюн выключил зажигалку, сунул её в карман и потёр переносицу.       — Метод не работает, — объявил он. — Воздух здесь циркулирует как-то непонятно. Может, есть микротрещины в породе, может, система вентиляции сложнее, чем мы думаем. В любом случае, огонь нам не поможет.       Разочарование повисло в воздухе, тяжёлое и горькое. Ещё одна надежда, ещё одна попытка, провалившаяся в никуда.       — Давайте вернёмся, — предложил Чонвон. — К нашей комнате. Там хотя бы знакомо.       Никто не возражал. Они развернулись и молча пошли обратно, их шаги глухо отдавались от стен. Возвращение было быстрым — они уже запомнили этот короткий маршрут, и через несколько минут снова оказались в своей каменной тюрьме.       Чонсон плюхнулся на пол, прислонившись спиной к стене. Его камера всё ещё висела на шее бесполезным грузом. Он хотел было достать её, посмотреть на отснятый материал ещё раз, но руки не слушались.       Чонвон устало опустился рядом, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он сидел, склонив голову, его плечи поднимались и опускались в учащённом ритме. Чонсон заметил это и нахмурился.       — Эй, ты в порядке?       Чонвон не ответил сразу. Он сделал ещё несколько глубоких вдохов, затем медленно поднял голову. Его лицо было бледным, влажным от пота.       — Тяжело дышать, — выдавил он. — Не знаю почему, просто… воздуха не хватает.       Чонсон присмотрелся к нему внимательнее.       — Курить меньше надо, — попытался пошутить Чонсон, но шутка прозвучала неубедительно даже для него самого. Он сел ближе, похлопал Чонвона по спине. — Давай, дыши медленнее. Глубокий вдох, медленный выдох.       Чонвон попытался последовать совету, но его грудь продолжала вздыматься судорожно.       — Это всё от ваших телефонов, — хрипло пошутил он в ответ, пытаясь разрядить обстановку. Но через секунду шутка испарилась, и его голос стал серьёзным, почти испуганным. — Но дышать всё равно тяжело.       Хисын, который стоял у противоположной стены, подошёл ближе. Он присел на корточки перед Чонвоном, посветил фонариком ему в лицо, изучая.       — Тут очень влажно, — спокойно сказал он, но в его голосе слышалось беспокойство. — Дышать и правда сложно. Нам нужно экономить кислород. Меньше двигаться, дышать медленнее. И нужно найти выход как можно скорее, потому что если уровень углекислого газа продолжит расти…       Он не закончил фразу, но все поняли. Отравление углекислым газом было медленным, коварным убийцей. Сначала головная боль и усталость, потом спутанность сознания, потом… потом они просто заснут и не проснутся.       — Отлично, — саркастически протянул Чонсон. — Мало того, что мы потерялись, теперь ещё и задохнёмся.       — Не задохнёмся, — отрезал Хисын. — Но времени у нас меньше, чем мы могли подумать. Нам нужно действовать быстро и разумно.       Чонвон всё ещё дышал тяжело, но постепенно его дыхание начало выравниваться. Чонсон продолжал похлопывать его по спине, бормоча что-то успокаивающее. Остальные сидели, переваривая новую угрозу.       — Давайте составим план, — наконец сказал Джеюн. — Чёткий, структурированный план. Не бежать куда попало, а методично исследовать каждый коридор, помечать пройденное, не возвращаться на уже проверенные участки.       — Нужны метки, — согласился Хисын. — Что-то, что мы сможем оставлять на стенах, чтобы знать, где были.       — У нас же есть ещё один маркер, — вспомнил Рики, копаясь в рюкзаке. — Этот пишет.       Он протянул маркер Джеюну, который покрутил его в руках, оценивая.       — Хорошо. Будем ставить стрелки и крестики. Стрелка — направление, откуда пришли. Крестик — тупик, не ходить. Круг — развилка. Это простая система, которую мы все запомним.       План был логичным, почти обнадёживающим в своей структурированности. Впервые за много часов у них появилось чувство, что они что-то контролируют, что действуют осмысленно, а не просто мечутся в панике.       