До первой пары

Утро началось обманчиво идиллически. Мидеймос проснулся не от привычной, гнетущей тишины, а от соблазнительного, теплого аромата, плывущего из кухни. Сладковатый, маслянистый запах свежей выпечки и растопленного шоколада заставил его бессознательно улыбнуться, еще не открыв глаз. Паренек готовит завтрак. Мысль была настолько приятной и чужеродной, что он на мгновение задержался в этом состоянии, позволяя ей согревать себя изнутри. Как же чертовски приятно быть тем, о ком заботятся. Он неспешно поднялся, прошел в ванную, умылся прохладной водой, смывая остатки сна, и направился на кухню. Картина, открывшаяся ему, была до боли домашней: Фаенон, сосредоточенно нахмурив брови, стоял у столешницы и с помощью лопатки перекладывал румяные, дымящиеся печенья с противня на большую синюю тарелку. Воздух был густым и вкусным. — Ты меня прямо-таки балуешь, ангелочек. — Мидеймос подошел ближе, его голос был хриплым от сна. Он взял одно печенье, обжигая пальцы, и откусил кусочек. Рассыпчатое тесто и тающий шоколад разошлись по нёбу. — Божественно. Гляди, я скоро до того привыкну, что без тебя и жить не смогу. — Он доел печенье, и на его лице играла умиротворенная, почти ленивая улыбка. Глаза Фаенона вспыхнули таким чистым, безоговорочным счастьем, что в них, казалось, отразилось все утреннее солнце. — Привыкай! — воскликнул он, и в его голосе звенел торжествующий смех. — Я буду готовить для тебя всегда! Каждый день! Мидей доел крошки, наблюдая за его профилем, за тем, как свет играет в его пушистых волосах. В голове, словно назойливая муха, крутилась единственная мысль: «Господи, до чего же ты глуп, мальчик мой. До смешного, до неприличия глуп». И странное дело — эта глупость, которая еще недавно вызывала у него лишь раздражение и презрение, сейчас кольнула чем-то другим. Легкой, почти умильной усмешкой. Может, он и впрямь слишком привык? Может, пора закругляться с этой затеей, пока эта привязанность не стала взаимной и опасной? — Скоро сессия на носу, — произнес он, чтобы прервать ход своих мыслей, беря второе печенье и поглощая его с волчьим аппетитом. — Ты хоть готовишься к чему-нибудь, кроме соблазнения меня выпечкой? Фаенон энергично закивал. — Конечно! Не могу же я позволить себе лишиться стипендии. — Он смял испачканный жиром пергамент и точным брошком отправил его в мусорное ведро, после чего принялся загружать противень в раковину. Мидеймос чуть нахмурился. Он как-то не задумывался, что парень учится на бюджете. Хотя, если вдуматься, это было очевидно. — Умничка, — одобрительно кивнул он. — Так держать. — Он доел третье печенье и пошел за Фаеноном, который отошел к раковине. — Ну же, Фаенон, — его голос внезапно стал жалобным, он даже губы надул, изображая обиду. — Ты такой холодный со мной... Мне вечно приходится самому напоминать тебе о ласках. Фаенон удивленно моргнул. Он так погрузился в хлопоты, в заботу о его комфорте, что совершенно забыл о физической близости. Его щеки залились густым, смущенным румянцем. — Я... я просто не хотел тебя беспокоить... Ты же еще не совсем поправился... — пробормотал он, опуская взгляд. Мидеймос пристально посмотрел в его голубые, ясные глаза, а затем нежно чмокнул его в кончик носа. — Не забывай и о своем парне, ладно? — прошептал он. — Взрослым мужчинам, знаешь ли, тоже нужна ласка и внимание. — С этими словами он развернулся и ушел в гостиную, оставив Фаенона одного с грудой грязной посуды и чувством вины, медленно разъедающим его изнутри. В последнее время он получал извращённое удовольствие от таких мелких уколов. Ему физически нравилось заставлять Фаенона чувствовать себя виноватым, наблюдать, как тот растерянно ищет оправдания, как его глаза наполняются тревогой. Это был своего рода оргазм власти, сладкий и полный. Плюхнувшись на диван, Мидеймос включил телевизор и потянулся к тарелке с орехами, стоявшей на журнальном столике. Он закинул в рот горсть и замер. Вкус... миндаля? Откуда? Он ненавидел миндаль. — Фаенон? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Это ты купил миндаль? — Да! — тут же донесся с кухни голос парня. — Тебе не нравится? Принести фундук? — Нет... Все нормально. Мой дальше. — Мидеймос с отвращением отодвинул от себя тарелку, его лицо исказила гримаса. Он ненавидел миндаль. Всей душой. Он не ел этот проклятый орех с тех самых пор, как... “Мальчишеский, беззаботный смех заливал просторную, солнечную гостиную. Источник смеха, восьмилетний Мидей, делал паузы, чтобы запихнуть в рот очередную горсть миндаля. Рядом раздавался тихий, бархатный мужской смех. — У тебя дома всегда есть этот миндаль! Ты его так любишь, да? — маленький Мидей с удовольствием разжевал орехи. Ему нравился миндаль. Нет... черт... Он не любил миндаль. Но он так любил Сорена... Мужчина ласково погладил его по голове. — Люблю... но не так сильно, как тебя, мой львенок. — Его теплый, глубокий голос действовал на мальчика успокаивающе, как колыбельная. — И я тебя люблю, братик!! — воскликнул Мидей, прижимаясь к его боку еще сильнее и сияя от счастья. Сорен тихо хмыкнул. — Любишь? — его пальцы чуть сжали волосы мальчика, уже не просто лаская, а удерживая. — Тогда иди сюда... Ты же знаешь, что мне нравится... Давай, львенок, не заставляй меня снова тебя наказывать. — Ласковый тон в одно мгновение сменился властным, стальным, не терпящим возражений.„ Мидеймос сжал пульт в руке с такой силой, что треснул пластик. Сука. Он не вспоминал этого ублюдка лет пятнадцать. Какого хрена? Проклятый миндаль! Он резко поднялся с дивана, уставившись в одну точку на полу, а затем, не видя ничего перед собой, решительно направился на балкон. Он прошел мимо Фаенона, не удостоив его взглядом, и с силой хлопнул стеклянной дверью, от которой задребезжали рамы. Достав смятую пачку сигарет, он с дрожащими руками закурил, затягиваясь так глубоко, что легкие горели. Он был в ярости. На себя. На воспоминания. На этот божий день. Дышалось тяжело, с хрипом, но он тратил каждый глоток воздуха на очередную затяжку, едва не прожигая фильтр. Его собственный мозг, казалось, решил его добить, вытаскивая на свет давно похороненные и отравленные воспоминания. Он так старался забыть. Так старался выжечь в себе то, что происходило за закрытыми дверями спальни его брата. Ему было всего восемь, черт возьми! Большинство детей едва помнят что-то из того возраста, но он помнил. Помнил каждую улыбку Сорена, каждое прикосновение, каждую секунду того кошмара, приправленного сладким вкусом миндаля. “— Братик! Мне очень больно! Вытащи, пожалуйста! — мальчик начал хныкать, упираясь своими маленькими ладонями в грудь брата. Сорен нежно положил руку ему на спину, мягко поглаживая. — Тихо, львенок... Ты еще слишком мал... Но скоро боль пройдет... — он шептал ему прямо в ухо, осыпая поцелуями его лоб и макушку. — Н-нет! Больно! — Мидей снова попытался вырваться, слезы катились по его щекам. Но брат лишь сильнее сжал его плечи, его пальцы впились в кожу. — Я сказал — не двигайся. И не смей убегать. — его голос стал низким и опасным. — Ты же не хочешь снова меня злить. Правда? Мидей, всхлипывая, покачал головой. Он зажмурился, вцепившись пальцами в рубашку брата. Его тело выгнулось от новой волны боли, пронзительной и унизительной. Брат обещал, что будет приятно. Он клялся, что Мидею понравится. Но сейчас, когда "пипи" брата разрывала его изнутри, ему не нравилось вообще ничего. Но Сорен не отпускал. И не собирался.