До первой пары

К огромному сожалению, сегодня истории не было. Она, в принципе, всего два раза в неделю и не являлась основным предметом, хоть и будет тянуться два долгих семестра, как скучная, но неизбежная повинность. И вот, наконец, закончилась политология. Фаенон аккуратно, почти с благоговением, переписал тему для самостоятельной работы, выведенную на доске размашистым почерком дежурившего преподавателя, и убрал тетради в свою потрепанную кожаную сумку. Он никуда не спешил. Впереди — долгая, тридцатиминутная перемена, которую можно было просто пересидеть в относительной тишине пустеющей аудитории, наслаждаясь покоем. Этот покой длился ровно полторы минуты. — Ты хуле такой счастливый на истории сидишь? — раздался над самым ухом голос, знакомый до тошноты, насквозь пропитанный дешевой бравадой и претензией. Следом парень с размаху ударил ладонями по столешнице позади Фаенона, наклонившись так близко, что тот почувствовал запах жевательного табака и агрессии. — Втюхался в нашего историка, а, педик? Я угадал? Ну конечно. Кому еще, как не Каю и его верной свите — Энцо и Кайрусу — было дело до того, как он сидит на парах. Эти идиоты, казалось, черпали жизненную энергию из унижения Фаенона, будто это был своего рода нектар, без которого они бы засохли и умерли. — Ничего подобного, — пробурчал Фаенон, инстинктивно прижимая сумку к груди, как щит. Защищал ли он свои пожитки или искал утешения в куске кожи — было неясно даже ему самому. — Просто... нравится предмет... — Он опустил взгляд, вжимаясь в спинку стула, но предательский, яркий румянец, выступивший на его бледных щеках, был красноречивее любых слов. — Ууу, наш крошка влюбился! — с фальшивым восторгом воскликнул Энцо на своем ломаном английском, и его итальянский акцент, обычно почти незаметный, здесь пробивался сквозь слова, делая их еще более издевательскими. — Я не влюбился! — Фаенон резко вскочил, пытаясь вырваться из ловушки, но сильная рука Кайруса схватила его за плечо, впиваясь пальцами в мышцы так, что тот аж охнул от боли. — Дай сюда свой телефон, — потребовал Кайрус, его голос был низким и не терпящим возражений. Он сжал плечо Фаенона еще сильнее, заставляя того смотреть ему в глаза. — Быстро. Фаенон попытался вырваться, но Кай грубо толкнул его в спину, прижав к ряду парт. В этот момент Энцо, ловкий как карманник, просунул руку в карман его джинсов и вытащил смартфон. Пока Кайрус удерживал Фаенона, остальные, хихикая, разблокировали устройство с помощью Face ID. Лицо Фаенона, искаженное страхом, стало ключом к его личному кругу ада. — Ух-ты! Смотрите-ка сюда! — Кайрус залился громким, пошлым смехом, листая галерею. У Фаенона похолодело внутри. Он понял, что они нашли. Точно... Вчера. Мидей... Он сделал так много снимков. Те самые, интимные, постыдные, прекрасные... — И чей же это член, пидарас? — Кайрус приблизил одну из самых откровенных фотографий, где Фаенон лежал, обняв подушку, а сзади, в его обнаженное тело, входил крупный, возбужденный член. Спасало лишь то, что лицо Мидеймоса на снимке видно не было. — Мы-то думали, ты просто глупый и не смышленый парнишка... — с насмешливым цоканьем произнес Энцо, прикрывая улыбку ладонью. — А ты, оказывается, такие члены в себя принимаешь... Шлюха. — Он расхохотался, указав пальцем на Фаенона, и остальные, словно стая гиен, подхватили этот смех, заполнив аудиторию гвалтом. Фаенон с силой выхватил свой телефон из рук Кайруса, сунул его в сумку и прижался спиной к холодной стене, отрезанный от выхода. Его взгляд метнулся к окну. Третий этаж. «Слишком высоко...» — пронеслось