Чонвон всё это время продолжал сидеть, прислонившись к стене, его дыхание было по-прежнему учащённым, хотя уже не таким судорожным, как раньше. Чонсон беспокойно посмотрел на него.       — Ты точно в порядке?       Чонвон слабо кивнул, но его лицо было серым, измождённым. Пот блестел на лбу, несмотря на прохладу подземелья.       — Просто устал, — пробормотал он. — И всё ещё тяжело дышать.       — Я с ним останусь, — тихо сказал Джеюн, следуя взгляду Чонсона.       — Ладно, — Чонсон взял маркер у Рики. — Мы с Рики пойдём.       Рики кивнул, надевая рюкзак. Он выглядел решительным, будто пытался загладить свою предыдущую ошибку. Хисын, наблюдавший за этой сценой, молча достал из своего рюкзака две сложенные компактные кофты — те самые «на всякий случай». Одну, тёмно-синюю, он протянул Рики.       — Надень. Там холоднее, чем здесь.       Рики, удивлённый, взял кофту и натянул её поверх своей куртки. Она была немного великовата, но тепло было ощутимо сразу. Затем Хисын подошёл к лежащему Чонвону и накрыл его второй кофтой, цвета хаки, как одеялом.       — Не лежи на спине, — сказал он, его голос был безразличным, но слова — точными. — Ещё сложнее дышать станет. Перевернись на бок.       Чонвон, не открывая глаз, послушно перекатился на бок, подтянув колени к животу и кутаясь в тёплую ткань. Через несколько минут его дыхание стало глубже и ровнее, и он погрузился в тяжёлый, истощённый сон.       Чонсон и Рики в последний раз переглянулись с оставшимися и направились к среднему коридору, их фонарик скользнул по стенам и исчез в темноте.       В камере остались трое: спящий Чонвон, Хисын и Джеюн. Хисын поднялся, отошёл к противоположной стене и сел, прислонившись спиной к камню. Он положил фонарь рядом с собой так, чтобы свет был направлен вверх, освещая потолок и создавая рассеянное, мягкое освещение в камере. Джеюн устроился неподалёку, обхватив колени руками.       Несколько минут они сидели в молчании. Чонвон на полу медленно засыпал, его дыхание становилось ритмичным и спокойным. Где-то вдалеке, в коридорах, слышались отдалённые звуки шагов Чонсона и Рики — топот ботинок по камню, отдалённые голоса, приглушённые расстоянием и поворотами тоннелей.       Хисын изредка бросал взгляды на Джеюна. Тот сидел, сжавшись в комок, его плечи были напряжены, руки обхватывали колени так крепко, что костяшки побелели. Он мелко дрожал — едва заметная дрожь, пробегавшая по телу волнами.       — Холодно? — тихо спросил Хисын.       Джеюн вздрогнул, словно очнулся от транса, и посмотрел на него.       — Что?       — Ты дрожишь. Холодно?       Джеюн на секунду задумался, будто только сейчас осознал, что его трясёт. Он потёр плечи руками, пытаясь согреться, но это не помогало.       — Да, — признался он.       Хисын несколько секунд смотрел на него, затем спокойно сказал:       — Иди, согрею.       Джеюн вопросительно поднял бровь, не понимая. Хисын терпеливо ждал, его лицо было невозмутимым.       — Что?       — Кофт больше нет, — пояснил Хисын, кивая на спящего Чонвона, укрытого последней запасной толстовкой. — Поэтому либо ты продолжаешь мёрзнуть, либо иди, согрею.       Джеюн колебался. Предложение было логичным, практичным, лишённым всякой двусмысленности. Хисын говорил так же спокойно, как обычно давал свои психологические объяснения — это была просто физиология, терморегуляция, ничего личного.       Он медленно подполз к Хисыну, неловко устраиваясь рядом. Хисын молча обнял его, притягивая ближе, и Джеюн инстинктивно уткнулся носом ему в шею, вдыхая запах — смесь пота, сырости и чего-то ещё, чего-то человеческого и успокаивающего.       — У тебя нос холодный, — тихо произнёс Хисын, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая насмешливость, почти нежная. — Как у кота.       Джеюн фыркнул, прижимаясь ближе.       — А ты тёплый. Не думал, что ты тёплый.       — Я живой, — просто ответил Хисын. — Живые обычно тёплые.       