„ — Мидей? — сзади, из гостиной, донесся испуганный, тонкий голосок Фаенона. — Ты... ты в порядке? Мидеймос вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Он резко обернулся, его взгляд был диким, невидящим, полным первобытного страха. — Что?! Мне уже и покурить спокойно нельзя, блять?! — он прохрипел, его голос сорвался на крик. Взгляд упал на пачку. Она была почти пуста. Две одинокие сигареты. Но он мог поклясться, что их было больше. Сколько времени он тут простоял? — Ты... ты куришь уже подряд пятую... — робко проговорил Фаенон, отшатнувшись от его взгляда. — Я просто... переживаю. Это вредно. Увидев этот знакомый, испуганный взгляд, воспоминания нахлынули с новой, сокрушительной силой. Проклятый миндаль! Он так тщательно выстраивал свои крепостные стены, годами замуровывая в них тот кошмар. И один дурацкий орех обрушил все за секунду. Он резко швырнул недокуренную сигарету через перила балкона и, сделав два шага, притянул Фаенона к себе, вдавив его лицо в свою грудью. Его собственное сердце колотилось как бешеное, ярость и отчаяние пылали в нем, но сейчас, в этот миг, ему отчаянно не хотелось срывать ее на этом мальчике. Ему нужна была просто... точка опоры. Якорь. — Ты точно в поряд... — начал Фаенон, его голос был приглушен тканью его футболки. — Заткнись, — перебил его Мидеймос, и его голос звучал не как приказ, а как мольба. Он крепче прикрыл глаза, вжимаясь в его волосы. — Просто... молчи. И обними меня. ~~~ До самой глубокой ночи в Мидеймосе бушевала буря, которую не могли усмирить ни стены квартиры, ни присутствие Фаенона. Он метался по комнатам, как дикий зверь в клетке — то прижимался к парню с лихорадочной жадностью, словно пытаясь впитать его спокойствие, то с рыком отталкивал и запирался в ванной, откуда доносились приглушенные ругательства и звуки биения кулаком о дверь. Воздух в квартире был густым и тяжелым, пропитанным потом, страхом и невысказанной яростью. И в конце концов, в четыре часа утра, его терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло с оглушительным треском. Он ворвался в спальню, где Фаенон спал беспокойным, поверхностным сном, и начал трясти его за плечо, его пальцы впивались в ткань пижамы и кожу под ней. — Проснись! Проснись, блять! Проснись! — его голос был хриплым, сдавленным, на грани истерики. Фаенон застонал, выныривая из объятий сна в мир резкого, болезненного пробуждения. Он с трудом разлепил веки, в полумраке комнаты видя лишь искаженное мукой лицо Мидеймоса. — Мидей... завтра понедельник... мне на пары... — он попытался перевернуться на бок, укрыться от этого кошмара. Но Мидеймос с силой, от которой хрустнули кости, повернул его на спину и впился в него пальцами, пригвоздив к матрацу. — Мой старший брат... Сорен... он насиловал меня, — слова вырывались из него порывисто, бессвязно, как блевотина. — В детстве. Годами. Я не могу... не могу выкинуть это из головы. Сегодня. Эти воспоминания... Мне так херово, Фаенон. Так херово, что я готов выпрыгнуть в окно. Я должен его увидеть. Поедем со мной? Прямо сейчас. — Он смотрел на парня умоляющим, почти безумным взглядом, в котором плескался весь ужас восьмилетнего мальчика. Фаенон аж подпрыгнул на кровати, как от удара током. Сон как рукой сняло. Он уставился на Мидеймоса, его глаза расширились от шока и неподдельного ужаса. — Твой... твой