Вынужденный союз

Прошло несколько лет. Поиски Хэ Сюаня, как и поиски Се Ляня, зашли в глухой тупик. Казалось, оба человека просто испарились из этого временного пласта. Напряжение с годами не ослабевало, а лишь превратилось в привычный, ноющий фон — как старый шрам, который болит при смене погоды. Му Цин научился жить с этой постоянной, фоновой тревогой. Его ежемесячные визиты в дворец Хуа Чэна стали чем-то вроде ритуала очищения: прийти, пожаловаться на идиотов, обменяться язвительными комментариями о бесплодности их усилий, и с новыми силами (и новыми колкостями) разойтись. Идиотов, как на зло, вокруг хватало. И главным из них по-прежнему оставался Фэн Синь. С годами его упертость не ослабла, а лишь закалилась, как плохо обработанная сталь. Он так и не отстал от Му Цина, и его прямолинейный мозг продолжал пытаться расколоть этот «орешек». Однажды он снова перегородил Му Цину дорогу, на этот раз прямо у входа в его собственные покои. Выражение его лица было настолько серьезным и озабоченным, что Му Цин мысленно простонал. — Му Цин. Нам нужно поговорить. — Нет, не нужно, — отрезал Му Цин, пытаясь обойти его. — Я серьезно! — Фэн Синь не сдвинулся с места. — Это касается твоей... безопасности. И безопасности всех Небес. Му Цин закатил глаза. — О, Боги, опять? Фэн Синь, если ты сейчас снова начнешь про Багрового Дождя, я... — Именно про него! — Фэн Синь понизил голос до конспиративного шепота. — Я все проверил. Ты годами ходишь к нему. И он тебя не убивает. Это ненормально! Он что, шантажирует тебя? Угрожает? Говори! Мы справимся с этим вместе! В этот момент в голове у Му Цина всплыла ухмылка Хуа Чэна и его совет: «Просто в следующий раз, когда он будет приставать, скажи ему, что да, мы любовники». Годы разочарований и усталости давили на него. Ирония казалась единственным оружием, способным пробить эту броню глупости. И он, уставший и измотанный, сорвался. Он вздохнул с преувеличенной тоской, сделал свое лицо трагически-задумчивым и посмотрел куда-то вдаль. — Хорошо, Фэн Синь. Ты вынудил меня сказать правду. — Он сделал паузу для драматизма. — Да. Мы любовники. У нас страстный, запретный роман. Вот уже много лет. Удовлетворен? Он ожидал увидеть шок, неловкость, может, даже отвращение. Он ожидал, что Фэн Синь покраснеет, замычит и убежит, чтобы никогда больше не возвращаться к этой теме. Но он недооценил Фэн Синя. Тот не смутился. Не покраснел. Его глаза не округлились от ужаса. Вместо этого они сузились. В них вспыхнула ярость. Чистая, незамутненная, праведная ярость. — ЧТО?! — его рев потряс стены. — ОН ТЕБЯ ОДУРМАНИЛ?! СБИЛ С ПУТИ ИСТИННОГО?! Я ЗНАЛ! Я ЗНАЛ, ЧТО ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ ДЕМОН ЧТО-ТО ЗАМЫШЛЯЕТ! Му Цин остолбенел. Это была не та реакция. Это была катастрофа. — Фэн Синь, постой... — НЕТ! — заревел Фэн Синь, уже выхватывая свой меч. — Я СПАСУ ТЕБЯ, МУ ЦИН! Я ВЫБЬЮ ИЗ НЕГО ЭТУ ДУРЬ! Я РАЗНЕСУ ЭТОГО ПРИЗРАКА В ПЫЛЬ! И, прежде чем Му Цин успел что-либо предпринять, Фэн Синь развернулся и с воинственным кличем помчался прочь, вероятно, прямиком в мир смертных, чтобы «спасти» своего товарища. Му Цин стоял как вкопанный, с открытым ртом, слушая, как удаляющиеся шаги его «спасителя». Потом медленно, очень медленно, закрыл лицо ладонями. — Вот же тупой... полный... идиот... — простонал он в свои ладони.