Тепло его тела медленно просачивалось сквозь одежду, окутывало Джеюна, и дрожь постепенно начала стихать. Они сидели так, прижавшись друг к другу, и это было странно интимно, но в то же время естественно. Не романтично, не сексуально — просто два человека, ищущих утешения и тепла в холодной темноте.       Чонвон на полу негромко всхрапнул, повернулся на другой бок, и толстовка соскользнула с его плеча. Хисын одной рукой потянулся и поправил её, укрывая его снова. Джеюн наблюдал за этим жестом, таким простым и заботливым, и что-то внутри него потеплело.       — Ты хороший человек, — тихо сказал он.       Хисын не ответил сразу. Он смотрел на Чонвона, на его спящее, измождённое лицо.       — Не знаю насчёт этого, — наконец произнёс он. — Просто делаю что могу.       Минуты тянулись. В тоннелях стояла тишина, нарушаемая только отдалённым эхом — то ли капающая вода, то ли шаги Чонсона и Рики где-то в глубине лабиринта. Фонарь, стоящий рядом, тускло мерцал, его свет был слабым, но достаточным, чтобы видеть очертания камеры.       Джеюн внезапно пошевелился, приподнимая голову.       — Нам нужно экономить свет, — сказал он, глядя на фонарь. — Батарейки не вечные. Если выключим на время, пока они не вернулись…       Он уже тянулся к фонарю, чтобы выключить его, когда Хисын остановил его, обхватив запястье.       — Не надо, — тихо попросил он.       Джеюн замер, удивлённо посмотрел на него. В тусклом свете было видно, как лицо Хисына напряглось, как его пальцы чуть сильнее сжали запястье Джеюна.       — Боишься темноты? — спросил Джеюн, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство.       Хисын молчал несколько секунд, его взгляд был устремлён куда-то в темноту коридора. Потом он медленно выдохнул и тихо, почти неслышно, произнёс:       — Себя боюсь.       Джеюн не понял. Он смотрел на профиль Хисына, на его сжатые губы, на тень, которую отбрасывали его ресницы.       — Себя? — переспросил он, не скрывая недоумения. — Почему?       Хисын не ответил сразу. Он, казалось, снова ушёл в себя, в ту крепость, из которой ненадолго вышел. Но тишина и близость, видимо, сделали своё дело.       — В темноте… мысли другие, — начал он, подбирая слова. — Голоса, воспоминания. И в темноте… легко снова стать тем, кем ты был. Сделать тот выбор.       Он говорил не о катакомбах, а о своём прошлом, о зависимости. И Джеюн наконец понял — темнота для Хисына была не отсутствием света. Это был портал назад, в ад, из которого он с таким трудом выбрался. Свет фонаря был якорем, удерживающим его в настоящем, в реальности, где он — Хисын, студент-психолог, а не тот парень с иглой в вене и татуировкой отчаяния на руке.       — Понял, — тихо сказал Джеюн и убрал свою руку с фонарика. — Ладно, пусть горит.       Он снова прислонился к Хисыну, на этот раз более осознанно. Хисын не ответил, но Джеюн почувствовал, как небольшое напряжение покинуло его плечо. Они сидели так ещё какое-то время, слушая ровное дыхание Чонвона и отдалённые, неясные звуки катакомб. Тишина снова стала комфортной, почти уютной.       — Расскажи что-нибудь, — попросил Джеюн, наконец не выдержав молчания. Его голос был тихим, чтобы не разбудить Чонвона. — Из… ну, из «нормальной» жизни. Не про… ну, ты понял.       Хисын на секунду задумался.       — Ты понимаешь, что я «живу» только пять лет? — сказал он тихо. — До этого я существовал, но не жил. Так что нормальной жизни у меня не так много, как ты думаешь.       Джеюн приподнял голову, посмотрел на него.       — Ну, тогда расскажи хоть что-нибудь из этих пяти лет. Первое, что придёт в голову.       Хисын снова задумался. Его взгляд был отстранённым, погружённым в воспоминания.       — Хожу в библиотеку, — наконец сказал он. — Каждую субботу. Прихожу утром, когда она открывается, и сижу там до закрытия. Читаю учебники, статьи, художественную литературу иногда. Там тихо, спокойно. Пахнет книгами и кофе из автомата на первом этаже. Там есть одно место у окна, в дальнем углу, куда почти никто не заходит. Я сижу там и смотрю на улицу, на людей, которые проходят мимо.       