брат... что?! — он прошептал, и его голос сорвался на высокой ноте. Если бы не страх перед соседями, он закричал бы, закричал так, что стекла бы вылетели. Мидеймос уже соскочил с кровати, его движения были резкими, механическими. Он натягивал на себя брюки, не глядя. — Вставай. Одевайся. Мне правда нужно к нему съездить. Сейчас же. — Он застегивал ремень, и его пальцы так сильно дрожали, что он не мог попасть пряжкой в отверстие. Фаенон, все еще не веря происходящему, поднялся и начал автоматически одеваться, мысленно проклиная и этот час ночи, и всю эту сумасшедшую ситуацию. — Господи... Мидей, опомнись... Зачем? Зачем тебе его видеть? — он натянул толстовку, чувствуя, как по коже бегут мурашки — и не столько от предутреннего холода, сколько от леденящего душу абсурда. Фаенон, плотно скрестив руки на груди, смотрел на Мидеймоса с выражением, в котором смешались недоверие, усталость и жалость. Он поднял одну бровь, изображая спокойствие, которого не было и в помине. — Серьезно? — он тяжело, с присвистом выдохнул. Воздух был холодным и влажным, пахлым прелыми листьями и землей. — Мидей, я тебя люблю, это да. Но ты... ты конченный. В полном смысле этого слова. — Что не так? — Мидеймос сделал вид, что обиделся, и отворачивался, но его плечи были напряжены, а взгляд бегал. — Ну, не знаю даже, — Фаенон произнес это с преувеличенной задумчивостью, пытаясь сдержать нервную дрожь. — Может, стоило для начала упомянуть, что твой брат, скажем так, УМЕР? Или что наша романтическая ночная прогулка приведет нас на погост в четыре часа утра?! — Он не выдержал и шлепнул Мидеймоса по больной руке, отчего тот аж подпрыгнул и глухо застонал. — Ой, ну тогда бы не было сюрприза! — возразил Мидей, его голос прозвучал фальшиво-бодро. Он уставился на простой гранитный памятник с именем «Сорен». Даже без фамилии. Он помнил, как в первые годы после смерти брата приходил сюда часто — не с цветами, а с камнем в груди и пустотой внутри, пытаясь убедить себя, что бояться больше нечего. И вроде бы когда-то это даже сработало. — И теперь, мой любимый псих, объясни мне, — Фаенон свел брови, его терпение лопалось, как перезрелый плод. — Какую, прости Господи, функцию я должен здесь выполнить? Ты надеешься, что мы через медиума его вызовем? — Мы оскверним могилу этого ублюдка. — заявил Мидеймос тоном, не терпящим возражений. Его пальцы потянулись к пряжке ремня. — Я НЕ БУДУ ЗАНИМАТЬСЯ СЕКСОМ НА КЛАДБИЩЕ! — Фаенон взвизгнул так громко, что где-то вдалеке с карканьем сорвалась с ветки ворона. Его лицо залилось густым, постыдным румянцем. Ни за что. Ни за что на свете! — Ты не хочешь помочь мне пережить детскую травму? — продолжал раздеваться Мидей, жалобно надув губы, но в его глазах горел лихорадочный, нездоровый блеск. — Хочу.. Но не ТАК! — Фаенон замотал головой, чувствуя, как его начинает тошнить от всей этой ситуации. — А иначе никак. — Мидей пожал плечами, как будто объяснял очевиднейшую вещь. — Я бы, конечно, снова обоссал его могилу... Но я это уже делал. Неоднократно. Нужны новые... терапевтические методы. — Он широким жестом указал на холодную, покрытую инеем поверхность надгробия. — Да не буду я! — взмолился Фаенон, пытаясь защитить остатки своего достоинства. — Умоляю тебя, не заставляй меня делать это... — он прошептал, но его ноги уже предательски подводили его к памятнику. Он ненавидел себя в этот миг. Ненавидел свою слабость. — Да перестань, не драматизируй, — отмахнулся Мидеймос. — Тут дело пяти минут, не больше. — Он спустил брюки, его поза была вызывающей. Фаенон, сгорбившись, как приговоренный к казни, наклонился над холодным гранитом, опершись ладонями о шершавую поверхность. Он тяжело, с хрипом вздохнул. Господи, он точно, наверняка, после этого не попадет в рай. — Я делаю это... — он сглотнул ком в горле. — ...