Вынужденный союз

Прошло еще несколько месяцев. Их странные, еженедельные «переговоры» стали рутиной. Му Цин теперь даже не хлопал дверью — он входил с видом человека, возвращающегося домой после тяжелого дня, полного идиотов. А Хуа Чэн перестал каждый раз хвататься за Эмина. Вместо этого он просто бросал на стол свежий свиток с пометками. — Твой летающий скот оказался группой мелких духов-ветрогонов, — объявил как-то Му Цин, заходя внутрь. — Я их разогнал. Теперь на Небесах говорят, что я «настолько противен, что даже демоны разбегаются». Спасибо за вклад в мою репутацию. — Всегда рад помочь, — безразлично бросил Хуа Чэн, не отрываясь от карты. — Кстати, твой поэт-рвотник снова объявился. На этот раз он утверждает, что видел «серебряный цветок, цветущий на поле боя». Му Цин замер. Воздух в комнате на мгновение стал густым. — Цветок? — тихо переспросил он. — Да. Но, как и следовало ожидать, он был пьян в стельку. Говорит, он превратился в человека в белом, который помог ему добраться до дома. — Хуа Чэн наконец поднял голову, и в его единственном глазе горел холодный, яростный огонь. — Я проверил. Никакого поля боя рядом не было. Только заросший пустырь, где когда-то была деревня. Они смотрели друг на друга, и между ними пронеслась целая буря невысказанных мыслей. Слух был бредовым, нелепым... но в нем были детали. Серебряный цветок. Белые одежды. Помощь. — Это может быть ничего, — осторожно сказал Му Цин. — Или может быть всем, — парировал Хуа Чэн, его голос был напряжен, как тетива. Впервые за все время их вынужденного союза они стояли на пороге чего-то реального. Не туманных слухов о «добром духе», а конкретного, пусть и безумного, указания. — Ладно, — Му Цин глубоко вздохнул. — Где этот пустырь?

***

На следующее утро Му Цин, к всеобщему удивлению, не покинул Небесный Град. Вместо этого он направился в архивы с таким решительным видом, что даже главный архивариус, вечно сонное божество, встревожился. — Генерал Му! Чем могу служить? — Мне нужны все свитки, все карты, все, что есть о районе бывшей деревни Цинхэ. За последние... пятьдесят лет. Архивариус заморгал. — Цинхэ? Но это же совсем крошечное, ничем не примечательное место. Оно было разрушено во время мятежа на юге лет двадцать назад. — Именно, — Му Цин устремил на него свой самый пронзительный взгляд. — Всё. И побыстрее. Пока Му Цин перерывал архивы, Хуа Чэн делал то, что у него получалось лучше всего — растворялся в тенях. Он лично отправился на тот самый пустырь. Он не просто осмотрел его — он просеял землю пальцами, вдохнул запах ветра, прислушался к шепоту духов, что еще оставались там. Он искал любое эхо, любой отголосок неземной духовной энергии, любой намек на тот самый серебряный цветок. Вечером они встретились в зале с новыми свитками. Оба выглядели уставшими, но в их глазах горела одна и та же искра. — Я кое-что нашел, — начал Му Цин, разворачивая древнюю карту. — Деревня Цинхэ была разрушена ровно двадцать три года назад. В официальных отчетах говорится, что это была стычка между бандитами. Но... — он достал другой, потрепанный свиток, — в дневнике одного мелкого полевого командира, который позже был казнен за неповиновение, есть запись. Он пишет, что в ночь перед битвой его люди видели «призрака в белом», который бродил по окраинам. Они подумали, что это дурное предзнаменование, и атаковали на день раньше. Хуа Чэн слушал, не двигаясь. — И что? — А то, что согласно тем же отчетам, в ту ночь над деревней видели «странное сияние, словно от тысячи падающих звезд». — Му Цин посмотрел на него прямо. — Звучит знакомо? Дыхание Хуа Чэна на мгновение прервалось. «Сотни богов слетели с небес». Он знал эту историю. Он знал ее слишком хорошо. — Это могло быть совпадением, — прошептал он, но в его голосе не было веры в это. — Возможно, — согласился Му Цин. — Но вот что я нашел на месте, — Хуа Чэн вытащил из складок одежды маленький, тщательно завернутый сверток. Он развернул его. На куске черного бархата лежал крошечный, почти невесомый осколок. Он был чистым, прозрачным, как стекло, но изнутри его пронизывала тончайшая серебристая нить, мерцавшая в свете свечей. — Это не от мира смертных. И не от призраков. Это... часть чего-то божественного. Что-то, что рассыпалось. Му Цин протянул руку и взял осколок. Он почувствовал слабый, едва уловимый толчок духовной энергии. Холодной, одинокой и до боли знакомой. Они снова посмотрели друг на друга. Никаких колкостей. Никаких саркастических замечаний. Только тяжелое, оглушительное понимание. Это была не летающая корова. Это была зацепка. Первая настоящая зацепка за все эти долгие годы. — Он был там, — тихо сказал Хуа Чэн, и его голос дрогнул. Впервые за все время Му Цин увидел в его глазах не ярость и не ненависть, а хрупкую, почти несбыточную надежду. — Он был там. Возможно... совсем недавно. Му Цин кивнул, сжимая осколок в ладони. — Значит, мы на правильном пути. Теперь мы знаем, что ищем не просто иголку. Мы ищем... осколки. Он посмотрел на Хуа Чэна, на его юное лицо, искаженное грузом восьмисот лет тоски, и на мгновение почувствовал что-то, очень отдаленно напоминающее... товарищество. — Ладно, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. — Пора собирать пазл.