Он замолчал, и Джеюн почувствовал, что это признание было гораздо глубже, чем могло показаться. Это была картина тихого одиночества. Человек, который проводит целый день в библиотеке не потому, что ему нужно учиться, а потому, что там безопасно.       — Звучит… умиротворяюще, — осторожно сказал Джеюн.       — Да, — согласился Хисын. — Это слово подходит. Умиротворяюще.       Джеюн устроился поудобнее, его голова снова легла на плечо Хисына. Тепло окутывало его, дрожь почти полностью прошла.       — А у тебя был кто-нибудь? — спросил он. — Ну, в смысле… отношения. Девушка, парень?       Хисын снова помолчал, и молчание затянулось так долго, что Джеюн уже подумал, что он не ответит. Но потом Хисын тихо произнёс:       — Нет. Никогда.       Джеюн удивлённо приподнял голову.       — Правда? Совсем никогда?       — Совсем, — подтвердил Хисын, и в его голосе не было ни стыда, ни сожаления. — Я мог переспать с кем-то за деньги или дозу, но это не было отношениями, это была просто сделка, — он замолчал, собираясь с мыслями. — А потом, когда я завязал, все силы уходили на то, чтобы не сорваться. На учёбу, на работу, на то, чтобы просто прожить день без желания уколоться. Отношения… я не знаю, как они работают. Это требует доверия, открытости, умения делиться, а я всю жизнь учился прятаться.       Джеюн слушал, не перебивая. Это было откровение, такое же пронзительное, как та история про наркотики, которую Хисын рассказал раньше. Это была история человека, который потерял годы своей жизни, когда другие учились любить, строить отношения, познавать близость. И теперь он был один, не потому что хотел, а потому что не умел иначе.       — Но ты же хочешь? — тихо спросил Джеюн. — Отношений, я имею в виду.       Хисын медленно выдохнул, его рука, обнимавшая Джеюна, слегка напряглась.       — Не знаю, — честно ответил он. — Думаю, да. Когда смотришь на других… кажется, что это что-то важное. Что-то, что делает тебя человеком.       Чонвон на полу пошевелился, пробормотал что-то во сне, и снова затих. Фонарь продолжал тускло светить, отбрасывая длинные тени на стены. Где-то вдалеке слышались шаги — Чонсон и Рики возвращались или удалялись ещё дальше, было непонятно.       — А ты? — внезапно спросил Хисын, нарушая молчание. — У тебя кто-то был?       Джеюн усмехнулся.       — Пару раз. Ничего серьёзного. Одна девушка в старших классах, встречались месяца три. Потом она уехала в другой город, и мы как-то сами собой разошлись. Потом был парень на первом курсе универа, но мы быстро поняли, что не подходим друг другу. С тех пор так, ничего долгосрочного.       — Ты би? — уточнил Хисын, и в его голосе не было осуждения, только любопытство.       — Наверное, — Джеюн пожал плечами. — Честно, не особо задумывался. Если человек интересный и притягательный, то какая разница, парень это или девушка?       — Рационально, — кивнул Хисын.       — А ты? — в свою очередь спросил Джеюн. — Если бы у тебя были отношения, кто бы тебе был интересен?       Хисын задумался, его взгляд снова стал отстранённым.       — Не знаю, — признался он. — Никогда не позволял себе об этом думать. Когда весь твой фокус на том, чтобы не сорваться, вопросы сексуальной ориентации отходят на задний план.       Тишина, повисшая в камере, была почти осязаемой, тёплой и плотной, как одеяло. Джеюн уже начал дремать, его дыхание выравнивалось, сливаясь с ритмичным посапыванием Чонвона. Даже Хисын, казалось, расслабился, его рука тяжело лежала на плече Джеюна.       Внезапно, прямо у самого уха Джеюна, раздался отчётливый, сухой шорох. Что-то маленькое и быстрое пронеслось по камню, задевая его рукав.       