До первой пары

Сознание возвращалось к Фаенону медленно, как сквозь толщу теплой воды. Вокруг было темно, шторы надежно скрывали утро, но ощущения были такими ясными и отчетливыми. Тепло. Мягкость. Тяжелая, сонная рука, лежащая на его бедре. И всепоглощающее, давно незнакомое чувство безопасности, словно он наконец нашел убежище от всего мира. Он уткнулся носом в шею спящего мужчины, вдыхая его запах — мыльный, с примесью пота и чего-то глубоко мужского. Он разлепил веки и на секунду вздрогнул, дезориентированный, но тут же память вернулась к нему сладкой волной. Конечно. Они вчера уснули вместе. Засиделись за просмотром какого-то старого фильма, было так поздно, что Мидей, лениво обнимая его, предложил остаться. Не пришлось даже просить. Парень прижался еще ближе, чувствуя под щекой ритмичный подъем и опускание груди Мидеймоса. — Ты такой соня... — прошептал он, его голос был хриплым от сна. Он осторожно, почти с благоговением, откинул прядь рыжих волос со лба мужчины. Не удержавшись, склонился и оставил на его губах короткий, несмелый, бесконечно нежный поцелуй. Но даже этого легкого прикосновения хватило. Мидеймос промычал, его веки дрогнули. Он не открыл глаз, но его рука, лежавшая на бедре Фаенона, сжалась чуть крепче, сильнее прижимая его к себе. — Доброе утро... — его голос был низким, прокуренным и грубым после ночи, и от этого звука по спине Фаенона пробежали мурашки. Мидей потянулся, заставив мышцы скрипеть. — Черт... Университет... Мы проспали... — он с стоном попытался приподняться на локте, но Фаенон вцепился в него. — Сегодня суббота! — парень рассмеялся, снова затягивая его в теплое ложе простыней. — Не уходи... Мне так нравится просто лежать здесь с тобой. — В его голосе звучала такая искренняя, наивная мольба, что сердце могло разорваться. Мидеймос замер на мгновение, оценивая ситуацию. Затем его губы тронула уступчивая улыбка, и он сдался, устраиваясь поудобнее и прижимая к себе парня. — Ты когда собираешься домой, а? — лениво пробормотал он, прикрывая глаза, наслаждаясь моментом покоя. Фаенон лишь пожал плечами, чувствуя, как счастье разливается по всему телу. — Что, выгоняешь меня уже? — он улыбнулся, перекинув ногу через его бедра и устроившись сверху, как котенок, греющийся на солнце. Мидей хмыкнул, его руки автоматически обхватили худые бедра Фаенона. — Оставайся, сколько хочешь... — он все же осторожно высвободился из объятий и сел на край кровати. — Мм, надо бы поставить чайник... — Он потрепал парня по взъерошенным волосам, и его прикосновение было таким простым и таким дорогим, что Фаенон закрыл глаза, пытаясь запечатлеть это ощущение. — Сейчас вернусь. Как только он вышел из комнаты, Фаенон потянулся к тумбочке за телефоном. Он зашел в общий чат группы, и удивленно поднял брови, увидев значок со ста тридцатью непрочитанными сообщениями. Сердце екнуло. Он открыл чат. И мир рухнул. Во всей своей ужасающей четкости, на экране его телефона красовались они. Те самые интимные фотографии, которые Мидей делал при мягком свете настольной лампы. Его собственное обнаженное тело, его покрасневшее, застывшее в наслаждении лицо. А ниже — десятки комментариев, насмешки, смайлики, и несколько ссылок. Пальцы Фаенона затряслись так, что он едва не уронил телефон. Он ткнул в одну из ссылок. Это был пост в университетском паблике. Их фотографии. Их с Мидеем. И счетчик лайков под ним уже перевалил за три сотни. Он прижал ладонь ко рту, пытаясь загнать обратно рыдание, которое подкатывало к горлу горячим, соленым комом. Но это не помогло. Тихий, надрывный стон вырвался из его груди, а по щекам потекли предательские, жгучие слезы. Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться. Услышав приглушенные, странные звуки из спальни, Мидеймос поспешил вернуться, на ходу ставя на стол дымящуюся кружку. Он замер в дверном проеме, наблюдая, как плечи Фаенона судорожно вздрагивают. — Что случилось? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он сел на край кровати, осторожно положив руку на его спину. — Что-то болит? — Первой, эгоистичной мыслью было то, что он, вчера, мог быть слишком груб. Фаенон лишь мотал головой, не в силах вымолвить слова. Потом, с дрожью в руках, он сунул ему в руки свой телефон. — Посмотри... — выдохнул он, и его голос сорвался на жалобный шепот. Он уткнулся мокрым лицом в плечо мужчины, ища защиты, которой, как он уже смутно догадывался, не будет. Мидеймос внимательно просмотрел все. Его собственные фотографии. Его собственная комната. Его собственная безответственность, выставленная на всеобщее обозрение. — А зачем ты их кому-то отправил? — спросил он, и в его тоне прозвучало скорее недоумение, чем гнев. Он не видел трагедии, он видел проблему. — Я никому ничего не кидал! — Фаенон отчаянно встряхнул головой, слезы брызнули во все стороны. — Это все Кай! — его голос взвизгнул, становясь пронзительным и детским. — Он вчера нашел эти фотки в моем телефоне! Должно быть, скинул их себе! Чтобы... чтобы вот так... — Он не мог договорить. — Они знают, что это я? — Мидеймос сжал его плечо, но в этом жесте не было поддержки — лишь внезапный, леденящий страх за свою шкуру, за свою репутацию, за свое место. Нет, только не это. Этого не может быть. — Нет, — прошептал Фаенон, всхлипывая. — Но там видно меня. И... все. Это ведь... это конец. Просто конец. И тогда Мидеймос, не думая, почти на автомате, выбросил то, что давно крутилось у него в голове. — Мы можем перестать видеться. — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. Идеальный шанс избавиться от проблемы. Идеальный способ самоустраниться. Фаенон замер. Слезы на его глазах мгновенно высохли, уступив место волне жгучего, неподдельного негодования. Он отпрянул, как от удара. — То есть... так легко? — его голос дрожал, но теперь это была дрожь ярости. — Ты готов просто... взять и расстаться? Это твое первое и единственное решение? Мидеймос не ожидал такой реакции. Эта сцена с внезапными обвинениями и истерикой была ему глубоко противна. — Я просто хочу как лучше для тебя, — он отмахнулся, его терпение лопалось. — Прекрати истерить. Фаенон отодвинулся еще дальше, его глаза, полные слез, стали сухими и колючими. — Ты меня вообще любишь? — он смотрел прямо на него, в эти желтые, как у хищной птицы, глаза, вглядываясь в их глубину в поисках хоть крупицы правды, хоть намека на чувство. — Какая нахер любовь?! — Мидеймос взорвался. Его сдержанность, его маска безразличия рухнули, обнажив голый, уродливый цинизм. — Мы знакомы неделю, блять! Неделю от силы! То, что ты влюбился, как последний дурак, не значит, что я тоже должен нести эту чушь! — Тогда зачем ты зовешь меня каждый день, если не любишь?! — голос Фаенона впервые прозвучал не тихим шепотом, а громко, грохочуще, полным неподдельной, сырой боли. — Потому что люблю трахать тебя, идиот! — Мидеймос развел руками, как будто объяснял очевиднейшую вещь двухлетнему ребенку. — За что тебя вообще любить?! Ты даже как секс-кукла не очень. Дёргаешься, пищишь. Думаешь, кто-то способен в тебя по-настоящему влюбиться? Вся экспрессия, все живое, что было в лице Фаенона, мгновенно угасло. Оно стало пустым, восковым, маской. Он медленно, как автомат, слез с кровати. Поднял с пола свою одежду. Не глядя на Мидеймоса, он оделся. Поднял свой телефон. Его пальцы, холодные и точные, проделали несколько быстрых движений на экране. И прежде чем выйти из комнаты, он посмотрел на Мидеймоса в последний раз — взглядом, полным ледяного, безмолвного презрения. Он не хлопнул дверью. Он закрыл ее тихо, с мягким щелчком, который прозвучал громче любого крика. Мидеймос остался сидеть на краю кровати, пытаясь осмыслить произошедшее. И тут его собственный телефон, лежавший на столе, завибрировал, замигал десятками уведомлений. Он потянулся к нему с тяжелым предчувствием. Новое сообщение в общем чате преподавателей. И там... были уже другие фотографии. Те, где его собственное лицо было видно абсолютно четко. Холодная волна паники накрыла его с головой. Он понял. Это был не уход. Это был выстрел. И пуля, выпущенная Фаеноном в отчаянии, летела прямо в его, Мидеймоса, безупречно выстроенную, такую хрупкую жизнь. Если он так боялся за свою репутацию, то теперь ему придется собирать ее по кусочкам, пока она была размазана по грязному полу общественного мнения. ~~~ Свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, казался Фаенону обвинением. Он лежал, уставившись в потолок, запершись в своей комнате как в последнем убежище. Тело было тяжелым, ватным, словно после долгой болезни. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же: теперь все знают. Знают, что он гей. Знают, что его трахали. И, благодаря его же отчаянному, мстительному порыву, теперь все знали, что делал это Мидеймос. Его учитель. Его «папочка». Прекрасно. Новый семестр не успел как следует начаться, а его жизнь уже превратилась в публичный спектакль, где он — главный клоун, объект для всеобщего осмеяния и осуждения. Теперь гнобить его будут не только за то, что он тихий и странный, но и за то, что он спит с преподавателем. Просто замечательно. Он повернулся на бок, вжавшись лицом в подушку, пытаясь заглушить навязчивый гул в ушах. Тем временем Мидеймос не мог найти себе места в своем же собственном теле. Каждый нерв был натянут струной. В отличие от Фаенона, он не мог позволить себе просто не прийти. Особенно после лаконичного, леденящего душу сообщения от секретаря деканата: «Господин Мидеймос, Вас просят зайти в деканат в течение дня». Он стоял перед знакомой дверью, чувствуя, как под лодочками ладоней выступает холодный пот. Постучал. Вошел. Воздух в кабинете был прохладным и пахлом дорогими духами и старыми книгами. Декан, женщина с безупречной седой строгой укладкой и внимательным, непроницаемым взглядом, сложила руки на столе. — Мы в течение долгого времени закрывали глаза на некоторые... особенности вашего общения со студентами старших курсов. — начала она, и ее голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Это, конечно, вызывало вопросы с этической точки зрения, но мы предпочитали не вмешиваться. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Но теперь... вы имели неосторожность вступить в интимную связь с первокурсником. Совершеннолетним, но первокурсником. Мидеймос почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. — Я могу все объяснить, — его голос прозвучал хрипло, он провел рукой по волосам, сминая аккуратную прическу. — Это не то, чем кажется. Он сам... он сам настаивал. — Вы понимаете, как это звучит со стороны? — Декан чуть приподняла бровь, ее тон стал еще холоднее. — Восемнадцатилетний юноша, по вашим словам, «принудил» к интиму тридцатилетнего, опытного мужчину, своего преподавателя. — Она позволила этой абсурдной фразе повиснуть в воздухе. — Давайте не будем усугублять. Просто подпишите заявление об увольнении по собственному желанию. Это будет лучше для всех. Мидеймос злобно посмотрел на листок бумаги, лежавший перед ним. Чистый, с аккуратно набранным текстом. Его карьера, его репутация, все, что он так тщательно, пусть и цинично, выстраивал, сводилось к этому единственному росчерку пера. Сопротивляться было бесполезно. Он взял ручку, ощущая ее холодную тяжесть, и подписал, выводя свое имя с таким нажимом, что бумага чуть не порвалась. Выйдя из университета, он ощущал странную пустоту. Безработный. Опустошенный. Он шел, не разбирая дороги, и городской шум казался ему приглушенным, доносящимся из-за толстого стекла. Он даже не представлял, что могло бы сделать этот день еще хуже. Пока его не пнули. Резко, точно, под колено. Боль, острая и унизительная, пронзила ногу. — Что за?! — Мидеймос повернулся, и его охватило знакомое, липкое отчаяние. — Снова ты? Какого хрена, мужик? Тебе заняться больше нечем? Перед ним стоял тот самый мужчина, муж его бывшей начальницы. Его лицо искажала холодная, спокойная ненависть. — Я обещал превратить твою жизнь в ад. Я не врал. — произнес он почти безразлично и снова толкнул Мидеймоса, на этот раз сбив с ног. Мидей грузно рухнул на асфальт, ударившись локтем. Мужчина кивнул, и из-за угла вышли трое — те самые, что были с ним в прошлый раз. Тени с твердыми, безразличными лицами. И началось. Не крик, не ярость — методичное, молчаливое избиение. Удары сапогами по