Радха

Ее отвели в низкое каменное сооружение с паром, выбивающимся из щелей - подобие бани для наложниц. Там, под присмотром молчаливой, угрюмой служанки-рабыни, с Селены смыли многодневную грязь и пот. Ей принесли бритву с тупым лезвием, и она с болью и тщательностью сбрила все лишнее, чтобы кожа стала гладкой, как бархат. Среди груды тряпок она нашла пузырек с маслом, пахнущим хвоей и чем-то горьковатым - возможно, его использовали для обработки кожи. Она втерла несколько капель в кожу, и аромат, хоть и грубый, был несравненно лучше вони лагеря Платье, которое ей выдали, было простым, синим, но чистым и целым. Оно хоть как-то сидело на ней, подчеркивая хрупкость стана. Волосы, высушенные у печи, она оставила распущенными - черным водопадом, ниспадающим на спину и плечи Пока она шла к его пещере, один из стражей, не глядя на нее, прошипел свод правил: не говорить, не касаться, не поднимать глаз, не издавать звуков. Селена слушала, кивая, и каждый запрет отпечатывался в ее сознании не как ограничение, а как план действий Пещера Азога была огромной, освещенной факелами и очагом. Воздух был тяжелым от запаха мяса, дыма и металла. Он развалился в массивном кресле, высеченном из цельного камня, его бледная кожа отсвечивала в полумраке Селена вошла, опустив голову, как и полагалось. У входа она присела в низком поклоне, застыв в унизительной позе. Он смотрел на нее несколько долгих секунд, затем просто махнул рукой. Она поднялась и, подойдя, опустилась на колени в двух шагах от него, уставившись в каменный пол Он хрипло усмехнулся. – Встань Она послушно поднялась. Он похлопал ладонью по своему колену. Приглашение сесть. Стандартная поза для наложницы - сидеть боком, молча, покорно, пока он ее использует Селена подошла. Но вместо того, чтобы аккуратно устроиться на бедре, она, будто потеряв равновесие на ровном месте, резко опустилась ему на колени, и ее рука непроизвольно вцепилась в его массивное плечо, чтобы удержаться Азог замер. Никто не смел. Никто. Его тело напряглось, и она почувствовала, как под ней сжались стальные мускулы. Он ждал, но она лишь опустила голову ниже, словно смущенная своей оплошностью, но не убирая руку, пока сама не нашла точку равновесия. Ее пальцы разжались С минуту царила тишина, затем его обычная рука грубо легла на нее. Он не стал раздевать, просто рванул ткань платья на груди. Хлопок разорванной ткани прозвучал оглушительно громко. Его пальцы впились в ее обнаженную грудь, жестко и бесчувственно. Другая рука задрала подол платья, обнажая бедра. И тут он почувствовал это - ее тело дрожало. Мелкая, частая дрожь, которую она не могла остановить – Ты дрожишь, – его голос прозвучал почти раздраженно. Ему нравилось, когда его боялись, но не здесь, не сейчас. Это напоминало ему о том, что под всем этим напускным спокойствием все так же прячется перепуганная овца. Азог смерил ее взглядом, затем кивнул на грубый кувшин, стоявший на столе рядом. – Выпей. Она послушно поднялась, налила темной, крепко пахнущей жидкости в рог и залпом выпила. Вино обожгло горло, ударило в голову, но она почувствовала, как дрожь понемногу отступает, сменяясь разливающимся по телу теплом. Теперь у нее было оправдание для дальнейших «ошибок». – Обратно, – бросил он. Она вернулась. И снова, вместо того чтобы сесть боком, она, будто не поняв, или опьянев, развернулась и опустилась прямо на него, лицом к лицу, ее бедра сомкнулись с его. Нарушение геометрии. Нарушение субординации. – Не так, – резко сказал он – Ой! Простите! – она сделала испуганные, растерянные глаза и попыталась приподняться, но его пальцы впились в ее бедра. Он не дал ей уйти. Ему было… интересно. Что еще сделает эта сумасшедшая девка – Сиди. Его живая рука грубо рванула остатки платья, срывая его с неё и швыряя на пол. Теперь она сидела перед ним полностью обнажённая. Металлическая рука холодно и твёрдо поддерживала её спину, а живая исследовала её тело с жестокой прямотой. Он трогал её, щупал, впивался пальцами в мягкие места, наблюдая, как её кожа покрывается гусиной кожей, как она зажмуривается. И тогда она постанывала. Тихо, почти неслышно. Но это не был стон боли или страха. Это был низкий, глубокий, непроизвольный звук удовольствия, когда его пальцы провели по особенно чувствительному месту на её боку. Азог замер. Его ледяные глаза сузились. Он смотрел на неё, будто видел впервые. Все его наложницы, все орчихи... они замирали в молчаливом страхе или терпели с тупой покорностью. Никто. Никто никогда не издавал звуков, означающих, что это может быть приятно. Для него это был просто акт доминирования, физиологическая потребность. Её стон был чем-то совершенно новым. Диким. Странным. И это странное новшество ему... понравилось. В его холодных глазах вспыхнула не просто похоть, а азарт охотника, наткнувшегося на невиданного зверя. Его прикосновения стали не менее грубыми, но в них появилась целенаправленность. Он снова коснулся того места, и снова прислушался, наблюдая, как её тело выгибается в его руках, а из губ вырывается сдавленный, прерывивый вздох Ее тихие, сдавленные стоны, казалось, разжигали в нем не просто похоть, а нечто более острое – азарт. Его металлическая рука, холодная и неумолимая, впилась ей в спину, прижимая ее обнаженное тело