в голове обжигающей мыслью. Кайрус подошел вплотную. Он грубо схватил Фаенона за лицо, его сильные пальцы впились в щеки, заставляя того смотреть в свои ярко-зеленые, холодные глаза, столь чуждые его белоснежным волосам. — А может, пока у нас есть время, и мы трахнем тебя, а? — он криво улыбнулся, и это было страшнее любой угрозы. Он кивнул головой, и двое других, словно по немому сигналу, окружили Фаенона. — Давайте, парни, узнаем, сколько может выдержать эта задница. Фаенон дернулся, почувствовав на своей ягодице грубую ладонь Кая, который начал сжимать и мять мягкую плоть. Энцо просунул руку под футболку, его пальцы, холодные и цепкие, намеренно прошлись по чувствительным, все еще заживающим соскам, сорвав пластыри с болезненным щипком. А Кайрус пока лишь наблюдал, не отпуская его лица, его дыхание было горячим и противным. И в этот миг дверь в аудиторию с грохотом распахнулась. На пороге стоял Мидеймос, застывший в недоумении. Он поперхнулся глотком кофе, и фарфоровая кружка выскользнула из его руки, с глухим стуком упав на линолеум. К счастью, она не разбилась, но темная, ароматная жидкость растекалась по полу, как предзнаменование беды. — Какого хрена здесь происходит?! — Его голос, обычно ровный и лекторский, прорвался яростным раскатом. Он стремительно пересек комнату, его руки разомкнули хватку Кайруса, оттолкнули Энцо. — Вы совсем с ума посходили?! Он схватил Фаенона за предплечье — жестко, властно — и рывком оттащил за свою спину, как трофей, как свою собственность. Парни, опешив на секунду, тут же бросились наутек, пока учитель был занят Фаеноном. Из коридора еще донеслись их издевательские крики, полные оскорблений в адрес их жертвы. — Мидей... — выдохнул Фаенон, и его голос сломался, превратившись в детский, беспомощный плач. Он прижался к спине мужчины, его тело сотрясали судороги. Да, Кайрус и его прихвостни часто изводили его, но до такого — до откровенного, группового сексуального домогательства — дело еще никогда не доходило. Это был новый, страшный рубеж. Мидеймос осторожно развернулся и обнял его, его собственные руки слегка дрожали. Он вообще не планировал заходить в этот кабинет — вчерашняя ночь выдалась короткой, и сегодня, в сонном угаре, он по старой памяти перепутал двери. Сама судьба, черт бы ее побрал, привела его сюда. — Успокойся, малыш. — его голос прозвучал приглушенно, он мягко гладил парня по спине, чувствуя, как тот мелко трясется. — Пошли. Успокою тебя. — Он повел Фаенона из аудитории, и тот не отпускал его, вцепившись в его рубашку, как утопающий в соломинку. Он привел его на кафедру, в свой крошечный, заваленный бумагами кабинет, и усадил на потертый кожаный диванчик. Фаенон сидел, сгорбившись, и тихо всхлипывал. Мидеймос налил ему стакан воды из кулера и помог сделать глоток, наблюдая, как парень давится, пытаясь проглотить воду сквозь ком в горле. — И часто они тебя так? — спросил он тихо, наливая второй стакан. Фаенон покачал головой, и несколько слезинок брызнули с его глаз. — Никогда... — он шмыгнул носом и снова вжался в бок Мидеймоса, ища защиты. — Сегодня... первый раз... — Он поднял на мужчины заплаканные, полные искреннего ужаса глаза. — Ты... ты правда мой первый. Честно. Я был только с тобой. — Он затараторил, боясь, что Мидей подумает, что он испорченный, что его постоянно используют. — Эй, давай без этого. — Мидеймос мягко прервал его, его голос был усталым. Он погладил Фаенона по щеке, смахивая слезу большим пальцем, и наклонился, чтобы оставить быстрый, сухой поцелуй у него на лбу. — Я люблю тебя... — прошептал