Радха

Три месяца. Для лагеря орков это означало смену сезона, новые набеги и все ту же, неизменную рутину страданий. Для Азога Осквернителя – это был срок, за которым он наблюдал с холодным, аналитическим интересом, как за долгим экспериментом. Селена не просто стала его наложницей. Она стала его личным проектом. Его развлечением. Он с первого дня понимал, что ее ласка, ее страстные вздохи и томные взгляды – искусная, отточенная игра. Но какая искусная! Он, видевший все формы лжи и притворства, был почти впечатлен глубиной ее актерства и силой ее воли. Именно это любопытство – желание посмотреть, как долго она сможет поддерживать этот фарс – заставило его распорядиться поселить ее в пещере, ближайшей к его собственной. Это был не жест доброты, а предоставление лучшего места для наблюдения за подопытным существом. Теперь он мог в любой момент войти к ней без предупреждения, застать врасплох и поймать на лице ту самую искру настоящего страха, которую она так тщательно скрывала под маской влюбленности Он позволял ей эту игру. Разрешил ей прикасаться к нему, когда они были наедине. Позволял ей шептать ему на ухо нежные слова, которые были так чужеродны в его мире. Он даже иногда отвечал ей грубой лаской – не потому, что верил в ее чувства, а потому что ему было интересно, как далеко она сможет зайти в своем спектакле. Это была проверка на прочность, растянутая во времени Он даровал ей поблажки, которые она тут же использовала, чтобы облегчить участь родителей. Их перевели на легкие работы, им стали выдавать больше еды. Азог знал об этом. Он видел, как она украдкой наблюдает за ними, и видел ледяное презрение в их глазах, когда они смотрели на нее. Эта семейная драма была для него дополнительным, весьма занимательным спектаклем Иногда, чтобы проверить ее, он был намеренно жесток. Он мог грубо оборвать ее ласки, мог отвернуться от нее, мог при ней отдать приказ о казни какого-нибудь раба. Он следил за ее реакцией – за тем, как на долю секунды в ее глазах вспыхивал настоящий, неприкрытый ужас, прежде чем она вновь напускала на себя томную негу. Эти мгновения искренности были для него дороже всей ее искусственной страсти Он не обманывался. Она не любила его. Она боялась его, ненавидела всей душой и использовала свое тело и разум как единственное оружие для выживания. И в этом он видел ее силу. Силу, которую он уважал куда больше, чем покорность своих орков Их отношения были сложным, опасным танцем. Она играла в влюбленность. Он играл в то, что иногда верит ей. И оба знали правду. Но для Азога эта игра была новым, увлекательным видом битвы – битвой воль, где его противница сражалась не сталью, а притворной нежностью. И пока это развлекало его, она была в безопасности. Он с нетерпением ждал, в какой момент ее хрупкая маска даст окончательную трещину _________ Повитуха-орчиха, старая, с кожей, похожей на потрескавшуюся кору, пробормотала диагноз, тыкая толстым пальцем в живот Селены. Всего пара слов на их гортанном наречии, но их было достаточно. Беременна. Мир рухнул. Словно тот частокол, что окружал лагерь, обрушился на нее, раздавив все надежды. Селена стояла, не чувствуя ног, а орчиха, фыркнув, вышла, оставив ее одну в каменных стенах ее пещеры Это был провал. Абсолютный и безоговорочный. Ее тело, ее главное оружие в этой опасной игре, предало ее. Беременность означала конец ее «полезности» в привычном ключе. Уродливое тело, перепады настроения, слабость. Азог, пресыщенный и жестокий, потеряет к ней интерес. Ее отправят в бараки, к остальным рабыням, стирать портянки до самых родов. А потом… потом либо убьют, либо, если повезет, оставят в живых, но ребенок… Мысль о девочке была настолько чудовищной, что она силой вытеснила ее из сознания. Нет, даже думать об этом нельзя Она рухнула на кровать, и рыдания вырвались наружу – беззвучные, отчаянные, полные ужаса. Все ее жертвы, вся эта унизительная игра – все к черту. Конец Но где-то в глубине, сквозь панику, пробился холодный, цепкий росток мысли. А что, если… Что, если это не конец, а новая ставка? Более высокая и смертельно опасная. Что, если она сможет привязать его к себе во время беременности? Сделать так, чтобы ему было интересно наблюдать за этим процессом? Чтобы он… признал ребенка? Если родится мальчик… Азог сказал, что у него есть признанный сын от орчихи. Но кто сказал, что не может быть второго? Полукровка, да. Но если он проявит хоть каплю интереса… Это даст им с ребенком шанс. Призрачный, ничтожный, но шанс Слезы постепенно высохли. Селена поднялась и подошла к сундуку. Она надела самое тонкое, почти прозрачное платье, которое у нее было. Хрупкое, невинное, подчеркивающее ее стройность, которую скоро испортит беременность. Она должна была выжать из своей внешности