Вынужденный союз

Поздняя ночь. В покоях Му Цина царила тишина, нарушаемая лишь трепетным светом свечей и прерывистым дыханием. Одежды бесшумно скользили по полу, обнажая кожу, привыкшую скрываться под слоями шелка и высокомерия. Хуа Чэн двигался с почтительной медлительностью, как будто развязывал бесценный свиток. Каждое прикосновение его пальцев было вопросом, каждое движение губ — молитвой. Он не спешил, изучая реакцию Му Цина на каждый стон, на каждое содрогание ресниц. — Ты так прекрасен, — прошептал он, губы его скользнули по влажной коже у виска Му Цина. — Каждый твой вздох, каждый твой упрямый взгляд... я собирал их все эти годы, как драгоценности. Му Цин зажмурился, пытаясь отстраниться, спрятаться, но тело его предательски выгибалось навстречу. Его обычная броня из сарказма и колкостей рассыпалась в прах под натиском такой нежности, к которой он был абсолютно не готов. — Молчи... — выдохнул он, но в его голосе не было силы, лишь хрупкая, дрожащая уязвимость. — Нет, — тихо, но твердо возразил Хуа Чэн, входя в него с такой бережностью, что у Му Цина перехватило дыхание. — Я буду говорить. Много веков я носил в себе только боль и одержимость. А теперь... теперь у меня есть ты. И я хочу, чтобы ты знал. Он двигался плавно, нежно, выдерживая невыносимо медленный ритм, заставляя Му Цина чувствовать каждый миллиметр, каждый трепет. — Знаешь, что я люблю? — его губы снова оказались у самого уха Му Цина, горячее дыхание смешивалось с его собственным. — Я люблю, когда ты злишься. Когда твои брови сходятся, и ты готов разорвать меня на куски взглядом. В этот момент твои глаза сияют, как изумруды в огне. Му Цин издал сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рыданием. Его пальцы впились в спину Хуа Чэна, цепляясь за него как за единственную опору в рушащемся мире. — Я люблю твой голос, даже когда он ядовит. Он всегда говорит правду. В отличие от всех этих льстивых небожителей. Ты... ты всегда был настоящим. Даже в своей жестокости. Слова, тихие и точные, как удар кинжала, разрезали последние остатки его защиты. Что-то горячее и соленое потекло по его вискам, капая на подушку. Он плакал. Бесшумно, отчаянно, всем телом содрогаясь от рыданий, которые пытался подавить. Хуа Чэн почувствовал влагу на своей щеке и замер. Он отстранился, чтобы посмотреть на него, его единственный глаз был полон такой бездонной нежности, что Му Цину стало больно смотреть. — Почему ты плачешь? — прошептал Хуа Чэн, большим пальцем стирая его слезы. — Я... не знаю, — голос Му Цина сломался. Его тело, все еще полное Хуа Чэном, вздрагивало от сдерживаемых рыданий. — Просто... не останавливайся. Пожалуйста. Это была не просьба. Это была мольба. Мольба не прекращать этот болезненный, прекрасный процесс разрушения всех его стен. Хуа Чэн снова начал двигаться, еще нежнее, еще глубже, продолжая шептать ему на ухо слова, которые были сильнее любого прикосновения. — Ты — самая упрямая, самая раздражающая и самая прекрасная вещь, что случалась со мной за всю мою долгую и ужасную жизнь. И я ни за что тебя не отпущу. Когда пик настиг их, вырывая из груди Му Цина сдавленный, разбитый крик, он не просто позволил этому случиться. Он обнял Хуа Чэна с такой силой, что тому стало больно, прижался к его плечу мокрым от слез лицом и почувствовал, как что-то старое и тяжелое навсегда покидает его душу. Наступила тишина, наполненная лишь их тяжелым дыханием. Хуа Чэн попытался осторожно отстраниться, но Му Цин, все еще дрожа, сжал его бедрами. — Не... — его голос был беззвучным шепотом, полным стыда и отчаянной потребности. — Не уходи. Останься... внутри. Ненадолго. Это была самая уязвимая просьба, на какую он был способен. Просьба не разрывать эту хрупкую, совершенную связь, которая только что родилась между ними. Хуа Чэн замер, затем мягко опустился на него, обвивая его руками. Он не сказал ни слова. Просто остался. И в этой тишине, в этом тепле, Му Цин наконец позволил себе расслабиться, чувствуя, как его тело медленно перестает дрожать, а сердце успокаивается.

***

Утро застало их в том же положении. Первые лучи солнца пробивались через окно, окрашивая комнату в золотистые тона. Му Цин проснулся первым. Осознание происшедшего накатило на него волной жгучего стыда. Он лежал, прикованный весом Хуа Чэна, все еще чувствуя его внутри себя, и его щеки пылали. Он попытался пошевелиться, чтобы выскользнуть, но сильные руки тут же сомкнулись на его талии. — Куда? — голос Хуа Чэна был хриплым от сна, но в нем слышалась привычная насмешливая нотка. — Вставать, — буркнул Му Цин, отводя взгляд. — Работа. Отчеты. Идиоты, ждущие, когда я их разнесу. — Пусть подождут, — Хуа Чэн притянул его ближе, и Му Цин почувствовал, как то, что все еще было внутри него, медленно наполняется жизнью. Он ахнул. — У нас есть более важные дела. — Ты... ненасытный демон, — прошипел Му Цин, но его тело уже предательски отвечало на ласки. — Только для тебя, — прошептал Хуа Чэн в его губы, прежде чем снова поцеловать его, начиная новый, не менее нежный танец. И на этот раз Му Цин не плакал. Он просто держался за него, позволяя чувствам накрыть себя с головой, зная, что его сарказм и колкости никуда не денутся. Они просто подождут. Потому что сейчас, в лучах утреннего солнца, в объятиях того, кто видел его насквозь и все равно выбрал его, ему было не до них.