Джеюн вздрогнул так сильно, что всё его тело дёрнулось в спазме. Короткий, испуганный вскрик, больше похожий на писк, вырвался у него из горла прежде, чем он успел что-либо сообразить. Он инстинктивно вцепился в Хисына, вжимаясь в него всем телом, его пальцы впились в шею, а лицо уткнулось в щёку, в висок, куда попало, лишь бы спрятаться от невидимой угрозы.       Хисын не оттолкнул его. Наоборот, его рука тут же обхватила Джеюна за плечи, прижимая ещё крепче. Второй рукой он резко направил фонарь в сторону шороха. Луч выхватил из мрака быстро мелькнувшую, серую тень, которая юркнула в трещину у основания стены.       Хисын тихо, почти беззвучно рассмеялся, его грудь под рукой Джеюна вздрогнула.       — Тихо, тихо, — голос Хисына прозвучал прямо у его уха, спокойный и ровный, но в нём явно слышались смешинки. — Это просто крыса. Они здесь повсюду.       Джеюн замер, всё ещё дрожа, и медленно приоткрыл один глаз. Он не видел ничего, кроме тёмной ткани куртки Хисына в сантиметре от своего носа.       — Крыса? — его собственный голос прозвучал сдавленно и сипло.       — Да. Обычная серая крыса. Она боится тебя больше, чем ты её.       С противоположной стороны комнаты раздался сонный, недовольный голос:       — Стонать можно было и потише… — пробурчал Чонвон, не открывая глаз. Он лишь повернулся на другой бок, натянув кофту Хисына на уши. — Некоторые тут пытаются выспаться перед смертью…       Джеюн фыркнул, смущение постепенно сменялось облегчением.       — Заткнись и спи дальше, — бросил он в ответ, но беззлобно.       Чонвон что-то неразборчиво пробормотал и через несколько секунд снова засопел. Инцидент был исчерпан.       Джеюн снова прислонился к Хисыну, на этот раз менее напряжённо.       — Извини, — пробормотал он. — Испугался.       — Ничего, — Хисын всё ещё улыбался, и это было странно видеть. — Приятно знать, что в случае опасности ты будешь душить меня, а не врага.       Джеюн толкнул его локтем в бок, но сам рассмеялся. Атмосфера снова стала спокойной. Они просидели так ещё несколько минут, как вдруг из коридора, ведущего вглубь катакомб, донёсся шум шагов. На этот раз они были быстрыми, неровными, и сопровождались приглушёнными голосами. Все насторожились. Хисын поднялся, помогая подняться Джеюну. Чонвон наконец открыл глаза и сел, протирая лицо.       Из темноты появились две фигуры. Это были Чонсон и Рики. Но выглядели они… не так, как когда уходили. Рики шёл первым, его лицо было напряжённым, а одной рукой он поддерживал Чонсона под локоть. Чонсон был смертельно бледен, его шаги были неуверенными, он почти волочил ноги. Его камера болталась на шее, а фонарь в его руке дрожал.       — Что случилось? — сразу спросил Хисын, делая шаг вперёд.       Рики помог Чонсону опуститься на пол рядом с Чонвоном. Тот тяжко рухнул, прислонившись головой к стене, и закрыл глаза. Его дыхание было частым и поверхностным.       — Он чуть в обморок не упал, — объяснил Рики, его голос был хриплым от усталости и напряжения. Он сам плюхнулся рядом, скинул рюкзак и провёл рукой по лицу. — Чёрт, это было жутко.       — Что произошло? — настойчивее повторил Хисын, присаживаясь перед Чонсоном и внимательно изучая его лицо.       Чонсон медленно поднял на него взгляд. Его глаза были слишком широко раскрыты.       — Мы… мы шли по этому тоннелю, — начал он, и его голос был прерывистым, тихим. — Там, где мы ещё не были. Ставили метки, всё было нормально… Фонарик погас, села батарейка.       Он замолчал, сглотнув. Все молча ждали, продолжая слушать.       — Я остановился, чтобы поменять её. Это заняло минуту, может, две. А когда я включил фонарик… — он снова замолчал, его взгляд ушёл в себя, будто он снова видел ту картину перед собой. — Я был не там, где остановился. Я… я на автомате сделал несколько шагов вперёд, пока менял батарейку. И когда свет появился… я смотрел прямо на него.       — На что? — тихо спросил Джеюн, хотя уже догадывался.       — На череп, — выдохнул Чонсон. — Человеческий череп. Он лежал прямо на полу, в нише.       