The last journey

      Тишина в каменной камере снова стала абсолютной, но на этот раз она была напряжённой и полной ожидания. После ухода Рики прошло несколько часов. Чонсон и Чонвон спали тяжёлым, неестественным сном, их дыхание было шумным и прерывистым.       Фонарик, стоявший между ними, продолжал тускло светить. Его луч стал заметно слабее, батарейки подходили к концу. Чонвон, который дремал у стены напротив, вдруг пошевелился и, не открывая глаз, протянул руку в сторону фонарика.       — Выключи… светит в глаза… — пробормотал он сонно.       Джеюн резко выпрямился.       — Не выключай, — тихо, но чётко сказал он, кивая на Хисына. — Он без света спать не может.       Чонвон приоткрыл один глаз, с трудом фокусируясь. Хисын действительно спал, устроившись в неудобной позе: его голова лежала на коленях Джеюна, лицо было наполовину скрыто в поднятом вороте толстовки, а скрещенные на груди руки были сжаты в кулаки, будто даже во сне он готовился к бою.       — Почему? — хрипло спросил Чонвон.       — Боится… — Джеюн запнулся, не зная, можно ли выдавать чужую тайну. — …темноты, — закончил он уклончиво.       Чонвон что-то неразборчиво пробормотал, опустил руку и снова погрузился в забытье, отгородившись от света согнутой в локте рукой. Джеюн осторожно, чтобы не разбудить, поправил положение Хисына. Тот что-то мычал сквозь сон, его брови хмурились, губы шевелились, словно он с кем-то спорил. На его лбу выступили капельки пота, несмотря на прохладу. Джеюн инстинктивно, почти не задумываясь, протянул руку и медленно, очень осторожно начал гладить его по волосам, откидывая чёрные пряди со лба.       — Тихо, — прошептал он, как когда-то Хисын успокаивал его. — Всё нормально. Всё хорошо.       Под его ладонью мышцы Хисына постепенно расслабились. Хмурые складки на лбу разгладились, дыхание стало глубже и ровнее. Он перестал бормотать и снова погрузился в сон, теперь уже более спокойный.       Джеюн сидел так, не двигаясь, боясь нарушить хрупкий покой. Он смотрел на спящее лицо Хисына и думал о том, как мало он на самом деле знал этого человека всего несколько часов назад. Замкнутый, немного странный психолог, сосед по комнате Чонсона. А теперь он знал о нём такое, что не знал, наверное, никто в их университете. И это знание было тяжёлым грузом, но в то же время и странной привилегией.       Внезапно тишину разорвал резкий, пронзительный звон, от которого вздрогнули все, даже спящие.       Чонсон на полу дёрнулся, как от удара током, и сел, широко раскрыв глаза. Чонвон вскрикнул и схватился за сердце. Хисын резко поднял голову с колен Джеюна, его взгляд был мгновенно ясным и острым, будто он и не спал вовсе.       — Что это? — выдохнул Чонвон, озираясь по сторонам с диким взглядом.       Чонсон, всё ещё тяжело дыша, полез в карман своих джинсов и достал телефон. Экран тускло светился и на нём мигал значок будильника. Он потянулся к нему дрожащим пальцем и звонок прекратился, а в камере снова воцарилась оглушительная тишина, теперь отягощённая звоном в ушах.       — Зачем… зачем ты поставил будильник? — спросил Джеюн, его голос дрожал от адреналина.       Чонсон медленно опустил телефон, его лицо было странно спокойным.       — Чтобы знать, — тихо ответил он.       Он поднял взгляд и посмотрел на каждого по очереди. Его глаза были запавшими, тёмные круги под ними казались синяками на бледной коже.       — Мы здесь уже сутки, — произнёс он, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, как приговор.       Никто не сказал ни слова. Они просто сидели и переваривали эту информацию: двадцать четыре часа, целая ночь и целый день. Мир наверху прожил без них полноценный цикл — солнце взошло и село, люди пошли на работу, поужинали, легли спать. А они всё здесь, в этой каменной ловушке в полной темноте, если не считать тусклого света умирающего фонарика.       Чонсон медленно провёл рукой по лицу.       — Сутки… — пробормотал он. — Боже… Сонхун уже с ума сошёл, наверное.       — Полиция ищет, — сказал Хисын. Его голос был ровным, но Джеюн, сидевший рядом, почувствовал, как напряглось его плечо. — Они должны были начать поиски сразу после полуночи. У них есть карты, собаки, оборудование.       — И что? — с горькой усмешкой спросил Чонсон. — Они обыщут все триста километров тоннелей? За сутки? Мы могли уйти на десятки километров от точки входа. Они не знают, где мы.       — Рики знает, — тихо напомнил Джеюн. — Он пошёл за помощью.       Все посмотрели на него, но в их взглядах не было надежды, а лишь усталое сомнение — прошло уже несколько часов, и если бы Рики добрался до выхода, помощь должна была бы уже быть здесь. Значит, он не добрался. Он тоже заблудился или с ним что-то случилось.       Эта мысль витала в воздухе, невысказанная, но понятная всем.       — Сколько прошло с тех пор, как он ушёл? — тихо спросил Чонвон.       Чонсон снова посмотрел на телефон.       — Почти пять часов.       В нормальных условиях за пять часов можно было бы обойти пол-Парижа. Здесь, в лабиринте, пяти часов могло хватить, чтобы уйти так далеко, что обратной дороги уже не найти. Или чтобы наткнуться на что-то, или споткнуться, упасть, получить травму…       Джеюн сжал кулаки, стараясь не думать об этом. Он должен был верить, он обещал самому себе верить.       — Он сильный, — сказал он, больше для себя, чем для остальных. — И умный. Он найдёт дорогу.       — Батарейки, — внезапно произнёс Хисын, его взгляд был прикован к фонарю. — Они почти сели.       Все посмотрели на свет. Луч и правда был очень слабым, тускло-жёлтым, он уже не пробивал тьму, а лишь отбрасывал бледные, дрожащие тени. Ещё час, может, два, и он погаснет навсегда.       — Сколько у нас осталось? — спросил Чонсон, его голос звучал устало.       — Запасных? — Хисын покопался в своём рюкзаке. — Две на четверых. Если экономить… может, на сутки света хватит.       — На сутки… — Чонвон горько рассмеялся, и звук этот был похож на лай. — Отлично. Значит, через сутки мы будем сидеть в полной темноте. А ещё через… сколько у нас воды осталось?       Хисын молча достал две неполные бутылки. Одна была наполовину пуста, в другой оставалось чуть больше пол литра.       — И еды, — добавил Чонсон, указывая на несколько оставшихся протеиновых батончиков и смятые фантики от бутербродов. — На два раза, если поделить.       Они сидели и смотрели на эти жалкие остатки их ресурсов. Свет, вода, еда — всё было на исходе. И время, их главный враг, работало против них.       — Значит, так, — Чонсон с трудом поднялся на ноги, опираясь на стену. Он выглядел ужасно — одежда в грязи, лицо серое, глаза лихорадочно блестели. — Мы не можем просто сидеть и ждать. Рики или не Рики, помощь или нет… мы должны что-то делать.       — Что? — безразлично спросил Чонвон. — Куда идти? Мы не знаем дороги.       — Будем искать её! — голос Чонсона сорвался на крик, он тут же схватился за голову. — Простите… — прохрипел он. — Но мы не можем просто… сдаться.       — А мы и не сдадимся, — твёрдо произнёс Хисын. — Мы продолжаем бороться, поэтому будем сидеть здесь.       — Почему?       — Потому что мы потерялись, и единственный человек, который знает где мы — это Рики, — спокойно объяснил Хисын. — Если мы пойдём куда-то, то он об этом не узнает.       — Но мы же можем пойти по меткам ближе к выходу, — не унимался Чонсон, пытаясь понять логику Хисына.       — Вы с Чонвоном не дойдёте. Вы и так дышите с трудом.       — Предлагаешь сдохнуть тут?!       — Если пойдёте, сдохнете по дороге! — повысил голос Хисын.       В камере повисла напряженная тишина. Чонсон, раздосадованный отменённым планом, сел у стены, обхватив колени руками, и упёрся в них лбом. Хисын заметил, как мелко задрожали его плечи, но ничего не сказал — любые слова казались бессмысленными.       — Почему ты такой бесчувственный? — хрипло, сквозь слёзы, прошептал Чонсон.       Слова повисли в тяжёлом, сыром воздухе. Хисын смотрел на Чонсона несколько секунд, его лицо оставалось каменным, но в глубине глаз что-то дрогнуло усталым раздражением.       — Тебе лучше запомнить меня бесчувственным уёбком, — тихо, но отчётливо произнёс он, — потому что меняться я не собираюсь. Если хочешь побывать на свадьбе брата, тебе лучше уткнуть ебало в колени и экономить силы.       Грубость, прозвучавшая из его уст, была настолько неожиданной, что Чонсону аж перехватило дыхание. Даже Чонвон поднял на Хисына удивлённый взгляд. В камере воцарилась гнетущая, стыдливая тишина. Все понимали, что за этими жёсткими словами скрывалась простая, горькая правда — истерика и трата сил сейчас были для них роскошью, которую они не могли себе позволить.       Минуту-другую никто не решался нарушить молчание. Джеюн, чувствуя, как напряжение снова сжимает камеру стальными тисками, сглотнул и осторожно, словно разминируя бомбу, спросил:       — Как думаете, кроме Сонхуна и Сону, нас бы кто-то искал?       Вопрос был попыткой вернуться к чему-то человеческому, к воспоминаниям о мире наверху, где о них могли беспокоиться.       Чонсон, всё ещё сидевший, уткнувшись лицом в колени, медленно поднял голову. Он смахнул слёзы, оставив на щеках грязные полосы, и слабо улыбнулся.       — Мама… наверное, — прошептал он. — Она бы всех на уши подняла.       В его голосе звучала такая тёплая, несмотря ни на что, любовь, что Джеюну на мгновение стало тепло внутри.       Чонвон, сидевший напротив, ковырял ногтём щербинку в каменном полу.       — Минджу… — пробормотал он так тихо, что его почти не было слышно.       Чонсон беззлобно фыркнул.       — А говорил, что девушки нет.       — Она коллега, — Чонвон покраснел, даже в тусклом свете это было заметно. — Просто… нравится мне. Иногда мы после смены кофе пьём. И она смеётся над моими дурацкими шутками.       Джеюн посмотрел на него с интересом.       — А почему ты уверен, что она стала бы искать тебя? Вы же… не встречаетесь.       Чонвон горько усмехнулся и отвёл взгляд, кутаясь в свою ветровку, будто от внезапного холода.       — Дайте хоть перед смертью помечтать, уроды, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала такая неподдельная, щемящая грусть, что все сразу замолчали.       Наступила пауза. Все взгляды невольно переместились на Хисына. Он сидел, неподвижно уставившись в тусклый круг света от фонаря, его лицо было невозмутимым, но в уголках губ затаилась какая-то странная, отстранённая грусть.       — Хисын? — тихо позвал Джеюн.       Тот медленно перевёл на него взгляд, грустно улыбнулся и покачал головой.       — Нет у меня никого, — произнёс он просто, без жалости к себе, просто констатируя факт. — Никто не стал бы меня искать.       Эти слова, сказанные так спокойно, прозвучали громче любого крика. Чонсон смотрел на него, и его собственные проблемы вдруг показались мелкими и незначительными. У него была мама, которая поднимет тревогу, брат, который ждёт его на свадьбу. А у Хисына пять лет чистоты, учёба, борьба — и ни одной души, которая заметила бы его исчезновение.       Тишина снова поглотила их, на этот раз густая, как смола. Не было сил даже на отчаяние, оставалась только усталость и давящее осознание их положения.       Хисын снова закрыл глаза, и через несколько минут его дыхание стало ровнее. Он снова, почти бессознательно, склонился, и его голова оказалась на коленях Джеюна. Тот не стал его отталкивать. Напротив, он снова, медленно и осторожно, начал водить ладонью по его волосам, по его виску. Это был единственный доступный ему язык утешения.       Так они просидели ещё неизвестно сколько. Время потеряло смысл и теперь оно текло, как подземный ручей. Внезапно Чонвон пошевелился.       — Схожу отлить, — хрипло произнёс он, с трудом поднимаясь на ноги.       Он, пошатываясь, направился к дальнему, тёмному углу камеры, за выступающую каменную глыбу, сохраняя подобие приватности. Чонсон и Джеюн молча наблюдали, как луч его фонаря дрожит в темноте.       Прошло несколько минут, потом ещё. Беспокойство начало подкрадываться к ним, холодными мурашками пробегая по коже.       — Что-то долго он, — тихо сказал Джеюн.       Чонсон уже хотел что-то ответить, как вдруг из темноты донёсся звук — глухой, тяжёлый удар, а за ним — шорох осыпающейся грязи. Они переглянулись, и в их глазах вспыхнула одинаковая паника.       — Чонвон? — крикнул Чонсон, его голос сорвался на фальцет.       Ответа не было.       — Чонвон! — на этот раз закричал Джеюн, но в ответ прозвучала лишь тишина.       Чонсон, забыв про усталость и отчаяние, резко вскочил на ноги. Голова закружилась, в глазах потемнело, но он, шатаясь, бросился в тот тоннель, откуда донёсся звук. Джеюн, осторожно переложив голову спящего Хисына на свой рюкзак, ринулся следом.       Они не успели сделать и десяти шагов, как луч фонарика Чонсона выхватил из мрака фигуру, лежащую на земле. Чонвон был без сознания, его фонарик валялся рядом, стекло треснуло, но свет ещё теплился, выхватывая бледное, безжизненное лицо.       — Чонвон! — Чонсон рухнул на колени рядом с ним, схватил его за плечи, начал трясти. — Чонвон, очнись! Слышишь меня?       Он хлопал его по щекам, сначала осторожно, потом всё сильнее, но Чонвон не реагировал. Его тело было обмякшим, тяжелым.       — Джеюн, помоги! — почти рыдая, крикнул Чонсон, пытаясь приподнять и посадить друга. — Подними его!       Джеюн, сам бледный как полотно, схватил Чонвона под мышки, но его собственные силы были на исходе. Они оба, тяжело дыша, безуспешно пытались привести его в чувство.       Внезапно чья-то рука грубо оттолкнула Чонсона в сторону. Он едва не упал, но успел ухватиться за стену.       — Отойди, — раздался резкий, властный голос Хисына. Он стоял над ними, его лицо в тусклом свете было напряжённым, но собранным. — Ты сейчас сам в обморок свалишься, идиот.       Чонсон хотел что-то возразить, но сил не было. Он просто прислонился к стене, глотая воздух и глядя, как Хисын, присев на корточки, двумя пальцами уверенно нащупывает пульс на шее Чонвона.       — Джеюн, — Хисын не поднимал головы, его голос был ровным и чётким, как у врача в приёмном покое, — достань воду и влажные салфетки из аптечки. Быстрее.       Джеюн, не раздумывая, кинулся обратно в камеру. Хисын тем временем осторожно повернул голову Чонвона набок, проверил, не запал ли язык, затем расстегнул ему ворот куртки, чтобы облегчить дыхание.       — Что с ним? — сдавленно спросил Чонсон, всё ещё опираясь о стену.       — Я похож на врача? — огрызнулся Хисын, не отрывая взгляда от Чонвона. — Он отключился.       Джеюн вернулся с бутылкой воды и пачкой влажных салфеток. Хисын взял салфетку и протёр Чонвону виски, лоб, шею. Холодная влага должна была помочь. Потом он попытался приподнять его голову и поднести к губам бутылку с водой, но Чонвон был без сознания и не мог глотать.       — Держи его, — приказал Хисын Джеюну. Тот подхватил Чонвона под спину, стараясь удержать его в полулежачем положении. Хисын смочил салфетку и осторожно, капля за каплей, стал смачивать ему губы, стараясь, чтобы хоть немного влаги попало в организм.       Они просидели так несколько минут, которые показались вечностью. Чонсон наблюдал, как руки Хисына двигались уверенно и бережно.       И вдруг Чонвон слабо застонал. Его веки дрогнули.       — Работает, — тихо произнёс Хисын, и в его голосе впервые за последние часы прозвучала что-то похожее на облегчение.       Чонвон медленно открыл глаза. Они были мутными, невидящими. Он несколько раз моргнул, пытаясь сфокусироваться на склонившемся над ним лице Хисына.       — Ч-что..? — прохрипел он.       — Ничего, — спокойно ответил Хисын, продолжая смачивать ему губы. — Просто решил вздремнуть в самом неудачном месте. Как ты себя чувствуешь?       — Голова… раскалывается, — Чонвон попытался приподняться, но сил не было. — И холодно. Очень холодно.       — Это нормально, — сказал Хисын. — Сейчас поможем.       Он посмотрел на Джеюна.       — Помоги мне отнести его обратно.       Вдвоём, с огромным трудом, они подняли ослабевшего Чонвона и, почти волоча, перенесли его обратно в камеру, уложили у стены, подложив под голову рюкзак. Хисын снова накрыл его своей зипкой, укутав по подбородок.       — Пей, — сказал он, снова поднеся к его губам бутылку с водой. На этот раз Чонвон смог сделать несколько маленьких глотков. Он пил с жадностью, после которой его снова начало мутить.       — Медленно, — предупредил Хисын, убирая бутылку. — Иначе плохо станет.       Он разломил протеиновый батончик пополам и дал одну часть Чонвону.       — Ешь. Маленькими кусочками.       Пока Чонвон медленно, словно жвачку, разжёвывал батончик, приходя в себя, Хисын повернулся к Чонсону, который всё ещё стоял, прислонившись к стене, и смотрел на эту сцену с странным выражением на лице — смесью стыда, облегчения и усталости.       — Вот видишь, — тихо сказал Хисын, и в его голосе не было упрёка, только усталая констатация факта. — Если бы мы пошли, как ты хотел, он бы уже не встал. А за ним и ты.       Чонсон смотрел на эту сцену, и его первоначальная обида на Хисына растаяла, сменившись горьким стыдом. Этот «бесчувственный уёбок» только что хладнокровно и эффективно спас их друга. Пока Чонсон паниковал и тряс Чонвона, Хисын действовал.       — Спасибо, — тихо сказал Чонсон, не глядя на Хисына.       Хисын не ответил. Он тяжело дышал, опустив голову, и его плечи вздымались от напряжения. Спазм прошёл, но цена была написана на его лице — восковая бледность, мелкая дрожь в руках. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и ледяную усталость.       — Всё… всё нормально? — слабо спросил Чонвон, его голос был хриплым, едва слышным.       — Молчи, — коротко бросил Хисын, не поднимая головы. — Экономь силы.       Он пошатнулся и грузно опустился на землю рядом с Чонвоном, прислонившись спиной к той же холодной стене. Его дыхание было прерывистым, губы побелели.       — Всё в порядке? — тихо спросил Джеюн, подсаживаясь к нему.       Хисын не ответил. Он лишь провёл рукой по лицу, и его пальцы дрожали. Затем он потянулся за молнией своей куртки и расстегнул её одним резким движением.       — Жарко, — сипло прошептал он, сбрасывая куртку с плеч. Тёмная ткань бесшумно упала на землю.       Но на этом он не остановился. Его пальцы, неуклюжие и дрожащие, вцепились в капюшон худи, намереваясь стянуть и его.       — Эй, постой, — Джеюн мягко, но настойчиво схватил его за запястья. — Что ты делаешь? Здесь холодно.       — Жарко, — повторил Хисын, и в его голосе прозвучало странное, отстранённое раздражение. Он попытался вырвать руки. — Отстань. Не могу дышать.       — Тебе не жарко, это паника, — попытался объяснить Джеюн, хватая его за запястья. — Дыши, помнишь? Как ты меня учил. Вдох-выдох.       — Отстань! — Хисын вырвал руки, его глаза блестели лихорадочным блеском. Он снова потянул за капюшон, пытаясь снять одежду. — Я задыхаюсь!       Джеюн понял, что уговоры не помогут. Он инстинктивно усилил хватку. Они боролись несколько секунд — молча, тяжело дыша, их тени неистово плясали на стенах от света умирающего фонаря. Чонсон замер в нерешительности, не зная, как помочь.       В попытке обездвижить Хисына, Джеюн попытался перевесить его своим весом, прижать к земле, но его собственные силы были на исходе — он поскользнулся на влажном камне, его тело неуклюже рухнуло на Хисына и ребро ладони со всей силой пришлось прямо ему в солнечное сплетение. Раздался глухой, болезненный выдох. Хисын замер на мгновение, его тело согнулось дугой, а затем его начало трясти. Но это была не боль, а паника, перешедшая в неконтролируемую физическую реакцию. Он сипел, пытаясь вдохнуть, но его диафрагма сковывалась спазмом, его глаза, полные животного ужаса, уставились в пустоту.       — Хисын! Хисын, дыши! — закричал Джеюн, отпуская его руки и хватая его за лицо. — Дыши, чёрт возьми!       Но Хисын не дышал. Его грудь не двигалась, губы начали синеть.       — Слушай меня! Вдох… выдох… — начал Джеюн, пытаясь повторить тот же спокойный, властный тон.       Но Хисын его не слышал. Он был там, в своём личном аду, задыхаясь от призраков прошлого, от страха, от беспомощности. Его пальцы скребли по каменному полу, оставляя белые полосы на влажной поверхности. Звук, который он издавал, был ужасен — беззвучный, надрывный хрип.       Джеюн видел, как синева вокруг его губ становится всё отчётливее, и мысль в его голове промелькнула яркой, чёткой вспышкой. Не думая, он действовал — одной рукой запрокинул голову Хисына назад, открывая дыхательные пути, а другой зажал ему нос. Сделал глубокий вдох и, прижавшись своими губами к губам Хисына, резко выдохнул ему в лёгкие. Тело Хисына под ним дёрнулось. Джеюн отстранился, наблюдая — ничего, грудь не поднялась.       — Чёрт, — прошептал он и повторил попытку, вложив в выдох больше силы.       На этот раз он почувствовал, как под его ладонью грудная клетка Хисына расширилась. Он отстранился, и наконец услышал долгожданный, хоть и хриплый, свистящий вдох, а затем и выдох — сдавленный, но уже самостоятельный.       Джеюн сделал ещё один вдох «изо рта в рот», и Хисын снова ответил ему собственным, уже более глубоким вдохом. Он больше не задыхался. Воздух снова циркулировал.       Джеюн откатился от него, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел, как Хисын лежит на спине, его грудь судорожно вздымается, он хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Слёзы, которых он, казалось, был лишён, медленно текли из его глаз, смешиваясь с потом и грязью на висках. Он просто лежал и плакал, дрожащими руками время от времени стирая влагу с лица, но новые капли тут же выступали на их месте. Это были слёзы человека, который дошёл до самого края и заглянул в бездну, от которой его едва оттащили.       Джеюн сидел рядом, не в силах пошевелиться, и просто смотрел на него. Он понимал, что только что произошло что-то гораздо большее, чем просто приступ паники. Он видел, как треснула та самая стальная броня, за которой Хисын скрывался все эти годы, и из трещины на свет выползла старая, незаживающая рана.       — Сон, подай его куртку, — прохрипел Джеюн, не отрывая взгляда от пустых глаз Хисына.       Чонсон подал ему отброшенную ранее куртку. Джеюн накрыл ею Хисына, стараясь укутать его как можно лучше.       — Что это было? — тихо спросил Чонсон, глядя на Хисына с новым, непонятным страхом.       Джеюн покачал головой. Он и сам не знал. Паническая атака? Приступ клаустрофобии? Или что-то более серьёзное, связанное с его прошлым? Он вспомнил татуировку, его историю. Возможно, эта темнота, это чувство ловушки, беспомощности — всё это наложилось на старые, невыносимые воспоминания, вызвав такую реакцию.       Хисын лежал неподвижно, лишь его грусть продолжала медленно сочиться из закрытых глаз. Он дышал теперь ровнее, но всё ещё поверхностно, будто боясь сделать полный вдох.       — Всё равно жарко, — прошептал он наконец, его голос был беззвучным, едва различимым шелестом.       — Тебе так кажется, — мягко ответил Джеюн. Он приложил ладонь ко лбу Хисына. Кожа была холодной и липкой от пота, словно мраморная плита в сыром подвале. — Лоб ледяной.       Хисын не ответил. Он просто лежал с закрытыми глазами, и Джеюн видел, как под тонкой кожей век бегают быстрые тени. Он думал о том, почему Хисыну стало так плохо именно сейчас. Возможно, всё вместе — стресс от спасения Чонвона, накопившаяся усталость, страх, гнетущая темнота. А может, что-то более глубокое, какая-то ассоциация, засевшая в его подсознании. Может, ощущение беспомощности, ловушки, невозможности дышать напомнило ему о чём-то из его прошлого, о тех запертых дверях реабилитационных центров, о комнатах, из которых нельзя выйти.       Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мысль о том, что Хисын может умереть здесь, в этой каменной могиле, была настолько чудовищной и несправедливой, что Джеюн силой воли отогнал её. Нет, он не позволит. Рики уже скоро должен вернуться с помощью. Они все выберутся. Хисын выжил в таком аду, в котором эти катакомбы покажутся просто неприятным приключением, и он не может сдаться сейчас.       — Ты только ничего не снимай, ладно? — попросил Джеюн, его голос дрогнул. — Обещай.       Хисын слабо, почти незаметно кивнул, издав короткое, горловое «Угу».       Джеюн медленно перевёл руку с его лба на солнечное сплетение, туда, куда он неудачно пришёлся рукой.       — Больно? — тихо спросил он.       Хисын медленно, с видимым усилием, покачал головой. Он не открывал глаз, но его собственная рука поднялась и слабо, почти невесомо, обхватила большой палец Джеюна. Хватка была совсем детской, лишённой силы, но в этом жесте была потребность в опоре, в подтверждении, что он здесь, что он не один.       Джеюн замер, боясь пошевелиться. Он сидел так, чувствуя под ладонью редкое, но ровное движение грудной клетки Хисына и слабое прикосновение его пальцев. Это был хрупкий мост, перекинутый над пропастью его отчаяния. Он смотрел на бледное, искажённое страданием лицо и думал о том, как мало, в сущности, нужно человеку в такой момент. Не героизм, не мудрые слова, а просто присутствие.       Он поднял взгляд и встретился глазами с Чонсоном. Тот сидел, обхватив колени, и смотрел на них с новым, сложным выражением. В его глазах уже не было прежнего раздражения или страха. Было лишь понимание того, что они пересекли какую-то грань, за которой их старые роли — блогер, психолог, лучший друг, брат — перестали иметь значение. Осталось только это: четверо человек в каменной ловушке, борящихся за то, чтобы просто дожить до следующего часа.       — Как он? — тихо спросил Чонсон, кивая на Хисына.       — Спит, — так же тихо ответил Джеюн, хотя не был в этом уверен. Хисын, возможно, просто отключился, его сознание отступило, чтобы сохранить последние крохи сил.       Он посмотрел на Чонвона. Тот дремал, его дыхание было ровным, но поверхностным. Цвет лица немного вернулся, но слабость была очевидной. Они оба — и Чонвон, и Хисын — исчерпали свои ресурсы.