только потому, что люблю тебя. Больше ни по какой причине. Мидеймос улыбнулся — улыбкой усталой, горькой, но впервые за сегодняшнюю ночь по-настоящему искренней. Он быстро, почти по-юношески ловко, пристроился сзади. — Поверь мне, — он прошептал ему на ухо, прижимаясь грудью к его дрожащей спине и целуя его в затылок, в самые мягкие, пахнущие шампунем волосы. — Этот кусок дерьма, лежащий под нами... он заслужил всё это. И даже больше. И в его голосе не было ни капли сомнения, ни капли жалости. Только холодная, выстраданная ненависть, которая, возможно, и была единственным, что все эти годы не давало ему сломаться окончательно. ~~~ Обратная дорога из кромешной тьмы кладбища в освещенную уличными фонарями квартиру прошла в гнетущем молчании. Словно оба боялись, что любое слово разорвет хрупкую пленку, отделяющую их от только что пережитого кошмара. Вернувшись домой, Фаенон уже не мог и думать о сне. Он лежал на спине, уставившись в потолок, в котором сквозь предрассветную мглу проступали неясные тени. Каждая клеточка его тела помнила холод шершавого гранита под ладонями, влажную землю под коленями и давящую тяжесть чужого греха, впитавшуюся в это место. Ему было до тошноты стыдно. Стыдно за свое молчаливое согласие, за ту легкость, с которой он подчинился. А рядом Мидей лежал на боку, его дыхание было ровным и глубоким, будто он только что вернулся с безмятежной прогулки, а не с акта вандализма на могиле родного брата. Этот контраст был невыносим. Тишина в спальне стала такой густой, что ее можно было резать ножом. И сквозь нее, тихо, почти беззвучно, прорвалось признание, которое Фаенон годами носил в себе, как занозу в самом сердце. — Мой отец... он тоже... меня... — он замер, сильнее закутавшись в одеяло, словно пытаясь спрятаться от собственных слов. Он никогда, ни единой душе не рассказывал об этом. Это была его самая темная, самая охраняемая тайна. Мидей, казалось, уже дремал, но эти слова заставили его повернуть голову на подушке. Его единственный зрячий глаз прищурился, всматриваясь в смутный профиль парня в полумраке. — Тебя... насиловали? — его голос прозвучал приглушенно, но в нем не было осуждения, лишь усталая готовность принять и эту боль. Фаенон мотал головой, запутываясь в складках одеяла. — Нет... не так... Он просто... трогал. Постоянно. Казалось, это никогда не кончится... — он сглотнул, и в горле стоял ком. — Был один случай... самый отвратительный. Наверное... это ведь тоже можно назвать насилием, да? Мидей придвинулся ближе, его тело излучало не тепло, а скорее тяжелую, понимающую солидарность. — Хочешь, найдем его могилу и оскверним? — предложил он с мрачной, почти детской непосредственностью, как будто это был единственный известный ему способ справиться с болью. Фаенон резко замотал головой, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли круги. — Мой папа жив!! — выдохнул он, и его голос сорвался на испуганный, стыдливый писк. Сама мысль о новом акте ритуального осквернения повергала его в ужас. — А... — Мидей протянул руку и провел ладонью по его волосам — жест неожиданно нежный, успокаивающий. — Расскажи мне про тот случай. Фаенон прижался к нему, ища защиты от призраков прошлого, которые вдруг ожили в этой предрассветной тишине. Его голос стал тихим, прерывистым, когда он начал погружаться в воспоминание, от которого все его существо сжималось в