Вынужденный союз

Споры в Небесной Столице не утихали. Ставки на то, как долго продержится дерзкий служитель Сань Лан, достигли астрономических сумм. Прошло уже несколько месяцев, а он не только не был изгнан, но, казалось, его позиции лишь укрепились. Му Цин и его помощник стали неотъемлемой частью небесного пейзажа — двумя язвительными скрепами, скреплявшими фонтан сплетен. Их словесные баталии стали еще острее. Они уже не просто спорили о работе. Они копали глубже. Сцена, свидетелем которой стали несколько мелких богов в коридоре: Му Цин, просматривая свиток, написанный рукой Сань Лана, скривился: — Твои иероглифы не могут стать неряшливее. Видно, что тебе плевать на эстетику. Как и на все остальное, кроме твоего больного самолюбия. Сань Лан, не отрываясь от другого свитка, парировал: — Зато я не трачу три часа утра на то, чтобы подобрать оттенок пояса, идеально сочетающийся с моим высокомерием. У некоторых из нас есть настоящая работа. — Настоящая работа? — фыркнул Му Цин. — Ты называешь «настоящей работой» составление каталога для библиотеки, которую никто не посещает? Это не работа, это — констатация факта твоей бесполезности. — А сидеть в позе лотоса и смотреть на всех свысока — это, я полагаю, высшая форма служения Небесам? — Сань Лан наконец поднял на него взгляд. — По крайней мере, я не ношу с собой десятилетия старых обид, как сушеные травы для своего чая. Он уже давно протух, кстати. Проходящие мимо боги замерли в ужасе и ожидании. Лицо Му Цина исказила гримаса. Они ждали взрыва. Молнии. Проклятий. Но взрыва не последовало. Му Цин лишь язвительно усмехнулся: — Лучше протухший чай, чем пыль с сапог проходимцев, которую ты, видимо, считаешь своим жизненным эликсиром. И они продолжили работу, как ни в чем не бывало.

***

Но настоящий шок, потрясший Небеса до основания, случился в Зале Утренних Докладов. Му Цин представлял отчет о состоянии дел в своем ведомстве, а Сань Лан стоял чуть позади, держа дополнительные свитки. Один из богов, известный своей занудностью, задал Му Цину каверзный вопрос о статистике десятилетней давности. Му Цин, не моргнув глазом, повернулся к своему помощнику: — Сань Лан, принеси мне отчет за тридцать седьмой год. Сань Лан, не двигаясь с места, с мертвым лицом ответил: — Конечно, Генерал. Как личный слуга. Может, еще и ноги вытереть? Воздух в зале вымер. Даже шепотки стихли. Все застыли, ожидая, что Му Цин сейчас испепелит наглеца на месте. Фэн Синь, стоявший в стороне, инстинктивно сжал кулаки. Он-то знал, что бывало с теми, кто намекал Му Цину на его прошлое. Ему самому не раз доставалось за гораздо меньшие намеки. Му Цин медленно повернулся к Сань Лану. Его лицо было каменным. Он изучал его несколько секунд, в зале стояла гробовая тишина. И затем он произнес ледяным тоном: — Твои руки и так грязные. Так что да, вытри. И не забудь про подошвы. На них, судя по всему, налипло твое непомерное самомнение. Сань Лан склонил голову в насмешливом поклоне. — Как прикажете. И все. Му Цин продолжил доклад. Сань Лан остался стоять на своем месте. Никакого мордобоя. Никаких проклятий. Никакого изгнания. Лишь обмен колкостями, который прозвучал... почти что по-дружески. Для всех остальных это было необъяснимо. Для Фэн Синя это стало последней каплей. Он не мог этого понять. Он, товарищ Му Цина по сотням сражений, тот, кто знал его веками, не мог позволить себе и десятой доли той фамильярности, которую позволял этот ничтожный служитель! За подобное Фэн Синю всегда и немедленно прилетало по лицу. А тут... ничего. Му Цин принял этот выпад. Ответил тем же. И продолжил работать с этим человеком. Ревность — тупая, горячая и необъяснимая — закипела в груди Фэн Синя. Это было не просто недоумение. Это было чувство, что его место — место главного объекта для ссор и придирок Му Цина — занял кто-то другой. И этот кто-то делал это в тысячу раз лучше. После заседания Фэн Синь попытался снова заговорить с Му Цином, который уже уходил вместе со своим теневым двойником. — Му Цин! Он... он оскорбил тебя! Прямо в Зале Докладов! Му Цин остановился и посмотрел на Фэн Синя с плохо скрываемым раздражением. — Что? — Как «что»?! Он назвал тебя... слугой! — А я ему предложил вытереть мои сапоги, — парировал Му Цин. — Кажется, оскорбление парировано. И он не называл меня слугой, тебе стоит проверить свой слух. Или ты хочешь, чтобы я за каждое слово лез в драку, как ты? У меня нет на это времени. Сань Лан, стоявший позади, бросил на Фэн Синя короткий, оценивающий взгляд, полный такого безразличного превосходства, что Фэн Синь снова почувствовал прилив ярости. — Но... но он же... — Отстань, Фэн Синь, — устало перебил его Му Цин. — У меня дел по горло. Иди и побей кого-нибудь своего размера. Не мешай мне работать. И он ушел, а Сань Лан последовал за ним, бросив через плечо: — Хорошего дня, Генерал Нань Ян. Надеюсь, ваш меч не слишком тяжел для ваших мыслей. Фэн Синь остался один в пустом коридоре, с гудящей головой и щемящим чувством непонятной обиды. Что-то изменилось. Му Цин изменился. И он, Фэн Синь, остался за бортом этих перемен, один со своим молотом и своей прямой, как дубина, логикой, которая не могла постичь новой, причудливой дружбы, построенной на взаимном сарказме и уважении, скрытом под тоннами язвительных замечаний.