***

      Время текло, как густой, чёрный сироп. Джеюн не мог сказать, прошло ли десять минут или час. Его собственное тело онемело от неудобной позы и холода, но он боялся пошевелиться, боялся нарушить хрупкое затишье, установившееся после бури.       Хисын лежал с закрытыми глазами, его дыхание стало глубже и ровнее. Слёзы высохли, оставив на его грязных щеках блестящие, солёные дорожки. Его пальцы всё так же слабо обхватывали большой палец Джеюна, но теперь в этом прикосновении была не столько паническая хватка, сколько усталая потребность в связи.       Чонвон, судя по дыханию, снова впал в забытье. Его обморок и последующая слабость были тревожным знаком — их тела начали сдавать. Чонсон, отплакав своё у стены, сидел, уставившись в тусклый круг света от фонаря. Его плечи были ссутулены, в позе читалась полная капитуляция.       — Юн, — тихо, чтобы не разбудить Хисына, позвал Чонсон. — А если… если Рики не вернётся?       Джеюн вздрогнул. Он сам задавал себе этот вопрос снова и снова, но слышать его вслух было в тысячу раз страшнее.       — Вернётся, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Он сильный. И умный. Он найдёт дорогу.       — Но прошло уже… сколько? — Чонсон посмотрел на свой телефон, но экран был тёмен. — Батарея села. Я не знаю, который сейчас час.       Это осознание было новым ударом. Они потеряли последнюю связь с внешним миром, с объективным временем. Теперь они были полностью отрезаны.       — Неважно, — Джеюн покачал головой. — Мы будем ждать.       Он посмотрел на Хисына. Тот, казалось, спал, но его веки слегка дрожали. Джеюн думал, что ему снится. Кошмары из прошлого? Или просто тихая, тёмная пустота, в которой они сейчас находились?       Внезапно Хисын пошевелился. Его пальцы ослабили хватку, и он медленно открыл глаза. Они были остекленевшими, пустыми, но в них уже не было того животного ужаса. Он попытался приподняться на локте, но сил не хватило, и он с тихим стоном опустился обратно.       — Лежи, — мягко приказал Джеюн, слегка надавливая ему на плечо. — Никуда не надо.       — Вода… — прохрипел Хисын.       Джеюн потянулся за бутылкой, которая стояла рядом. Он приподнял голову Хисына, дал ему сделать несколько маленьких глотков.       — Спасибо, — выдохнул Хисын, откидываясь назад.       Его взгляд упал на свою руку, всё ещё лежавшую на руке Джеюна. Он медленно убрал её, словно только сейчас осознав этот контакт, и на его лице мелькнуло что-то похожее на смущение.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Джеюн.       — Пусто, — честно ответил Хисын, глядя в потолок. — Как будто меня вывернули наизнанку и всё вытряхнули.       Джеюн кивнул. Он понимал, что после такой эмоциональной бури всегда остаётся лишь опустошение.       — Это… это часто бывает? — осторожно спросил он.       Хисын закрыл глаза.       — Раньше — да. Последние годы… редко, — он помолчал. — Темнота… и чувство, что не могу выбраться — это… это триггер.       — Понятно, — Джеюн сглотнул. Ему хотелось сказать что-то утешительное, но все слова казались фальшивыми и ненужными. Вместо этого он просто спросил: — Можешь поесть? Нужно что-то в себя запихнуть.       Хисын слабо кивнул, и Джеюн сунул ему в в дрожащие руки половинку протеинового батончика. Хисын взял её и медленно, словно пережёвывая резину, начал есть.       Чонсон наблюдал за этой сценой с другого конца камеры. Он видел, как Джеюн заботится о Хисыне, и в его груди шевельнулось что-то похожее на зависть: к этой связи, к этой способности быть нужным, к этой силе, которую Джеюн, казалось, нашёл в самом себе в самый отчаянный момент. Сам он чувствовал себя бесполезным и лишним. Его камера, его контент, его амбиции — всё это превратилось в пыль в этом каменном склепе.       — Я… я тоже могу помочь, — тихо сказал он, поднимаясь и подходя к ним. — Скажи, что делать.       Хисын посмотрел на него. Его взгляд был усталым, но не враждебным.       — Сиди и не трать силы, — сказал он, и в его голосе не было прежней резкости, лишь констатация факта. — Это самое полезное, что ты можешь сделать сейчас.       Чонсон кивнул и снова опустился на пол, прислонившись к стене. Он чувствовал себя ребёнком, получившим выговор, но зла на Хисына не держал. Тот был прав.       Они сидели в тишине, слушая, как Хисын медленно жуёт, а Чонвон тяжело дышит во сне. Фонарик продолжал тускло светить, но его луч стал уже совсем жёлтым и неровным — батарейки доживали последние часы.       — Простите меня, — вдруг хрипло произнёс Чонсон. — Это из-за меня мы здесь. Нужно было послушать Сонхуна, а не…       — Если бы я не был трусом, мы бы могли вернуться тем же путём, что и пришли, — сказал Джеюн. — Простите.       — Если бы Ева не съела яблоко, мы бы жили в Раю, — фыркнул Хисын, дожевав скудный перекус. — Чего сопли на кулак наматывать? Умер кто-то или что?       — Звучишь не как психолог, — заметил Чонсон, вымученно улыбнувшись.       — Я пытался «как психолог», но вы всё равно продолжаете ныть, — Хисын отломил ещё крошечный кусочек батончика. — И вообще, психологам платят за сессии. А с вами даже молока за вредность не получу.       Эта неожиданная, сухая шутка в их ситуации прозвучала настолько абсурдно, что Чонсон фыркнул, а уголки губ Джеюна дрогнули.       — Зато можешь получить безлимитное количество сырного рамёна, если за Джеюна замуж выйдешь, — парировал Чонсон.       — Я в стрессовой ситуации это сказал! — пробормотал Джеюн.       — Обещание есть обещание, — не унимался Чонсон.       Слабая улыбка тронула губы Хисына. Он смотрел на Чонсона, и в его взгляде не было ни раздражения, ни усталости, лишь странная, отстранённая ясность.       — Сырный рамён… — протянул он задумчиво. — Звучит заманчиво. Но, думаю, Джеюн заслуживает кого-то получше.       Джеюн фыркнул, но покраснел. Он почувствовал, как по его щеке пробежала волна тепла, и был благодарен полумраку, скрывающему его смущение.       Хисын медленно, с видимым усилием, переменил позу. Он больше не лежал, а сидел, прислонившись спиной к той же стене, что и Джеюн. Потом, почти незаметно, он склонился и положил голову ему на плечо. Это был не жест слабости, а скорее доверия. Тихий, усталый поиск опоры.       — Расскажите что-нибудь, — тихо попросил он, закрыв глаза. — Чтобы не было так скучно умирать.       Его слова, сказанные таким спокойным, почти бытовым тоном, повисли в воздухе. Они не звучали как драма или жалоба — это была просто констатация возможного, даже вероятного исхода.       Чонсон и Джеюн переглянулись. Что можно рассказать в такой момент? О чём говорить, когда сидишь в каменном мешке без света, еды и надежды?       Джеюн первым нарушил молчание. Он посмотрел на тёмный проход, куда ушёл Рики, и слабая, тёплая улыбка тронула его губы.       — Ладно… — начал он. — Рики… он до двенадцати лет каждую грозу прибегал ко мне в комнату.       Чонсон удивлённо поднял брови.       — Серьёзно? А я его таким… независимым представлял.       — Ага, — Джеюн слабо улыбнулся. — Ну так вот… Как только начинался дождь с громом, он тут же прибегал ко мне в комнату и забивался под одеяло. Дрожал там, как осиновый лист, и шептал «Мне страшно, хён. Так страшно».       — И что, ты его гонял? — спросил Чонсон.       — Нет, — Джеюн покачал головой, и на его лице появилась тёплая, немного грустная улыбка. — К тому времени мы уже как братья были. Я просто… делал вид, что сплю, а он прижимался ко мне спиной, как котёнок, и так мы лежали, пока гроза не кончалась.       Он помолчал, вспоминая.       — Потом ему исполнилось двенадцать, и он перестал приходить. Однажды ночью была жуткая гроза, молнии прямо за окном. Я лежал и слушал, а из его комнаты тишина. Потом вышел из комнаты — а он сидит на подоконнике в гостиной, смотрит на молнии. Весь белый, губы закушены, пальцы впились в подоконник. Я спросил: «Рики, ты чего?», а он, не поворачиваясь, говорит: «Я уже взрослый. Мне нельзя бояться».       Джеюн вздохнул.       — Он до сих пор боится грозы. Но с тех пор он ни разу не приходил ко мне, потому что «взрослые не боятся». Глупый такой, упрямый.       В камере повисла тишина, наполненная этим простым, но таким трогательным воспоминанием. Даже Чонсон смотрел на Джеюна с новым уважением. В этой истории был не просто парень, а настоящий старший брат.       Внезапно Хисын, не открывая глаз и всё так же положив голову на плечо Джеюну, тихо произнёс:       — А я клоунов боюсь.       Его голос прозвучал так неожиданно и так абсурдно в этом контексте, что Чонсон и Джеюн переглянулись в полумраке, не зная, как реагировать.       — Что? — переспросил Джеюн.       — Клоунов, — повторил Хисын с лёгким раздражением, как будто это было само собой разумеющимся. — Ужасно боюсь. С детства.       Он приоткрыл глаза и уставился в темноту перед собой, словно видя там не каменную стену, а что-то другое.       — Мне было лет шесть, наверное. Мой дядя решил сделать доброе дело и повёл меня в парк аттракционов. Думал, может, сможет оставить мне хоть одно детское воспоминание, — он горько усмехнулся. — Там был клоун. Рыжий, с огромной улыбкой до ушей и в костюме с помпонами. Он наклонился ко мне, сунул в лицо дурацкий надувной шарик… а я увидел, что у него под гримом, в уголке глаза, шрам. И запах… от него пахло потом и каким-то дешёвым одеколоном. Как в притоне.       Хисын сглотнул, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       — Он попытался меня потрогать, похлопать по голове. А я… я закричал, отшвырнул шарик и убежал, спрятался под лавкой и рыдал, пока дядя не нашёл меня и не оттащил оттуда. С тех пор… не переношу их. Вид клоуна, даже по телевизору, вызывает физическое отвращение.       Он закончил свой рассказ, и в камере снова воцарилась тишина, но на этот раз иного качества. Это была не история о наркотиках или смерти, а о простом, почти детском страхе. И в этой простоте было что-то невероятно человечное, что-то, что вдруг сделало Хисына ближе и понятнее, чем все его мрачные откровения.       Чонсон слушал, и его собственные страхи, которые он всегда считал мелкими и постыдными, вдруг показались имеющими право на существование.       — Ну, раз уж на то пошло… — он вздохнул, потирая переносицу. — А я собак боюсь.       Джеюн посмотрел на него с удивлением.       — Ты? Мистер «Я-везде-лазил-и-ничего-не-боялся»?       — Да, я, — Чонсон горько усмехнулся. — С детства. Больших собак.       Он откинул голову на холодный камень стены и закрыл глаза, погружаясь в воспоминание.       — Мне было лет девять. Мы жили тогда в старом районе, в частном доме. У соседей был здоровенный ротвейлер. Злой, цепной. Постоянно лаял, бросался на забор. А однажды… калитка у них была неисправная, он сорвался с цепи и выбежал на улицу. Я как раз из школы шёл, один.       Он замолчал, глядя в темноту, и на его лице отразилась старая, детская боль.       — Он на меня сразу побежал. Я от страха даже двинуться не мог, просто стоял и смотрел, как этот огромный пёс несётся на меня. А потом… потом откуда-то сбоку появился Сонхун и просто… бросился между мной и собакой.       Чонсон сглотнул ком в горле.       — Собака вцепилась ему в ногу. Я до сих пор помню этот звук… а он даже не закричал. Он просто упал, а собака трясла его за ногу, как тряпку. Потом прибежали соседи, оттащили её… — он провёл рукой по лицу. — У Сонхуна до сих пор жуткий шрам на ноге. Двенадцать швов. Родители потом чуть соседей не убили. А Сонхун… он в больнице мне сказал: «В следующий раз не стой, как столб, и беги». А сам улыбался, бледный такой, губы белые.       Он замолчал, и в камере было слышно только его тяжёлое дыхание.       — И с тех пор я… я не то чтобы до паники, но очень сильно псов боюсь. Особенно больших. А Сонхун… — голос Чонсона дрогнул. — Он до сих пор со мной входит в лифт, если там собака. Просто встаёт между мной и ей, молча. Хотя тот шрам ему всю жизнь напоминать будет.       Эта история, такая простая и такая сильная, повисла в воздухе. Все и так знали, что Чонсон и Сонхун — братья, что они ссорятся, подшучивают друг над другом. Но эта история, рассказанная здесь, в кромешной тьме, открыла другую грань их отношений — жертвенную, глубокую, настоящую любовь.       Постепенно разговор снова затих. Истории иссякли, силы — тоже. Слова больше не были нужны. Хисын, всё так же положив голову на плечо Джеюну, медленно и глубоко задышал. Его тело полностью обмякло, тяжёлое и безвольное. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким — на этот раз он по-настоящему заснул, истощённый до предела. Во сне он бессознательно уткнулся носом Джеюну в шею, ища тепла и защиты. Джеюн не стал его отталкивать — напротив, он осторожно обнял его за плечи, притягивая ближе, делясь скудным теплом своего тела.       Так они просидели, может, час, а может, и больше. Время утратило всякий смысл. Чонсон дремал, но настоящий сон так и не пришёл. Джеюн бодрствовал, чувствуя тяжесть спящего Хисына и слушая его ровное дыхание. Он смотрел на тусклый, угасающий свет фонаря и думал о Рики. Где он сейчас? Жив ли? Идёт ли за помощью или так же, как они, заперт в каменном лабиринте, теряя последние силы?       Его взгляд скользнул по камере и остановился на Чонвоне. Тот лежал неподвижно, укутанный в куртку Хисына, в той же позе, в какой его оставили. Сначала Джеюн не придал этому значения — Чонвон просто спит. Но что-то заставило его присмотреться внимательнее. Может, слишком уж полная неподвижность. Может, странный цвет кожи в тусклом свете — не бледный, а скорее сероватый, восковый.       — Сон, — тихо позвал Джеюн, стараясь не разбудить Хисына.       Чонсон вздрогнул и поднял голову.       — Что?       — Чонвона толкни, — сказал Джеюн, и его голос прозвучал неестественно ровно. — Он дышит вообще?       Чонсон, всё ещё сонный, с трудом сфокусировал взгляд на лежащей фигуре. Он нехотя потянулся и слабо толкнул Чонвона в лодыжку.       — Чонвон? — позвал он, его голос был хриплым от сна. — Эй, просыпайся.       Ответа не последовало. Не было ни стона, ни движения, ни изменения в ритме дыхания. Лёд в груди Чонсона сжался в тугой, болезненный ком. Он наклонился над Чонвоном, его тень упала на бледное лицо друга.       — Чонвон? — его голос дрогнул. Он похлопал его по щеке, сначала легко, потом сильнее. — Чонвон, хватит прикалываться.       Кожа под его пальцами была такой холодной, что по спине Чонсона пробежали мурашки.       — Нет… — прошептал он, и его собственные пальцы вдруг стали ватными.       Он рухнул на колени рядом с Чонвоном, судорожно приложил ухо к его груди, стараясь услышать биение сердца — абсолютная, оглушительная тишина. Он отшатнулся, приложил дрожащие пальцы к носу и губам Чонвона, пытаясь почувствовать движение воздуха — ничего, ни единого дуновения.       — Нет, нет, нет… — его шепот превратился в сдавленный стон. — Нет!       Он откинулся назад, судорожно вдохнул, зажал нос Чонвона, запрокинул ему голову и, прижавшись губами к его холодным губам, сделал резкий выдох. Грудная клетка Чонвона поднялась, но это было движение марионетки, лишённое жизни. Чонсон отстранился, подождал — ничего. Он сделал ещё один вдох, потом начал непрямой массаж сердца, давя ладонями на грудину, считая сквозь слёзы.       — Дыши, чёрт тебя дери, дыши!       Его движения были отчаянными, неумелыми. Он давил изо всех сил, слушая хруст рёбер под своими ладонями, но это был лишь страшный, бесполезный звук. Тело под ним было безжизненным мешком с костями.       Внезапно чья-то рука легла ему на плечо и мягко, но неумолимо оттянула его назад.       — Хватит, — тихо сказал Хисын. Он стоял на коленях рядом, его лицо было пепельно-серым, но абсолютно спокойным. — Остановись, Чонсон. Ты ему рёбра сломаешь.       — Отстань! Он не дышит! — Чонсон попытался стряхнуть руку, его глаза были полы безумием и слезами.       — Я сказал, остановись, — Хисын повторил, и в его тоне не было места для возражений. Он мягко, но неумолимо оттащил Чонсона от тела Чонвона. Тот сопротивлялся, слабо барахтаясь, но силы были неравны.       Хисын встал на колени рядом с Чонвоном и с той же методичностью, с какой проверял пульс несколько часов назад, приложил два пальца к сонной артерии на шее Чонвона. Подождал секунду, две, десять.       Чонсон и Джеюн, затаив дыхание, смотрели на него, как заворожённые. В воздухе висела одна-единственная, страшная молитва: «Пусть ошибается. Пусть найдёт. Пусть…»       Хисын медленно опустил руку. Его взгляд был прикован к бледному, безжизненному лицу Чонвона. Затем он медленно, почти церемонно, покачал головой. Один-единственный жест, но в нём было всё. Это не было «я не чувствую пульс» — это было «его больше нет».       Осознание ударило с физической силой. Джеюн схватился за стену, чтобы не упасть. Чонсон смотрел на Хисына, не в силах поверить. Он видел его жест, понимал его значение, но его мозг отказывался принимать эту информацию. Нет, не может быть. Чонвон? Весёлый, жизнерадостный Чонвон, который шутил даже здесь, в этом аду? Который мечтал об отношениях с девушкой из кофейни? Который всего несколько часов назад… дышал?       Чонсон отшатнулся от них, споткнулся о собственные ноги, пытаясь отползти, отдалиться от этого кошмара. Его колени подкосились и он с грохотом рухнул на каменный пол, больно ударившись коленями и ладонями. Но он не чувствовал боли, он чувствовал только всепоглощающую, удушающую волну шока и горя, которая поднималась из самого нутра, сметая всё на своём пути.       Его тело согнулось пополам, и его вырвало. Сначала просто кислой жидкостью, потом жёлчью, горькой и едкой. Его трясло в конвульсиях, тело пыталось извергнуть наружу невыносимую реальность, которая в него ворвалась. Он рыдал и блевал одновременно, захлёбываясь слезами и рвотой, его пальцы судорожно впились в холодный камень пола.       Когда наконец спазмы прекратились, он сидел, тяжело дыша, опустошённый, униженный, разбитый. Он смотрел на лужу перед собой, не в силах поднять взгляд. Потом, медленно, как лунатик, поднялся, подошёл к телу Чонвона и снова опустился на колени, но на этот раз не для реанимации. Он сел рядом, скрестив ноги, и осторожно, почти благоговейно, положил руку ему на голову, начав гладить его волосы, как когда-то, наверное, гладила его мать, когда он был маленьким и болел.       — Ну просыпайся, — прошептал он, его голос был сорванным, полным слёз. — Просыпайся, идиот. Не бросай меня, не спи.       Он гладил его по голове, по холодному лбу, и слова лились из него, тихие, бессвязные, полные такой щемящей боли, что Джеюн, стоявший рядом, сжал кулаки, чувствуя, как у него самого подступают слёзы.       — Помнишь… помнишь, в шестом классе? — говорил Чонсон, глотая слёзы. — Этих старшеклассников, которые у меня деньги отбирали? А ты… ты такой очкарик в этих своих огромных круглых очках… подошёл и сказал: «Отстаньте от моего друга». А они тебя оттолкнули, очки разбили… а ты всё равно стоял.       Он всхлипнул, вытирая лицо грязным рукавом.       — А домашку по истории… ты мне всегда давал списывать. Говорил: «Ты же блогером будешь, тебе история не нужна». А сам потом двойки получал, потому что у нас работы были одинаковые… дурак…       Его пальцы продолжали медленно водить по волосам Чонвона.       — Помнишь, в восьмом классе, в кабинете анатомии? Мы с тобой скелет этот сломали… ногу ему оторвали. А ты взял эти кости… связал их в такой… в такой букет дурацкий, и сунул ему в руки. Мы так смеялись… а потом боялись, что нас выгонят, — Чонсон фыркнул сквозь слёзы, и этот звук был похож на предсмертный хрип. — А в десятом… мы жвачку эту украли в магазине. И три дня тряслись, что нас вот-вот вычислят по камерам… а родители смотрели на нас странно, а мы думали, что это они всё про жвачку знают… — он снова всхлипнул. — Мы же… мы же всё вместе собирались… я же обещал тебя в свой влог вставить… чтобы все увидели, какой ты клёвый… а ты… ты…       Он не смог договорить. Его голос сорвался, и он просто сидел, гладя своего лучшего друга по голове и тихо плача. Его слёзы капали на кофту Хисына, которой был укрыт Чонвон, оставляя тёмные пятна на ткани.       