***

Вечером он пришел во дворец Хуа Чэна не просто в плохом настроении. Он пришел в состоянии полного, абсолютного морального истощения. — Ты не поверишь, — начал он, не здороваясь, плюхаясь на свой ящик. — Твой гениальный план сработал. Как ты и предсказывал. Хуа Чэн, изучавший какую-то старую карту, сразу понимая о чем речь, поднял бровь. — И? Он сгорел от стыда и оставил тебя в покое? — О, да, — Му Цин истерично усмехнулся. — Он так «сгорел», что сейчас, наверное, уже на полпути к твоему порогу, чтобы «выбить из тебя дурь» и «разнести в пыль». Поздравляю. Теперь у нас есть крестоносец, который уверен, что ты меня сбил с пути истинного. Хуа Чэн замер. Потом его плечи задрожали. Сначала тихо, потом все сильнее. И наконец он разразился таким же истеричным, беззвучным смехом, откинувшись на спинку своего трона. — О, это... это прекрасно! — он вытер выступившую слезу. — Я... я даже не знал, что он на такое способен! «Сбил с пути истинного»! Боги, это золото! — Рад, что тебя это так веселит! — взорвался Му Цин. — А мне теперь что делать? Ждать, когда он вломится сюда с мечом и ликом святого и спасет меня? — Пусть попробует, — Хуа Чэн все еще смеялся. — Мне как раз скучно. Новое развлечение. Можешь сказать ему, что я уже успел обратить в свою веру половину Небес. Пусть понервничает. Му Цин простонал и повалился на ящик спиной. — Иногда я ненавижу тебя почти так же сильно, как ненавижу его. — Это основа наших отношений, — беззаботно парировал Хуа Чэн. Его смех постепенно стих, и он снова посмотрел на карту. Его выражение лица снова стало серьезным. — Ладно. Оставим твоего рыцаря-спасителя. У нас проблемы поважнее. — Что еще? — Му Цин не открывал глаз. — Ничего. Абсолютно ничего. За последние три года — ни одной зацепки. Ни по Нему, ни по Черноводу. — Голос Хуа Чэна был ровным, но в нем слышалась та самая, знакомая горечь. — Наше присутствие что-то изменило. Черновод уже должен был стать Бедствием. Но от него ни слуху, ни духу. Ши Цинсюаня нет на небесах, а от дохлой рыбины ничего не слышно. Му Цин открыл глаза и уставился в темный потолок. Он понял, о чем тот говорит. Возможно, они своим вторжением в прошлое создали какой-то парадокс. Возможно, они сами отдалили тех, кого искали. — Значит... — медленно начал Му Цин. — Значит, мы делаем что-то не так. Хуа Чэн кивнул, сжимая в руке один из серебристых осколков. — Мы продолжим наблюдать. Слушать. Но активные поиски... бесполезны. Мы только тратим силы. Они сидели в тишине, и тяжесть этого решения давила на них обоих. Признать поражение. Отложить надежду на неопределенный срок. — Ладно, — наконец сказал Му Цин, садясь. — Значит, так. Пауза. — Он посмотрел на Хуа Чэна. — Но это не значит, что мы сдаемся. — Никогда, — тихо, но твердо ответил Хуа Чэн. Их взгляды встретились, и в них не было ни сарказма, ни насмешки. Было лишь суровое, зрелое понимание. Иногда для того, чтобы продолжить путь, нужно сначала остановиться. Даже если эта остановка не хочется ни одному из них. Их дружба, рожденная в огне насмешек, прошла проверку отчаянием и теперь закалилась в терпении. Они могли ждать. Они были друг у друга, чтобы скрасить это ожидание. И бесконечный запас язвительных шуток, чтобы не сойти с ума.