Фаенон, уткнувшись лбом в его плечо, в дорогую ткань пиджака. — Ты единственный, кто не делает мне больно... Спасибо... Мидеймос напрягся. Его спина выпрямилась. Они знакомы три дня. Какая, на хуй, любовь? Это была инфантильная привязанность, что угодно, но не любовь. — Угу... — он отстранился. — Иди лучше домой, малыш. Не нужно сегодня идти на пары. Тебе будет лучше не видеть их. — Он тяжело выдохнул, проводя рукой по лицу. — А пока что... сиди тут, сколько захочешь. Приходи в себя. Это было плохо. Очень плохо. Нужно было сказать этому пацану правду. Что между ними ничего нет. Что это была ошибка, мимолетная слабость. Что все это надо прекратить. Нужно было отгородиться от него стеной. Но черт... Мидей уже успел привыкнуть к этому телу. К его податливости, к его отклику. Он не был геем в строгом смысле слова. Ему всегда нравились и мужчины, и женщины. Но Фаенон был... идеален. Он был худым, но не костлявым, его мышцы были мягкими, упругими, их было приятно сжимать в ладонях. А его лицо... Иногда Мидеймосу казалось, что он возбуждается уже от одного его вида — от этих огромных, доверчивых глаз, от этой густой, пушистой челки, от этой наивной, разрушительной для них обоих улыбки. И эта мысль пугала его больше, чем возможный скандал. ~~~ Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине прихожей. Фаенон, затаив дыхание, переступил порог и замер, как нарушитель на месте преступления. Он заботно поставил кроссовки на полку, стараясь не стучать, и в этот момент до него донеслись звуки. Сначала приглушенные стоны, затем громкие, отрывистые выкрики, ритмичные шлепки плоти о плоть, доносящиеся из-за двери родительской спальни. — Дэн! Ах! Черт возьми!! Да, глубже! Дэн!! — голос матери, обычно такой ровный и уставший, теперь был пронзительным, диким, тонущим в волнах сладострастия. Фаенон застыл на месте, уставившись в узоры на линолеуме. В горле встал ком. Снова. Он снова вернулся домой «слишком рано». Снова стал невольным слушателем этого спектакля, от которого по коже бежали мурашки. В памяти всплыли обрывки детства: он, маленький, просыпается среди ночи от жажды и крадется на кухню. А из спальни доносятся такие же крики — странные, пугающие, но почему-то счастливые. Он тогда не понимал, но чувствовал смутный стыд, будто стал свидетелем чего-то запретного. Не желая никого смущать, он, как тень, проскользнул в свою комнату и повернул ключ в замке. Механический щелчок стал его единственной защитой. Он натянул на уши массивные, шумоподавляющие наушники, погружаясь в грохочущие гитарные рифы, пытаясь заглушить не только звуки за стеной, но и нахлынувшие воспоминания. Он никогда не ощущал своих родителей как настоящую семью. Мама была скорее домработницей, существом, которое готовит, убирает и стирает. Заботы в ее действиях не было — лишь автоматическое выполнение обязанностей. Может, ее выматывала работа? А может, Фаенон ей был попросту не нужен? Лишний элемент в уравнении ее жизни. А об отце он предпочитал не вспоминать вовсе. Память услужливо подкидывала картинки: он, малыш, сидит на коленях у папы. И папины руки... Они всегда были слишком блуждающими, слишком настойчивыми. Сколько бы он ни плакал, ни пытался вырваться, всем было плевать. Отец крепко держал его, а его большая, шершавая ладонь скользила по ножкам, щекотала, задерживалась на ягодицах под предлогом «нежности». Семейная поездка на машине? Даже здесь мальчику не было покоя. Вечный предлог: «Пусть как будущий мужчина посидит у руля». И он снова оказывался на коленях у отца, чувствуя сквозь тонкую ткань шорт жесткое, пульсирующее