ребрам, по спине, по ногам. Он пытался закрыться, свернуться калачиком, но тяжелые ботинки находили свои цели. Хруст, боль, расплывающиеся перед глазами пятна. Кто-то наклонился и, схватив его за волосы, ударил головой о бордюр. В ушах зазвенело. Он чувствовал теплую, липкую кровь на лице, вкус меди во рту. Они не произносили ни слова, только тяжелое дыхание и глухие удары. Пока наконец все не прекратилось так же внезапно, как и началось. Он лежал на холодном асфальте, слушая, как затихают их шаги, и пытался понять, что болит сильнее — разбитое тело или уничтоженное эго. Фаенон все так же лежал в своей комнате, в полумраке. Казалось, время остановилось. Телефон на тумбочке завибрировал, разрывая тишину. Он не хотел смотреть. Не хотел видеть новые насмешки, новые оскорбления. Но любопытство, эта предательская черта, заставило его протянуть руку. Он удивился, увидев на экране улыбающееся лицо брата. Кевин. — Фаенон? — голос брата звучал устало, но в нем слышалась тревога. — Ты как? Я видел... в общем... кхм... Как ты? — Он откашлялся, понимая, что начал разговор слишком прямо и неуклюже. Услышав этот голос, Фаенон не сдержался. Тихий всхлип вырвался из его груди. Даже брат. Даже он видел этот позор. — Нормально... — пробормотал он, сжимая край одеяла. — Мне плевать... Все равно надо мной всегда издевались... Какая разница, станет ли этого больше или меньше... — Но ты плачешь. — мягко, но настойчиво заметил Кевин, словно это было не очевидно. — Этот мужчина... на фотографиях... Он... он заставил тебя? Сделал что-то против твоей воли? — Нет, — твердо, почти резко ответил Фаенон. — Мы с ним... кхм... Я думал, я любил его... — Он поправил себя, с горечью осознавая разницу между своей выдумкой и жестокой реальностью. — Тогда почему ты плачешь? — спросил Кевин, и в его голосе была такая неподдельная нежность, что Фаенону стало еще больнее. — Он меня бросил. — выдохнул он, и произнести это вслух оказалось проще, чем он думал. Но обида, острая и жгучая, никуда не делась. — Я... я не хочу сейчас об этом говорить, Вин... Поговорим потом, ладно? — Хорошо. — Кевин вздохнул. — Но ты звони мне, если что случится. В любое время. Помни, я всегда рядом. Фаенон сбросил звонок и отшвырнул телефон на кровать, как раскаленный уголь. «Я всегда рядом»...Чертов лжец! Он не рядом! Он за тысячи километров, в своей солнечной Франции, со своей идеальной женой! Казалось, весь мир состоял из одних обманщиков и мучителей. Сплошные лживые, лицемерные оболочки, за которыми скрывалась лишь пустота и равнодушие. Он потянулся, взял телефон и с силой нажал на кнопку питания, пока экран не погас. Ему нужна была тишина. Темнота. Забвение. Хотя бы на сегодня. Хотя бы на один этот бесконечно долгий день. ~~~ Неделя. Семь долгих, растянутых в пустоте дней, которые Фаенон провел в четырех стенах своей комнаты, пытаясь убедить себя, что университет, однокурсники и весь внешний мир перестали существовать. Он отключал телефон, задергивал шторы, существовал в полумраке, питаясь крохами, которые оставляла в холодильнике мать. Но понедельник, как безжалостный палач, наступил с неизбежностью приговора. Если он продолжит игнорировать учебу, его отчислят. И тогда все это — и унижения, и слезы, и сломанное сердце — окажется напрасным. С тяжестью на душе и комом в горле, он надел первый попавшийся под руку свитшот и пошел на занятия, ненавидя бледное утреннее небо, прохожих и сам воздух, которым приходилось дышать. Первой парой была профильная социология. Аудитория показалась ему пыткой. Преподавательница, строгая женщина в очках, во время лекции постоянно бросала на него взгляды — не осуждающие, а скорее изучающие, с каким-то странным, живым блеском профессионального интереса, будто он был не студентом, а новым социальным феноменом. Фаенон опускал голову, утыкался в конспект, в котором буквы расплывались в мутные пятна, и отчаянно пытался игнорировать и ее взгляд, и шепот за спиной. Приглушенные смешки, обрывки фраз, шипение: «Смотри, явился...», «Думал, совсем сбежал...». «Неужели им не надоело за неделю? — лихорадочно думал