все, пока могла. Спустя пару дней Азог вызвал ее. Он сидел в своем кресле, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, изучал ее, когда она вошла и опустилась перед ним на колени. – Встань и подойди – бросил он Она сделала глубокий вдох, подняла на него глаза, пытаясь вложить в них не страх, а некую торжественную трепетность. Села рядом. – Владыка… я ношу твое дитя Она ждала вспышки гнева, презрения, равнодушия. Но вместо этого углы его губ дрогнули в подобии улыбки. В его мутных глазах вспыхнул не добрый, а хищный, заинтересованный огонек Вот как, – пронеслось в его голове. И как же ты теперь выкрутишься, моя маленькая актриса? Твоя игра усложнилась. Ставки выросли. И мне еще интереснее стало наблюдать – Мое дитя? – он протянул руку и грубо положил свою ладонь ей на еще плоский живот. – Сильный отпрыск. Это… хорошо. Он видел, как в ее глазах вспыхнула надежда, быстрая и наивная, как вспышка молнии. И он решил подбросить в этот огонь дров. Он знал, что делает. Он был злом во плоти, и нет ничего более жестокого, чем подарить жертве надежду перед тем, как ее отнять – Мои воины рождаются в бою, – сказал он, его голос приобрел нарочито задумчивые нотки. – Но сила… сила рождается здесь. Он слегка надавил на ее живот. – Если родится мальчик… и если он будет достоин… возмоооожно, – он растянул слово, заставляя ее сердце замирать, – я дам ему шанс доказать свою кровь Он видел, как она замирает, как ловит каждое его слово, как верит. Глупая, наивная человечиха. Ему было почти смешно. Теперь ее игра будет еще отчаяннее, а его зрелище – еще увлекательнее. Он одарил ее самой опасной иллюзией – иллюзией того, что она и ее будущий ребенок могут что-то для него значить. И с наслаждением наблюдал, как она цепляется за нее, как утопающий за соломинку. Конечно. Вот описание этих девяти месяцев, полных внутренней борьбы, страха и отчаянной игры Страх был ее тенью. Каждое утро она просыпалась с одним вопросом: не раздражает ли он ее? Не кажется ли он ему слабой? Тошнота, головокружение, внезапная усталость – все это она пыталась скрыть под маской томной неги. Она стала еще более изобретательной в своей игре, заменяя страстную энергию на нечто более мягкое, уязвимое – и тщательно следя за его реакцией. К ее удивлению, он не оттолкнул ее. Напротив, он наблюдал. Как ученый наблюдает за редким зверем в клетке. Иногда он даже проявлял нечто, отдаленно напоминающее заботу – мог резко приказать принести ей более сытную еду или отменить ее выход, если на улице был особенно свирепый ветер. Это не было добротой. Это была демонстрация власти над ходом ее беременности, над ее телом. Он оберегал свой эксперимент. Второй триместр. Живот начал округляться, делая ее тело неуклюжим, лишая ее прежней грации. И здесь Селена нашла новый ход. Она стала разыгрывать перед ним гордость. Она клала его руку на свой живот в тот момент, когда ребенок шевелился, и на ее лице расцветала не наигранная, а настоящая, полная трепета улыбка. Она говорила с ним о силе его наследника, о том, как он уже бьется в ее утробе, словно готовится к битве. Она играла на его эго, на его жажде продолжения своей мощи. Азог, в свою очередь, подыгрывал ей. Он мог провести ладонью по ее животу и сказать что-то вроде: «Чувствуется. Будет воином». И видел, как ее глаза загораются той самой надеждой, которую он так умело культивировал. Он дарил ей крохи – взгляд, чуть дольше обычного, редкое одобряющее хмыканье. И она, как голодная птица, клевала их, строя в своем воображении замки из песка. Третий триместр. Тело стало тяжелым, походка – медленной. Страх вернулся, но теперь он был острее. Скоро развязка. Она ловила на себе взгляды других наложниц – завистливые, злобные. Она видела, как орчиха-повитуха смотрит на ее живот с безразличным ожиданием мясника. Селена почти перестала играть в ласку. Теперь она играла в нечто иное – в неприкосновенность. Она ходила с высоко поднятой головой, ее поза кричала: «Я ношу будущего вождя». Она намеренно появлялась рядом с Азогом на глазах у его орков, бросая им молчаливый вызов. И он позволял это. Ему было интересно наблюдать, как ее страх трансформируется в отчаянную, почти глупую отвагу. Он даже как-то раз при всех положил свою руку-клинок ей на плечо – жест собственности, но и защиты. И увидел, как она замирает, ощущая холод стали, и как по лагерю проносится шепот. Он поливал хрупкий росток ее надежды, зная, что чем пышнее он разрастется, тем больнее будет его вырывать с корнем. Девять месяцев ада и надежды. Девять месяцев, в течение которых она из актрисы, играющей влюбленность, превратилась в мать, отчаянно борющуюся за жизнь своего ребенка. А он… он все так же наблюдал, ждал и строил планы. И для обоих главное испытание было еще впереди.