упругое «что-то», упиравшееся ему в поясницу. От этого воспоминания его до сих пор тошнило. Это кошмар закончился, когда ему стукнуло пятнадцать. Не потому, что он смог дать отпор, а потому, что отец нашел высокооплачиваемую работу за границей и теперь появлялся дома наскоками, три месяца в году. Сейчас Фаенон даже не отвечал на его редкие звонки. Этот человек отравил ему все детство, превратив самые простые воспоминания в нечто грязное и постыдное. Единственным светлым пятном в семье был старший брат Кевин. Он-то и стал для Фаенона настоящей отцовской фигурой — сильной, доброй, защищающей. Но проклятые десять лет разницы делали свое дело. Фаенон не успел закончить и десятого класса, как Кевин женился. А его жена... Чертова стерва. Сумела уговорить брата перебраться во Францию, в Ниццу, оторвав его от Фаенона окончательно. И теперь единственным лучиком, единственной соломинкой в этом болоте одиночества и отчуждения стал новый учитель истории. Мидей. Он тоже был добр к нему. В его твердости, в том, как он сегодня встал на его защиту, было что-то от Кевина. При одной мысли о том, как Мидеймос решительно оттолкнул его обидчиков и прикрыл своим телом, внутри у Фаенона что-то теплое и болезненное ёкнуло. Его палец сам потянулся к телефону, открыв чат с Мидеймосом. На губы прокралась глупая, наивная улыбка. Вы Хочешь погулять сегодня? Или я могу просто прийти, как тебе нравится Он прижал смартфон к груди, глядя в потолок, словно взыскуя ответа с небес. Нравился ли Фаенону секс вообще? Нет. Это было... отталкивающе. Сама физиология процесса — это грубое вторжение, растягивание, трение потных, голых тел. А после... Ощущение липкой семенной жидкости на коже, смешанной с потом и слюной, вызывало у него тошноту. Это было унизительно и грязно. Но нравился ли ему секс с Мидеймосом? Возможно... Да. Но не сам акт. А то, что стояло за ним. Одобрение. Внимание. Миг, когда он чувствовал себя не невидимым изгоем, а нужным, желанным. И ради этих мгновений, ради того, чтобы видеть тепло в глазах Мидея, он был готов терпеть. Мидей — взрослый мужчина, у него есть потребности. И Фаенон готов был их удовлетворять. Это была его цена за каплю человеческого тепла. Тело завибрировал. Уведомление. Мидеймос Учитель Истории Ммм Не знаю даже Ну, приходи Только купи презервативы У меня закончились Улыбка сползла с его лица, как маска. Что ж. Сегодня снова в планах только одно. Гулять и болтать, как он наивно надеялся, видимо, не входило в сценарий. Ладно. Ничего. В следующий раз. В следующий раз они точно погуляют. Вы Хорошо Я приду к трём И куплю то, что нужно Он выключил экран, отрезав себя от этого короткого, делового диалога. С одной стороны, в груди заныла тупая обида. С другой — предательское сердце учащенно забилось от предвкушения: он скоро увидит его. Своего папочку. Своего спасителя. Он поднялся и направился в ванную. Включил воду, и под шум струй начал свой ритуал очищения — смыть с себя пыль этого дня, запах страха и горечь разочарования. Готовясь к тому, что его снова будут использовать, но на сей раз — добровольно, ради призрака любви. ~~~ Воздух в квартире Мидеймоса был густым и сладким, словно физическое воплощение уюта. Он пах ванилью, свежеиспеченным тестом и растопленным маслом — теплый, обволакивающий аромат, который цеплялся за одежду и волосы, становясь частью самого пространства. Как заметил Фаенон, его учитель был настоящим сладкоежкой; на кухонном столе почти всегда стояла тарелка с печеньем или коробка с пирожными, а сейчас они лакомились свежими, пышными булочками с маком, липкими