Он содрогнулся и закрыл лицо руками. Хисын, не меняя выражения лица, положил руку на плечо Чонсона.       — Чонсон, мы в катакомбах, помнишь?       — Это было не из оссуариев, — тихо произнёс Рики. — Он лежал отдельно. Как будто его кто-то принёс и оставил там, как… трофей или что-то в этом роде.       В камере повисла тяжёлая тишина. История с черепом, лежащим в одиночестве в тёмном тоннеле, была в тысячу раз жутче, чем аккуратно сложенные стены из костей. В этом было что-то личное, намеренное, зловещее.       — Слушай меня, — сказал Хисын твёрдо, заставляя Чонсона поднять на него взгляд. — Скорее всего, это работа катафилов. Может, они принесли его из оссуариев. А может, это вообще муляж из магазина приколов. Это не значит, что там кто-то умер недавно.       Его голос был спокойным, логичным, как всегда. Но на этот раз в нём звучала не просто логика, а настоящая, глубокая уверенность.       — Мы не умрём здесь, — продолжил Хисын, глядя прямо в глаза Чонсону. — Я тебе это обещаю. Мы все выберемся отсюда живыми.       Чонсон смотрел на него, и в его глазах медленно угасала паника, сменяясь измождённой надеждой. Он слабо улыбнулся, и улыбка эта была кривой, но настоящей.       — Я не умру в туалете, — театрально изобразил Чонсон, тут же устало засмеявшись. Смех перешёл в кашель, и он снова прислонился к стене, выглядя совершенно разбитым.       Рики, тем временем, вытащил из рюкзака свой телефон и снова открыл схему катакомб. Он провёл пальцем по экрану, его лицо было сосредоточенным.       — Так, — начал он, и в его голосе прозвучала осторожная надежда. — Пока Чонсон… э-э… знакомился с местным населением, я успел кое-что понять. Вроде бы, мы разобрались с ходами. Мы прошли по среднему коридору, поставили метки. Там есть развилка, мы проверили левую ветку — она выводит к завалу, где слышно метро. Правая ветка… — он умолчал про череп, — ведёт куда-то дальше, но мы не пошли, потому что… ну, вы поняли. Но главное — я вроде как сориентировался. Если мы вернёмся к той развилке и пойдём по правой ветке, но на первом же повороте свернём налево… по идее, это должно вывести нас к тому низкому проходу, от которого мы шли. Оттуда мы знаем дорогу назад.       Он посмотрел на остальных, ожидая реакции. План звучал логично, в нём была структура. Джеюн, всё ещё сидевший рядом с Хисыном, кивнул. Его лицо было бледным, но решительным.       — Хорошо. Тогда давайте отдохнём ещё немного и пойдём тем путём, в котором ты уверен.       Но Чонсон покачал головой. Он сидел, обхватив голову руками, и его дыхание было тяжёлым и шумным.       — Я… я не могу, — прохрипел он. — Простите. Я сейчас сдохну, если сделаю ещё шаг. Всё плывёт перед глазами.       Чонвон, который до этого молча слушал, поддержал его слабым голосом:       — И я. Дышать… тяжело. И спать хочется жутко. Как будто меня грузовиком переехали.       Хисын наблюдал за ними с невозмутимым лицом, но его глаза, острые и аналитические, заметили то, что упустили остальные: бледность Чонсона была не просто от испуга, вялость Чонвона — не только от усталости. Сон и отдых не помогут. С каждым часом их состояние будет только ухудшаться. Они не смогут пройти долгий путь, они будут замедлять всех, им будет требоваться всё больше остановок, пока в один момент они просто не встанут.       Решение созрело в его голове мгновенно, холодное и безжалостное, как скальпель. Оно было единственно верным, единственно возможным.       — Ладно, — сказал Хисын, его голос был ровным, как всегда. — Отдохнём ещё немного. Я посижу, подежурю. Спите.       Чонсон и Чонвон даже не стали спорить. Они просто опустили головы и через несколько минут их дыхание стало глубоким и тяжёлым — не здоровым сном, а патологической спячкой, в которую тело впадает при нехватке кислорода.       Рики и Джеюн устроились рядом, но заснуть не могли. Рики водил пальцем по камню, что-то беззвучно бормоча себе под нос. Джеюн сидел, обхватив колени, и смотрел на спящих друзей с растущей тревогой.       