Джеюн стоял и смотрел на эту сцену, и его собственное сердце разрывалось от боли и беспомощности. Он видел, как Чонсон, всегда такой уверенный, такой весёлый, сейчас сидел сломленный у тела своего друга, и это было страшнее любой тьмы. Он медленно подошёл к нему и, не сказав ни слова, просто опустился на колени и обнял Чонсона сзади, прижавшись грудью к его спине. Он держал его крепко, молча, давая ему хоть какую-то опору в этом рушащемся мире.       Чонсон вздрогнул от прикосновения, но не оттолкнул его. Наоборот, он обхватил руку Джеюна, вцепился в неё, будто это был единственный якорь в бушующем море его горя.       — Он тебя не слышит, Сон, — тихо, почти шёпотом, произнёс Джеюн прямо у него в ухо. Его голос был мягким, но неумолимым. — Всё… всё уже закончилось. Ему больше не больно.       Чонсон затряс головой, отрицая, но сил спорить у него не было. Он просто сидел, обхваченный сзади Джеюном, и смотрел на неподвижное лицо Чонвона. И постепенно, сквозь туман шока и отрицания, до него начала доходить страшная, окончательная правда.       Чонвон мёртв. Его лучший друг, человек, с которым он прошёл всё детство и юность. Который всегда был рядом, который знал о нём всё, который защищал его, смеялся с ним, делился самыми глупыми мечтами и самыми постыдными страхами. Его больше нет.       Шок медленно отступал, уступая место холодной, тяжёлой, как свинец, реальности. Она заполняла его изнутри, вытесняя воздух, мысли, саму жизнь. Он больше не рыдал. Слёзы текли по его грязным щекам молча, бесконечным потоком, омывая старую грязь и оставляя новые солёные дорожки. Он не вытирал их, он просто сидел и смотрел, как будто надеясь, что если смотреть достаточно долго, то картина изменится, и Чонвон вдруг вздохнёт, моргнёт, скажет свою коронную шутку.       Но ничего не менялось. Лицо Чонвона застыло в странном, невыразительном спокойствии. Ни боли, ни страха — лишь пустота и полное отсутствие. И в этой пустоте была такая бездна, что Чонсону становилось физически плохо.       Хисын, всё это время молча наблюдавший, медленно поднялся. Его движения были тяжёлыми, будто каждое стоило ему невероятных усилий. Он подошёл к телу и присел на корточки. Его взгляд был пристальным, аналитическим, но в глубине глаз таилась та же усталая скорбь, что и у всех.       Он потянулся к краю своей зипки, которой был укрыт Чонвон, намереваясь аккуратно натянуть её повыше, чтобы полностью укрыть тело, а затем накрыть и лицо. Последний жест уважения, последний барьер между миром живых и безмолвием смерти.       Но его пальцы лишь коснулись ткани, как рука Чонсона молниеносно метнулась вперёд и схватила его за запястье. Хватка была слабой, дрожащей, но в ней была отчаянная, животная сила.       — Нет, — прошептал Чонсон, не отрывая взгляда от лица Чонвона. Его голос был сорванным, едва слышным. — Не надо.       Хисын замер, его рука осталась в воздухе. Он не стал спорить или вырываться — он просто ждал.       Чонсон медленно, как лунатик, наклонился ближе к Чонвону. Он всё ещё сидел, обхваченный Джеюном сзади, и это объятие было теперь единственным, что удерживало его от полного падения в пропасть.       — Чонвон… — его шёпот был таким тихим, что его едва можно было разобрать в полной тишине камеры. — Когда… когда попадёшь в Рай… или куда там дураков пускают… — он всхлипнул, пытаясь найти нужные, самые важные в жизни слова, — …замолви за меня словечко, ладно? Скажи там, наверху… что я… что я не всегда был таким придурком.       Он замолчал, собираясь с силами, его пальцы сжали край куртки Хисына так, что побелели костяшки.       — Я… я буду хорошо себя вести, обещаю… — он снова всхлипнул, и его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Буду слушать маму… и Сонхуна… и… и перестану всех снимать без спроса… — он почти задохнулся от рыдания, но продолжил, выдавливая из себя слова сквозь слёзы. — Просто… просто скажи им, чтобы меня туда тоже пустили… когда время придёт. Чтобы мы… чтобы мы снова могли…       Он не смог договорить. Слова застряли в горле, превратившись в беззвучное рыдание. Он опустил голову, уткнувшись лицом в собственные колени, и его плечи снова затряслись, но теперь это были не конвульсии шока, а тихие, безнадёжные рыдания человека, который только что прощался с частью своей души.       — Прости меня за это, — выдохнул он в ткань своих джинсов. — Прости за всё.       Эти слова, такие простые и такие всеобъемлющие, повисли в воздухе. «Прости за всё»: за все ссоры, за все обиды, за все несказанные слова, за этот последний, роковой поход, за то, что он не смог его спасти. За всю их дружбу, которая оборвалась здесь, в каменном мешке под Парижем.       Хисын смотрел на него, и его каменное лицо дрогнуло. В его глазах, обычно таких нечитаемых, мелькнуло что-то похожее на боль. Он снова потянулся к зипке, и на этот раз Чонсон его не остановил. Он сидел, сломленный, погружённый в своё горе, и, кажется, даже не заметил движения.       Хисын аккуратно, с почти ритуальной бережностью, подтянул ткань, полностью укрыв лицо Чонвона. Ткань легла ровным квадратом, скрывая бледные черты, стирая последние следы личности, превращая Чонвона в безликую фигуру, в грустный памятник самому себе.       Чонсон, почувствовав это движение, медленно поднял голову. Его глаза, красные и опухшие, уставились на этот холмик. Он смотрел на него несколько секунд, словно не понимая, что это значит. Потом его взгляд встретился с взглядом Хисына, и в этот момент что-то в нём сломалось окончательно. Вся его бравада, всё его отчаяние, вся его ярость — всё ушло, оставив после себя лишь бесконечную, детскую усталость и потребность в утешении.       Он неловко, почти по-детски, потянулся к Хисыну. Тот, не раздумывая, открыл ему объятия. Чонсон буквально рухнул в них, прижавшись лицом к его плечу, и снова тихо зарыдал. Его слёзы впитывались в ткань худи Хисына, его тело сотрясали беззвучные спазмы.       Хисын не говорил ему успокоиться. Он не гладил его по голове и не произносил пустых утешительных слов — он просто держал его. Его руки обхватили спину Чонсона, одна ладонь легла ему на затылок, прижимая его ближе, как будто пытаясь защитить от всего мира, от этой ужасной реальности, от самой смерти, которая теперь физически присутствовала с ними в этой камере.       Они не говорили. Не было слов, которые могли бы что-то изменить или что-то выразить. Смерть вошла в их компанию и села с ними за один стол, отведя себе место. И теперь им предстояло жить с этим знанием. Если, конечно, им вообще предстояло жить.