***

Отчаяние — плохой советчик. А отчаяние, смешанное с ревностью и обидой, и вовсе способно толкнуть на по-настоящему идиотские поступки. Мозг Фэн Синя, перегруженный неразрешимыми противоречиями, выдал простой, как удар молота, план: если Му Цин ценит в том служителе его острый язык... значит, нужно говорить с Му Цином на его языке. Идея была блестящей в своей ущербности. Фэн Синь провел несколько дней, прячась за колоннами и наблюдая за Му Цином и Сань Ланом, пытаясь уловить суть их общения. Он слышал лишь обрывки фраз, полных яда, метафор и изощренных оскорблений. Его собственный словарный запас ограничивался «идиот», «тупица» и «да я тебя сейчас!». Но он был полон решимости. Свой шанс он получил, застав Му Цина одного в саду, где тот с редким для него спокойствием кормил карпов в пруду. — Му Цин! — начал Фэн Синь, подходя с видом человека, готового прочитать заученную речь. Му Цин даже не повернулся, лишь вздохнул так глубоко, что карпы испуганно шмыгнули вглубь. — Фэн Синь. Если ты снова про Сань Лана, я сейчас брошу тебя в этот пруд. — Нет! — Фэн Синь нахмурился, пытаясь вспомнить первую заготовленную фразу. — Я... я здесь, чтобы... констатировать факт твоего плачевного морального облика. Му Цин медленно повернулся, подняв бровь. — Прости? — Да! — Фэн Синь выпрямился, стараясь придать своему лицу выражение язвительного презрения, как у Сань Лана. — Твое высокомерие... оно... оно такое плотное, что им можно замазывать щели в стенах! Он посмотрел на Му Цина с ожиданием. Тот смотрел на него с абсолютно пустым, непонимающим взглядом. — Что? — спросил Му Цин. Фэн Синь почувствовал, что пошел не по плану, и запаниковал. — А... а твои мозги! Они... они как... как старые носки! Дырявые и... и пахнут! Му Цин продолжал смотреть на него. Сначала с недоверием, потом с медленно нарастающим отвращением и, наконец, с чистой, неподдельной жалостью. — Фэн Синь, — тихо сказал он. — Ты ударился головой? — НЕТ! — взревел Фэн Синь, уже полностью сбившись с толку. — Я пытаюсь с тобой... как он! Острые слова! Наступила тишина. Му Цин несколько секунд молчал, переваривая это признание. Потом его лицо исказилось. Он схватился за переносицу, его плечи задрожали. Он не смеялся. Скорее, это был звук человека, наблюдающего за крушением всего разумного в мире. — О, Боги... — прохрипел он. — Ты... ты пытаешься подражать Сань Лану? Это... это самое жалкое и одновременно самое пугающее, что я видел за все свои годы бессмертия. В этот момент из-за ближайшей арки вышел сам «Сань Лан». Он слышал все. Его лицо было каменным, но в глазах плясали чертики веселья. — Генерал, — обратился он к Му Цину с убийственной