Хисын выждал около двадцати минут, пока сон Чонсона и Чонвона не стал по-настоящему глубоким. Затем он тихо поднялся и жестом подозвал к себе Рики и Джеюна.       — Пойдёмте, — коротко бросил он и вышел в соседний коридор.       Рики и Джеюн переглянулись, затем молча последовали за ним. Хисын отошёл на несколько метров, встал так, чтобы его не было слышно из камеры, и повернулся к ним. Его лицо в свете фонаря было суровым.       — Что происходит? — спросил Джеюн. — Почему мы их оставили?       Хисын повернулся к ним. Его лицо в свете фонаря было суровым и не оставляющим места для возражений.       — Рики нужно идти одному, — сказал он прямо, без предисловий. — Искать выход и привести помощь.       Повисла гробовая тишина. Рики смотрел на Хисына с немым ужасом. Джеюн аж подпрыгнул.       — Что?! — выдохнул он. — Один? Ты с ума сошёл! Я с ним пойду!       — Нет, — твёрдо возразил Хисын. — Ты останешься здесь.       — Почему?! — Джеюн сделал шаг вперёд, его голос дрожал от возмущения и страха. — Я не позволю ему идти одному! Мы команда! Мы либо все вместе, либо никто!       — Джеюн, подумай, — Хисын говорил тихо, но его слова резали как нож. — Ты видел кости, и тебя чуть не вывернуло наизнанку. Увидел крысу — и вцепился в меня, как репейник. Ты боишься замкнутых пространств до такой степени, что чуть не поседел в том узком проходе. Что будет, если вы с Рики наткнётесь на что-то подобное снова? Или просто заблудитесь? Ты впадёшь в истерику, у тебя начнётся паническая атака, и Рики вместо того, чтобы искать дорогу, будет вынужден заниматься тобой. Ты станешь для него не помощником, а обузой.       Джеюн слушал, и его лицо сначала покраснело от гнева, а затем побелело от осознания горькой правды этих слов. Он хотел возразить, найти контраргументы, но не мог. Хисын был прав, его страх был слишком силён, слишком иррационален, и в критической ситуации он мог подвести.       — А… а почему ты не пойдёшь? — с вызовом спросил он, пытаясь найти слабое место в логике Хисына.       — Потому что кто-то должен остаться с ними, — Хисын кивнул в сторону камеры, где спали Чонсон и Чонвон. — И следить за их состоянием. Оно… — он замолчал на секунду, выбирая слова, но потом решил не смягчать, — оно критическое.       Рики, который до этого молчал, наконец заговорил:       — Что с ними? Они же просто устали. Они выспятся, и всё будет нормально.       — Нет, — Хисын посмотрел на него прямо. — Им не станет лучше даже после сна. У них кислородное голодание, они не смогут идти далеко.       Джеюн широко раскрыл глаза.       — Что? Но… но мы все дышим одним воздухом!       — Организмы у всех разные. У них, видимо, чувствительнее. Или они просто слабее после всего стресса, — объяснил Хисын без эмоций. — Факт в том, что мы не уйдём далеко, если пойдём все вместе.       — И что делать? — спросил Рики, его голос дрогнул.       — Ты пойдёшь один, — повторил Хисын. — Ты знаешь карту лучше всех, ты физически в лучшей форме. Ты должен выбраться и привести помощь.       — Но… но мы не можем просто… разделиться! — попытался Джеюн найти новые аргументы, его голос звучал слабо и неубедительно. — Мы должны держаться вместе! Это правило! Мы все вместе пойдём, медленно, но будем помогать им!       — Помогать? — Хисын фыркнул. — Чем? Похлопывать по спине, пока они синеют? Тащить их на себе? У нас нет сил тащить их, Джеюн. Им не нужна наша моральная поддержка, им нужен врач и кислородная маска. И чем быстрее Рики доберётся до выхода, тем больше у них шансов выжить. Они умирают, понимаешь?       Рики побледнел ещё сильнее. Он смотрел на Хисына широко раскрытыми глазами, и в них читался ужас, смешанный с грузом ответственности.       — Ты… ты уверен? — прошептал он.       — Достаточно уверен, чтобы послать тебя одного в эти чёртовы катакомбы, — безжалостно ответил Хисын. — Быстрее будет, если ты пойдёшь один, чем если мы все вместе поползём, останавливаясь каждые пять минут из-за того, что кому-то плохо. У Чонсона и Чонвона просто нет на это сил, а у Джеюна… нет психических ресурсов.       Джеюн сглотнул, чувствуя, как по его щекам текут слёзы бессилия и стыда. Он ненавидел себя в этот момент, ненавидел свой страх, свою слабость, которая мешала ему помочь брату.       — Я… я могу попробовать, — выдавил он. — Я буду держаться. Обещаю.       — Нет, — Хисын положил руку ему на плечо, и его прикосновение на этот раз было нежным. — Ты и так молодец. Ты держишься дольше и лучше, чем кто-либо мог ожидать. Но сейчас нужна скорость, а не героизм. Рики знает дорогу лучше нас, у него самые высокие шансы.       Он перевёл взгляд на Рики.       — Ты должен идти сейчас, пока у тебя ещё есть силы и ты помнишь дорогу.       Рики стоял, опустив голову. Его плечи тряслись. Он был всего лишь двадцатилетним парнем, который всего несколько часов назад чувствовал себя почти местным гидом, а теперь на него возлагалась ответственность за жизни его друзей.       — Я… я боюсь, — признался он шёпотом.       — Я знаю, — тихо сказал Хисын. — Но другого выхода нет. Ты наш единственный шанс.       Рики медленно кивнул, его дыхание выравнивалось. Страх никуда не делся, но его начинала вытеснять решимость. Он посмотрел на Джеюна, который смотрел на него с таким выражением, будто провожал на верную смерть.       — Я… я вернусь, — пообещал Рики, и его голос дрогнул. — С помощью. Обязательно.       Джеюн не смог сдержаться. Он шагнул вперёд и обнял брата, сжимая его так сильно, будто хотел вдавить в себя.       — Будь осторожен, — прошептал он ему в ухо. — Ради всего святого, будь осторожен. Если увидишь что-то странное — обойди, не лезь. Просто беги к выходу.       — Знаю, — Рики обнял его в ответ, и они простояли так несколько секунд. Два брата, прощающиеся в подземной тьме.       Потом Рики отстранился. Он снял свой рюкзак, оставил его на полу, достал оттуда только одну бутылку воды и телефон. Он проверил фонарик, щёлкнув выключателем. Луч был ярким, батарейки были новыми.       — Я готов, — сказал он, и его голос звучал чуть твёрже.       Хисын кивнул.       — Иди. Но послушай самое главное, — Хисын взял его за подбородок, заставив поднять глаза. — Не оглядывайся и не возвращайся, что бы ты ни услышал или ни подумал. Твоя задача — добраться до выхода. Мы будем ждать здесь, мы на тебя рассчитываем.       В его словах не было просьбы — это был приказ. Рики снова кивнул, его подбородок дрожал в руке Хисына.       — Я понял.       Хисын отпустил его и отошёл. Рики посмотрел на них в последний раз, его лицо в свете фонаря было бледным, но решительным. Затем он развернулся и шагнул в темноту коридора. Его шаги сначала были слышны чётко, потом стали тише, и вскоре растворились в полной тишине. Джеюн стоял, глядя в пустоту, в которую исчез его брат, и его тело содрогнулось от беззвучного рыдания.       — Он не вернётся, — прошептал он. — Он заблудится один, и мы все умрём здесь.       — Он вернётся, — твёрдо сказал Хисын. Он подошёл к Джеюну и снова обнял его, на этот раз не для тепла, а для поддержки.       — А если нет? — не унимался Джеюн, уткнутый носом в плечо Хисына.       — Тогда мы все умрём, — в голосе Хисына звучала холодная сталь. — Но по крайней мере, мы попробовали всё, что могли.       Эта простая, ужасающая констатация повисла в воздухе. Спорить было не о чем, и Джеюн понял это. Хисын был прав — это был единственный логичный, хоть и безумно опасный план.       Хисын закрыл глаза. Он не молился, — он давно перестал верить в Бога — а просто ждал, как когда-то ждал в притонах, пока действие дозы закончится, и наступит либо просветление, либо новая ломка. Только на этот раз на кону были жизни его новоприобретённых друзей. И он мог лишь надеяться, что на этот раз исход будет иным.