от сахарного сиропа. Парень медленно жевал, наблюдая, как Мидей с почти животным удовольствием уплетает уже вторую булку, запивая ее большими глотками крепкого черного чая. На его губах оставались крошки мака, и он слизывал их кончиком языка с какой-то ленивой грацией. — Вы такой... спокойный здесь.. — тихо произнес Фаенон, облизывая свои пальцы, липкие от сиропа. Этот контраст с университетской строгостью всегда завораживал его. — А вдруг ваша жена... ну, решит сделать сюрприз и неожиданно придет? — Он произнес это с наигранной небрежностью, но в его глазах читалась настоящая тревога. Мидеймос проглотил очередной кусок, отпил чаю и поставил кружку с глухим стуком. — Мы развелись. — отрезал он, его голос был ровным, без единой нотки сожаления. «Что ж, — пронеслось в голове. — если нельзя отказаться от старой лжи, всегда можно придумать новую, более удобную.» Глаза Фаенона вспыхнули таким чистым, немым восторгом, что ему захотелось тут же задушить мужчину в объятиях. Он изо всех сил старался сдержать эту радость, закусывая нижнюю губу до боли. — Правда? А что... что случилось? Вам не грустно? — выдавил он, пытаясь звучать участливо, но внутри все ликовало. — Не-а, — Мидеймос отмахнулся, как от назойливой мухи. — Абсолютно плевать. — Он отломил еще кусок булки. — Тем более, у меня теперь есть ты. Зачем мне кто-то другой? Отчасти это была правда. В данный конкретный момент, в этой сладкой ауре свежей выпечки и вечернего покоя, Мидеймосу было более чем достаточно Фаенона. Парень был идеальным проекцией его сиюминутных желаний — податливый, восхищенный, целиком принадлежащий ему. Но где-то в глубине сознания шевелился холодный, циничный голос: «Рано или поздно появится какая-нибудь третьекурсница с формами, не уступающими его аппетитам, и она покажется куда интереснее этого наивного щенка». Но не сейчас. Сейчас он принадлежал Фаенону. Парень внутренне ликовал так, словно сорвал джекпот. Все его существо пело от счастья. — Я так рад... вы просто не представляете... — Он отложил недоеденную булку. Аппетит мгновенно исчез, вытесненный новой, ослепительной реальностью: Мидей был свободен. А значит, теперь он принадлежал только ему. Мужчина рассмеялся, допил чай и отодвинул от себя посуду. — Кстати, у вас на следующей неделе итоговая контрольная по Эпохе Возрождения, помнишь? — он собрав крошки с стола в ладонь и смахнул их в блюдце. — Хочешь, помогу подготовиться? А то оценки рисовать я тебе не буду, даже не надейся. — В его глазах мелькнула игривая искорка. Фаенон рассмеялся и подвинулся ближе, так, что их колени почти соприкоснулись. — На самом деле, я все ваши лекции знаю почти наизусть... но если вы хотите... — Он с преувеличенным вниманием посмотрел на разложенные на столе конспекты, пахнущие типографской краской и старыми книгами. — Хм, в таком случае, думаю, можно провести небольшой опрос? — Мидеймос развалился на диване, его поза была расслабленной и властной одновременно. — Иди сюда. Ложись животом вниз ко мне на колени. — В его глазах заплясали знакомые Фаенону огоньки — смесь азарта и темного, собственнического желания. — За каждый неправильный ответ буду шлепать. Нравится идея? — Он потер свои крупные, теплые ладони друг о друга, будто разминаясь перед делом. — Могу, конечно, и ремнем... для пущей убедительности. — Не надо ремнем! — Фаенон тут же покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Я... я хочу чувствовать вашу руку. — Он послушно, почти ритуально, улегся на мягкую ткань его брюк, чувствуя под животом упругие мышцы его бедер. Он выгнул спину, инстинктивно