***

С этого момента их поиски обрели новое, яростное качество. Теперь это была не просто отчаянная надежда, а охота. Охота за эхом, за тенью, за рассыпавшейся сущностью. Му Цин использовал все свое влияние, всю свою педантичность и дотошность. Он составил график всех странных, необъяснимых событий за последние пятьдесят лет: неожиданные исцеления, нелогичные победы в мелких стычках, внезапно расцветшие сады на выжженной земле. Все, что можно было списать на «удачу» или «вмешательство доброго духа». Он накладывал эти события на карту, ища закономерность. Хуа Чэн, в свою очередь, мобилизовал всю свою растущую сеть. Его призраки и информаторы теперь искали не просто «человека в белом», а любые упоминания о серебряных вспышках, необъяснимом холоде или... осколках. Он сновал между мирами как багровый вихрь, но теперь его движение было целенаправленным, сконцентрированным. Они встречались каждые несколько месяцев, их «переговоры» превратились в настоящие оперативные совещания. — Вот, — Му Цин раскладывал на ящике испещренные пометками свитки. — За последние двадцать лет я насчитал семнадцать подобных инцидентов в радиусе трехсот ли от того пустыря. Все — мелкие, все — легко объяснимые по отдельности. Но вместе... — Они образуют цепь, — заканчивал Хуа Чэн, вглядываясь в карту. Его палец с заостренным ногтем проводил линию от одной метки к другой. — Он движется. Медленно. Бесцельно. Или... с целью, которую мы не понимаем. — Как призрак, — тихо сказал Му Цин. Хуа Чэн вздрогнул, будто его ударили. — Он не призрак. — Я не это имел в виду! — отрезал Му Цин, но без привычной злобы. Он смотрел на карту с странным выражением — смесью профессионального интереса и чего-то почти что болезненного. — Я имел в виду... он как тень. Не оставляет следов. Только... эхо. Отголоски его прошлых поступков, его силы. Эти осколки, которые ты находишь... это все, что от него осталось. Он посмотрел на Хуа Чэна и увидел, как тот сжимает кулаки, его костяшки побелели. Му Цин вздохнул. Это было за гранью его обычного сарказма. — Слушай, — он сказал неожиданно мягко. — Мы найдем его. Раньше мы искали вслепую. Теперь у нас есть карта и компас. Мы на правильном пути. Хуа Чэн медленно разжал пальцы. — Почему ты это делаешь? Вопрос повис в воздухе. Прямой, неожиданный, лишенный их обычных язвительных покровов. Му Цин нахмурился. — Я же сказал. Мне нужно вернуться в свое время. — Врешь, — тихо, но уверенно парировал Хуа Чэн. — Ты мог бы искать способ один. Ты умный. Хитрый. Ты бы что-нибудь придумал. Но ты здесь. Ты роешься в этих архивах до поздней ночи. Ты рискуешь своей репутацией. Ты... помогаешь. Му Цин отвернулся. Он смотрел на мерцающий осколок на столе. — Может, мне просто скучно, — пробормотал он. — Может, ты просто учишься быть другом, — бросил Хуа Чэн, и в его голосе прозвучала незнакомая нота — не насмешка, а констатация факта. Му Цин резко обернулся, готовый выпалить ядовитое опровержение. Но слова застряли у него в горле. Потому что это... не было ложью. Ненависть и обида все еще были там, глубоко внутри, старые и знакомые. Но поверх них наслоилось нечто новое. Понимание. Уважение к упорству этого одержимого призрака. Признательность за его молчаливую поддержку. Даже... какая-то извращенная привязанность к их еженедельным ритуалам взаимного оскорбления. — Другом? — наконец выдавил он, снова надевая маску презрения. — Тебе? Мечтай. Я просто... привык к этому свинарнику. И к тому, что ты портишь мне фрукты своим присутствием. Уголок губ Хуа Чэна дрогнул. — А я привык, что от тебя пахнет самодовольством и пылью архивов. Это успокаивает. Они снова помолчали. Но на этот раз тишина была не враждебной и не неловкой. Она была... комфортной. — Ладно, — Хуа Чэн снова склонился над картой. — Следующая точка. Деревня в двухсот ли к востоку. Там три года назад местный кузнец якобы нашел в своем горне идеально отполированный кусок серебра, который не плавился. Его жена, умирая от лихорадки, держала его в руках и... выздоровела. Му Цин кивнул, его ум уже работал, выстраивая новые связи. — Проверим. Но на этот раз я иду с тобой. Хуа Чэн поднял бровь. — Решил, что твои небесные ноги заскучали по грязи? — Решил, что если там будет еще один пьяный поэт, я хочу посмотреть, как ты с ним разбираешься, — отбрил Му Цин, но в его глазах читалась решимость. — И... две пары глаз лучше одной. Хуа Чэн смотрел на него еще мгновение, затем коротко кивнул. — Как скажешь, трусливый божок. Но в его словах не было прежней колкости. Было... принятие. Они стояли на пороге нового этапа. Они не просто обменивались информацией. Они стали партнерами. Командой. Двумя половинками одного безумного целого, связанные не только общей целью, но и той причудливой, язвительной, начавшейся с ненависти дружбой, которая оказалась прочнее, чем они могли предположить. И где-то там, в бескрайних просторах этого мира, бродила тень, которую они искали. И они были к ней как никогда близки.