так близко, что она чувствовала каждую выпуклость его мускулатуры. Его обычная рука продолжала свое грубое исследование, сжимая ее бедра, заставляя ее вздрагивать. Но настоящий отклик он нашел, когда его губы и зубы обрушились на ее грудь Жесткие, почти болезненные укусы по краям нежной кожи, сменяющиеся неожиданно влажными, жадными поцелуями сосков. Селена не могла сдержать новый, более громкий стон, ее тело выгнулось, подставляясь ему. Азог уловил это. Его вторая рука накрыла ее свободную грудь, сжимая и мня ее с такой силой, что она ахнула, и боль смешалась с пронзительным удовольствием И тогда она осмелилась. Ее пальцы, вначале неуверенно, коснулись его плеч. Не чтобы оттолкнуть, а будто ища опору, точку отсчета в этом водовороте новых ощущений. Она впивалась в его кожу, цеплялась за мощные мускулы, и Азогу… это понравилось. Это было непривычно, странно – чувствовать ответные прикосновения, а не пассивное терпение. Но в этой дерзости была своя, дикая прелесть Его рука скользнула ниже, по животу, по тонкой талии, и наконец нашла то, что искала – маленький, уже набухший от возбуждения клитор. Он провел по нему подушечкой пальца, и она издала звук, который нельзя было назвать ни стоном, ни криком. Это был полный, безраздельный звук наслаждения, вырвавшийся из самой глубины ее существа Азог замер. Он оторвался от ее груди, его взгляд, полный чистого, немого изумления, уткнулся в ее лицо. Он повторил движение, уже настойчивее, наблюдая, как ее глаза закатываются, как губы приоткрываются в беззвучном стоне. Их взгляды встретились на мгновение – ее взгляд был мутным от похоти, его – шокированно-аналитическим И тогда, с рычащим звуком, похожим на торжество, он резко встал, все еще держа ее на весу своими могучими руками, и за несколько шагов дошел до грубой, покрытой шкурами кровати. Он швырнул ее на ложе, и она отскочила на упругой поверхности Он стоял над ней, огромный и страшный, его тень поглощала ее. И тогда она совершило самое вопиющее нарушение. Дрожащей, но решительной рукой она потянулась к его бедренной повязке, к узлу, скрывавшему его мужественность Азог испытал ощущение, близкое к короткому замыканию. Никто. Никто и никогда. Его рука инстинктивно дернулась, чтобы сломать ей запястье, но он остановил себя. Любопытство, дикое и всепоглощающее, пересилило гнев. Он позволил. Ткань развязалась и упала Перед ней предстал его член. Огромный, стоячий, будто высеченный из мрамора, с толстой, пульсирующей веной. Селена невольно ахнула, и в ее глазах мелькнул неподдельный, животный страх перед таким размером. Этот страх, смешанный с ее предыдущей дерзостью, был для Азога самым сильным афродизиаком С низким рыком он толкнул ее на спину и навис над ней, снова принимаясь за ее грудь, заставляя ее стонать, в то время как его пальцы вновь нашли ее клитор, лаская его уже с пониманием, с знанием дела. Она отвечала ему, ее руки скользили по его плечам, спина, ногти впивались в кожу, оставляя красные полосы. Нарушение за нарушением. И каждое не злило его, а разжигало сильнее И когда он уже был готов, когда его член уперся в ее влажный, горячий вход, она нарушила правило в последний раз, прошептав ему в губы, сдавленным от страсти голосом: – Я… девственница… Это был окончательный, полный ахтунг. Девственница? И при этом она так хочет его, так отвечает на его ласки, так жаждет, чтобы он ее взял? Его мозг, воспитанный в жестоких законах силы и подчинения, отказывался это понимать. Это ломало все его шаблоны И это заставило его изменить тактику. Когда он вошел в нее, это было не привычное грубое вхождение. Он был осторожен. Настолько, насколько это вообще было возможно для такого существа, как он. Медленно, преодолевая сопротивление, чувствуя, как ее тело обнимает его в мучительном, тугом объятии. Он смотрел на ее лицо, залитое смесью боли и наслаждения, и снова приник к ее губам. Его поцелуй был жестким, требовательным, но это был поцелуй – редкость, которую он позволял себе лишь в моменты наивысшего, почти безумного возбуждения Акт был яростным, животным, но в нем появились странные ноты нежности. Он двигался в ней, находя ритм, который заставлял ее стонать громче, а ее ногти впивались ему в спину все сильнее. Он не останавливал ее. Ее отклик, ее дикие, неподдельные стоны, ее тело, которое не просто терпело, а жадно отвечало ему – все это было для него новой территорией, которую он покорял с пьянящим азартом Когда все закончилось, и он, издав низкий, хриплый стон, излился в нее, он рухнул рядом, его могучее тело было покрыто потом. Он лежал, пытаясь осмыслить произошедшее, отходя от шока. А когда он повернул голову, то увидел, что она, изможденная, счастливая, с разбитыми, запекшимися губами и следами его страсти на теле… успела уснуть. Прямо на его постели. Ее черные волосы растрепались по шкурам, на ее лице застыло выражение умиротворенной усталости Азог смотрел на нее в полном недоумении. Ни одна наложница не смела заснуть рядом с ним. Их уводили сразу. Но будить ее… ему не захотелось. Нарушение было тотальным. И оно… нравилось ему. Он отвернулся, глядя в потолок пещеры, чувствуя, как в его душе, выжженной дотла ненавистью, пробивается странный, забытый росток – интерес. Не к телу, а к той загадке, что звалась Селеной.