подставляя себя. — Прекрасный выбор. — одобрил Мидеймос. Его пальцы нашли пуговицу на джинсах Фаенона, и через секунду он стянул с него и штаны, и боксеры, обнажив бледную, почти фарфоровую кожу ягодиц. На одной из них алел свежий, отчетливый след вчерашнего укуса, как клеймо собственности. — Итак, первый вопрос: где именно зародилось Возрождение? — Его ладонь легла на обнаженную плоть, не шлепая, а просто поглаживая, сжимая ее с обещающей силой. — В Италии! Прежде всего — во Флоренции! — Фаенон выпалил ответ мгновенно, и его плечи задрожали от сдерживаемого смеха. Он знал, что прав, и наслаждался этой маленькой победой. — Умничка. — похвалил Мидей, и его пальцы продолжили свои медленные, гипнотические круги. — Следующий вопрос: кто считается идеальным примером «универсального человека» этой эпохи? — Он ухмыльнулся, начиная с самых простых, базовых вещей, лишь чтобы подразнить парня и продлить игру. — Пфф, вы и не говорили, что вопросы будут такими глупыми, — фыркнул Фаенон, изображая легкое презрение. — Конечно, Леонардо да Винчи, а его самая известная картина — «Мона Лиза». Он чуть повел бедрами, чувствуя, как по телу разливается тепло от этих поглаживаний. — Ммм... «Глупые вопросы», значит? — усмехнулся Мидеймос, и в его голосе зазвучала опасная нотка. — Хорошо, тогда вот тебе посложнее: почему Церковь считала многие работы и идеи эпохи Возрождения еретическими? Фаенон замер. Его мозг лихорадочно перебирал страницы конспектов, лекции, прочитанные учебники. Но нужный ответ, словно испуганная мышь, ускользал от него. Он помнил общий контекст — гуманизм, антропоцентризм, — но четкой, лаконичной формулировки не находил. — Э-э... потому что... — Его взгляд беспомощно забегал по узорам на ковре, ища подсказки. Этого не было в лекциях! Мидей намеренно задал каверзный вопрос! Не дав ему больше ни секунды на раздумье, мужчина со всего размаха шлепнул его по ягодицам. Звонкий, отчетливый хлопок разнесся по тихой комнате. Фаенон дернулся всем телом, как от удара током. — Папа! — Сорвался с его губ резкий, пронзительный крик, в котором было куда больше детского, животного испуга, чем игриво возбуждения. Это слово вырвалось само, помимо его воли. Всего на мгновение комната исчезла. Он снова был маленьким, униженным, стоящим на коленях на холодном полу. Он чувствовал не игривую ладонь любовника, а жестокую, методичную руку отца, снимающую с него штанишки за первую, случайную двойку. И этот стыд, эта беспомощность нахлынули с такой силой, что перехватило дыхание. — Папа? — Мидеймос усмехнулся, не понимая, не видя этой внутренней бури. Он воспринял это как странную, но забавную оговорку. — Скоро начнешь называть меня «отец»? — Он чуть закатил глаза, больше озадаченный, чем рассерженный. Фаенон нервно сглотнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Его щеки пылали. — Я... я хотел сказать «папочка»... — он пробормотал, утыкаясь лицом в шершавую ткань дивана, стараясь скрыть дрожь в губах и подступившие к глазам слезы. — Просто... запутался чуть-чуть... — Он сделал усилие, чтобы его голос звучал ровно. — Продолжайте задавать вопросы... кхм... пожалуйста. Он отчаянно пытался замять ситуацию, вернуть их в русло игры, не понимая, что Мидей уже почти забыл об этой случайной оговорке. Но для Фаенона все изменилось. Поза, ощущение обнаженности и беззащитности, звук шлепка — все это было до боли знакомо, отзываясь эхом старой, никогда не заживавшей раны. Он лежал, стараясь дышать ровно, и думал с горьким отчаянием: «Черт... Как же вылечить эту проклятую, сломанную часть своей души?»