***

Решение отправиться на поиски вместе было, без сомнения, одним из самых глупых в их бесконечном списке глупых решений. Но, как это часто бывало в последнее время, иначе они поступить не могли. Му Цин, разумеется, подошел к вопросу с максимальной дотошностью. — Я не пойду с тобой по улице, как твой прихвостень, — заявил он, изучая карту местности вокруг той самой деревни. — Мы встретимся на опушке леса в десяти ли от поселения. Я проложу маршрут так, чтобы нас не видели вместе. — Как страшно, — безразлично протянул Хуа Чэн, начищая Эмин с пугающей скоростью. — А можно я нарисую табличку «я иду с Му Цином»? — Можно я тебе ее воткну в лоб? — парировал Му Цин, не отрываясь от карты. — Ладно. Завтра на рассвете. Не опаздывай. — Это ты не опаздывай, небожитель. Ты же любишь поспать в своих шелковых простынях.

***

На следующее утро, когда первые лучи солнца только начали золотить верхушки деревьев, Му Цин, бормоча проклятия под нос, уже пробирался сквозь густой подлесок к месту встречи. К его величайшему раздражению, Хуа Чэн уже был там. Он сидел на толстой ветке старого дуба, свесив одну ногу, и с видом полнейшего превосходства доедал персик. — Я думал, ты проспишь, — заметил он, выкидывая косточку, которая со свистом пробила лист клена. — Я думал, ты уже сровнял ту деревню с землей в нетерпении, — огрызнулся Му Цин, смахивая с плеча паука. — Что, уже разведал? — Кузнец жив-здоров. Гордый такой. До сих пор хвастается своим «волшебным серебром». Говорит, хранит его в сундуке, как семейную реликвию. — Идиот, — фыркнул Му Цин. — Такая вещь, а он про нее рассказывает. Ладно. План такой: я войду в деревню как странствующий чиновник, проверяющий... ну, не знаю, качество кузнечного дела. А ты... — он с сомнением оглядел Хуа Чэна, с его вызывающей осанкой и смертоносной аурой, — постарайся не выглядеть как предвестник апокалипсиса. Посиди тут. В тени. Не дыши громко. — Твои планы все хуже и хуже, — констатировал Хуа Чэн, но спрыгнул с ветки. — Ладно. У меня есть дело поважнее. — Какое еще дело? — Пойду найду того поэта. Вдруг он снова чего-нибудь полезного «натворил». Му Цин хотел было возразить, но понял, что это бессмысленно. По крайней мере, так Хуа Чэн будет подальше от деревни и не напугает всех до смерти.