серьезностью. — Кажется, ваш коллега страдает от острой формы вербальной дистрофии. Рекомендую изолировать его, пока он не начал метафазировать. Фэн Синь, побагровев от унижения и ярости, рыкнул и, не в силах больше выносить этого позора, развернулся и побежал, на ходу снося декоративный куст. Когда его топот затих, Му Цин и Хуа Чэн переглянулись. И на этот раз они не сдержались. Они смеялись так громко, что карпы окончательно спрятались, а пролетавшие мимо птицы изменили курс. — «Пахнут как носки»! — выдохнул Му Цин, прислонившись к дереву. — Боги, я думал, он сейчас лопнет от натуги! Хуа Чэн вытер слезу. — «Вербальная дистрофия». Я сам себе позавидовал. Постепенно смех стих. Му Цин, все еще ухмыляясь, посмотрел на Хуа Чэна. — Знаешь, несмотря на всю эту клоунаду... — он сделал паузу. — Мне... нравится, что ты здесь. Хуа Чэн перестал улыбаться. Он смотрел на Му Цина, изучая его лицо. — Да? — Да. Даже когда ты ведешь себя как заноза в самом пикантном месте. Даже с твоими дурацкими идеями и твоим лицом, которое так и просит, чтобы в него швырнули чем-то тяжелым. — Му Цин вздохнул. — По крайней мере, с тобой не скучно. И... я могу быть собой. Не тем Владыкой Пустоши, за которого все цепляются. А просто... Му Цином. Злым, язвительным и слегка поехавшим из-за восьмисот лет ожидания. Хуа Чэн слушал, не перебивая. Это была, пожалуй, самая честная и лишенная сарказма фраза, которую Му Цин сказал ему за все это время. — Я знаю, — наконец сказал Хуа Чэн. Его голос был непривычно мягким. — Для меня это тоже... давно уже больше, чем просто поиск. Они стояли в саду, два замаскированных одиночества, нашедших друг в друге не только союзника по несчастью, но и родственную душу. Их дружба, рожденная в насмешках и отточенная в ссорах, прошла через огонь, лед и попытки Фэн Синя говорить «остроумно». И вышла из этого закаленной, как алмаз. — Ладно, хватит сентиментальностей, — отмахнулся Му Цин, снова надевая маску раздражения. — У меня еще полдня работы, благодаря твоему гениальному плану. И если ты еще раз назовешь меня «слугой» на людях, я прикажу тебе переписать все архивы Небес... пером. Может тогда твой почерк наконец эволюционирует. — Угрозы принимаются к сведению, Генерал, — с преувеличенной почтительностью поклонился Хуа Чэн, и в его глазе снова вспыхнул озорной огонек. И они пошли вместе — бог и его «слуга» — продолжать свой бесконечный, саркастичный танец, оставляя за собой шлейф из обалдевших взглядов и тихих, полных зависти шепотов. Потому что все на Небесах, даже не понимая этого до конца, хотели бы иметь кого-то, с кем можно быть собой. Даже если это «собой» было злым, язвительным и слегка поехавшим.