комок. “— Папа, я уже большой! Хочу спать один, в своей кровати! — девятилетний Фаенон пытался вывернуться из крепких, привыкших к физическому труду рук отца, но хватка была как стальные тиски. Мужчина тихо рассмеялся, и его смех был каким-то масляным, липким. — Нет-нет, мой снежок, я не могу так просто отпустить тебя. Ты же не хочешь, чтобы твой одинокий папа скучал? — его голос сменился, в нем появились странные, сиропные нотки, от которых по спине мальчика бежали мурашки. — Для меня ты всегда будешь моим маленьким мальчиком. Только моим. Фаенон что-то пискнул в ответ, но протест утонул в подушке. Он беспомощно надул губы, смиряясь. — Лааадно... — он скинул с себя одеяло. — А мама когда придет? — О, у мамы сегодня ночная смена. Увидишь ее только утром. — отец аккуратно, но настойчиво перевернул его на живот, его большие ладони легли на хрупкие лопатки сына. — Папа, что ты делаешь?.. — Тише, снежок. Папа хочет сделать тебе приятно. Очень приятно... — его пальцы потянулись к резинке детских пижамных штанишек.„ — ...а потом он... он засунул палец... мне в... ну... туда... — Фаенон закончил, и его голос превратился в сдавленный шепот. Он вжался в Мидея всем телом, словно пытаясь спрятаться в его тепле, смыть с себя прикосновение тех отцовских пальцев, которое до сих пор, спустя годы, ощущалось как ожог. Мидей молча гладил его по спине, его рука двигалась медленно, ритмично. В его памяти всплывали собственные картины. Такие же, но еще более жестокие. Его брат Сорен не тратил времени на псевдонежности. Он не «делал приятно». Он брал то, что хотел, грубо и безраздельно, а потом убеждал маленького Мидея, что это — проявление особой, братской любви. Что так и должно быть между ними. — Я... я и не знал, что у тебя было такое... — проговорил Мидей, и ему не понравился собственный голос — в нем прозвучала та самая жалость, которую он всегда презирал. Жалость к этому наивному, израненному созданию, прижившемуся к его стороне. — Точнее... ты никогда не рассказывал. — поправился он. Фаенон поднял на него взгляд. В предрассветных сумерках его глаза казались огромными, наполненными не детскими слезами, а взрослой, выстраданной горечью. — Пошли они все... к черту. И твой брат, и мой отец. Им не должно быть места в наших головах. Не должно! Мидей согласно кивнул. Впервые за долгие годы он почувствовал не просто ярость, а некое странное очищение. — Ублюдки. — прошептал он. — Пусть горят в аду. Вечно. — Он наклонился и поцеловал Фаенона. Это был не поцелуй страсти или собственности. Он был мягким, нежным, почти целомудренным. Таким, каким, наверное, и должен быть поцелуй — жестом утешения, общности, защиты. — Спасибо тебе... — выдохнул Фаенон, и его голос дрогнул. — Я так... я так рад, что мы нашли друг друга. Я люблю тебя... Правда. — Он закинул ногу на его талию, притягивая его ближе, пытаясь стереть любое расстояние между ними, слиться воедино против всего того ужаса, что был снаружи. Мидей на мгновение замер. Что-то внутри него, какая-то старая, окаменевшая часть, дрогнула и дала трещину. Он смотрит на это лицо, искаженное болью, но все еще полное доверия к нему, и почувствовал нечто новое. — И я тебя люблю, ангелочек. — прошептал он. И впервые за много-много лет эти слова, сорвавшиеся с его губ, не были пустым звуком или тактическим ходом. Они не были такими ясными и полными, какой, вероятно, должна быть настоящая любовь. Но в них больше не было лжи. Это было что-то другое. Хрупкое, едва зародившееся, но настоящее. Как первый луч солнца, пробивающийся сквозь щель в ставне после долгой, беспросветной ночи.