***

Визит Му Цина в деревню прошел на удивление гладко. Местные, увидев важного господина в дорогих (хоть и намеренно потускневших для конспирации) одеждах, тут же раскололись. Кузнец, сияя, принес тот самый слиток. Он был размером с ладонь, холодный на ощупь, и тот самый серебристый след внутри мерцал слабым, едва уловимым светом. Тот же самый материал. Та же самая энергия. Му Цин, сделав вид, что проверяет качество металла, сунул кузнецу горсть монет «на развитие хозяйства» и быстренько ретировался, унося с собой драгоценную находку. Он уже предвкушал, как будет злорадствовать перед Хуа Чэном, что добыл артефакт без лишнего шума, как из-за поворота тропы на него вышел... Фэн Синь. Му Цин замер. Фэн Синь, с своим огромным луком за спиной, смотрел на него с крайним недоумением. — Му Цин? Что ты здесь делаешь? — Я... проверяю... качество дорог! — выпалил Му Цин первое, что пришло в голову. — Качество дорог? — Фэн Синь скептически оглядел грязную тропинку. — В этой дыре? Ты что, совсем с катушек съехал? В этот момент из-за деревьев появился Хуа Чэн. Он шел неспеша, с безразличным видом, но, увидев Му Цина и Фэн Синя вместе, его шаг замедлился. Его единственный глаз сузился. Фэн Синь, почуяв мощную духовную энергию Бедствия, резко развернулся, уже хватая свой меч. — Багровый Дождь! Я так и знал! Это ловушка?! Му Цин почувствовал, как у него закипает мозг. Идиот Фэн Синь! Сейчас все пойдет наперекосяк! Но Хуа Чэн, к его удивлению, не набросился. Он остановился в паре шагов и, презрительно оглядев Фэн Синя с ног до головы, изрек: — О, это твоя обезьянка? Я ухожу. Места для вас, двоих идиотов и меня здесь маловато. И, бросив на Му Цина многозначительный взгляд, он развернулся и растворился в лесной чаще так же быстро, как и появился. Фэн Синь стоял с открытым ртом, меч бессильно свисал в его руке. — Что... что это было? Он... он просто ушел? Му Цин, дрожа от ярости и облегчения, нашел в себе силы язвительно ухмыльнуться. — Видишь? Даже Бедствие не выносит твоего общества. Я же говорил, что проверяю дороги. Видимо, и он решил проверить. И, столкнувшись с тобой, предпочел ретироваться. Не могу его винить. Он толкнул ошеломленного Фэн Синя плечом и зашагал прочь, сжимая в кармане холодный слиток.

***

Вечером, в зале Хуа Чэна, царила почти что веселая атмосфера. — «Обезьянка»? — хохотал Му Цин, впервые за долгое время позволяя себе смеяться без злобы. — Боги, я бы дорого дал, чтобы зарисовать выражение его лица! Хуа Чэн с усмешкой поправлял перо на своей кисти. — А что? По-моему, очень точное описание. Он стоял там, с разинутым ртом, точно обезьяна, которой показали зеркало. Они сидели друг напротив друга, и между ними не было ни напряжения, ни враждебности. Было... веселье. Они делились впечатлениями от дня, как старые собутыльники, вернувшиеся с удачной вылазки. — Ладно, хватит смеяться над умственной недостаточностью Фэн Синя, — наконец сказал Му Цин, вытирая слезу. — Смотри, что я достал. Он положил на стол второй серебристый слиток. Он был больше первого, и пульсация внутри была чуть заметнее. Хуа Чэн взял его. Его лицо стало серьезным. — Тот же самый. Тот же отпечаток энергии. — Он посмотрел на Му Цина. — Значит, мы правы. Он оставляет за собой след. След своей силы. Му Цин кивнул. — Теперь у нас их два. Два осколка одной души. — Он посмотрел на оба мерцающих объекта, лежащих рядом. — Мы собираем пазл, Хуа Чэн. По кусочку. Хуа Чэн смотрел не на осколки, а на Му Цина. На его улыбку, которая еще не успела смениться привычной гримасой раздражения. — Я не буду благодарить, — тихо сказал Хуа Чэн. Му Цин смущенно хмыкнул и отвел взгляд. — Не надо. Я это для себя делаю. Помнишь? — Еще бы, — усмехнулся Хуа Чэн. — Ты же просто хочешь вернуться к своему чайнику. — Именно, — Му Цин встал, пряча улыбку. — Ладно. На сегодня хватит подвигов. У меня на Небесах, наверное, уже новый культ родился — «Генерал Му, укротитель Багрового Дождя и проверяющий качество дорог». — Поздравляю с карьерным ростом, — проводил его Хуа Чэн. Дверь закрылась. Хуа Чэн остался один с двумя осколками в руках. Он чувствовал их холод, и свое одиночество особенно остро. Но впервые за все восемьсот лет поисков, это одиночество не было всепоглощающим. Потому что теперь у него был тот, с кем можно было разделить не только ярость и отчаяние, но и смех, и злорадство, и надежду. И это было страшнее и прекраснее, чем он мог себе представить.