он, сжимая ручку до побеления костяшек. — Или они специально ждали, когда я покажусь, чтобы с новыми силами приняться за свое?» Когда звонок, наконец, оглушительно прозвенел, разрезая воздух, Фаенон не бросился к выходу, как делал это всегда. Вместо этого, собрав остатки воли в кулак, он с глубоким, но незаметным для других вздохом подошел к своей троице обидчиков, которые кучковались у окна. — Вам не кажется, что вы уже давно перешли все мыслимые и немыслимые границы? — его голос прозвучал тише, чем он хотел, но в нем не дрогнула ни одна нота. Руки, сжатые в кулаки, спрятаны в карманах, чтобы никто не видел, как они дрожат. Кайрус, прислонившись к подоконнику, медленно склонил голову набок, и на его губах расплылась ухмылка, полная превосходства и злорадства. — Мышка сама пришла к кошкам. Надо же, какая смелая. — Ты знал, что твоего ебаришку выперли из универа? — в разговор вступил Кай, с размаху и слишком фамильярно потрепав Фаенона по волосам. Тот резко отпрянул, будто от прикосновения раскаленного железа, его лицо исказила гримаса отвращения. — Печально то как! — Энцо с комедийным пафосом прижал руку к груди, изображая скорбь, но его глаза смеялись. — Что? — Фаенон удивленно моргнул, его защитная скорлупа на мгновение дала трещину. — Господина Мидеймоса... уволили? — Он впился взглядом в Кайруса, пытаясь найти в его насмешливом выражении лица хоть каплю неправды. — Ну, трахаться со своими учениками, знаешь ли, у нас в уставе не прописано как карьерный рост. — пожал плечами Кайрус, делая шаг вперед, сокращая дистанцию. — Ты че, правда в него влюблен, что ли? Всем же было очевидно, что он просто хотел перепихнуться с пиздюком. Слова, как удар ножом в незажившую рану. Фаенон снова ощутил тошнотворный привкус стыда и предательства. Он вспомнил, как Мидеймос, лежа рядом, жаловался на начальство, на низкую зарплату, как переживал за свою работу. И теперь... теперь его карьера рухнула. Из-за него. Из-за его глупой, детской мести. Глаза предательски затуманились, и он почувствовал, как по щекам, горячим и неуклюжим, покатились слезы. Он даже не пытался их смахнуть. — Я... я не хотел... Я ведь просто... — он бормотал, глядя в пустоту, не видя ни насмешек, ни удивления на лицах окружающих. Он видел только растерянное лицо Мидеймоса в тот роковой день и свой собственный гнев. Ему было жалко его. Бесконечно жалко. И тогда случилось нечто совершенно неожиданное. Кайрус, вместо очередной колкости, резко шагнул вперед и обнял его. Грубо, по-своему, прижал к своей груди, зажав в объятиях, которые скорее напоминали захват. — Пф, нашел из-за чего реветь. Из-за какого-то старого препода? Не будь дураком. — он произнес это с раздражением, но в его голосе проскользнула странная, несвойственная ему нотка. Почти как ревность. Мысль о том, что Фаенон может так страдать из-за кого-то другого, вызывала у него глухую, неосознанную злость. Фаенон не сопротивлялся. В его опустошенном состоянии даже эта грубая, фальшивая ласка была каплей воды в пустыне. Он просто стоял, безвольно свесив руки. — Тебе-то откуда знать что-то о человеческих чувствах? — прошептал он, уткнувшись лбом в его плечо. — Возможно, если когда-нибудь сам полюбишь кого-то, то поймешь... Кайрус не оттолкнул его и не рассмеялся в ответ. Напротив, он тихо, почти одобрительно хмыкнул. А потом, резко отклонившись, одной рукой приподнял его подбородок и наклонился, грубо прижавшись губами к его губам. Это был не нежный поцелуй, а жест собственности, пометка территории. Кай и Энцо замерли в изумлении, переглянулись, но не посмели вставить ни слова. Они видели нечто новое в поведении своего негласного лидера. А в это время в кармане джинсов Фаенона, прижатого к Кайрусу, снова и снова, настойчиво и отчаянно, вибрировал телефон. Он не слышал этого. Он не чувствовал ничего, кроме смешения отвращения, странного утешения и всепоглощающей усталости. На экране, оставшемся без внимания, одна за другой всплывали сообщения: Мидеймос Учитель Истории Мне так жаль Прости, пожалуйста Я сказал это на эмоциях. Я не думал Я так хочу увидеть тебя Ответь мне