Радха

Воздух в пещере был густым и тяжелым, пахнущим кровью, потом и страхом. Стоны Селены, сначала сдавленные, затем переходящие в разрывающие душу крики, эхом отражались от каменных стен. Роды были долгими и мучительными, будто само чрево гор отказывалось выпускать на свет это дитя Азог стоял у входа, его мощная фигура загораживала свет от факелов. Он не проявлял ни волнения, ни нетерпения, лишь холодное, отстраненное наблюдение. Он слышал, как орчиха-повитуха грубо подбадривала – или скорее приказывала – Селене тужиться. Видел, как служанки выносили окровавленные тряпки. Видел, как тело его рабыни выгибалось в немом крике, изможденное и обескровленное Селена боролась. Она цеплялась за сознание, за свою хрупкую надежду, но силы покидали ее. Мир сузился до боли и огней, пляшущих перед глазами. В какой-то момент ее взгляд, затуманенный агонией, нашел силуэт Азога в дверях. И в этот миг в ее сердце, вопреки всему, вспыхнула последняя искра – он здесь, он ждет, он видит, как она старается ради его наследника… И тогда раздался слабый, тонкий писк. Не могучий рев воина, а жалобный, похожий на мяуканье котенка, звук – Девочка, – брезгливо бросила повитуха, держа на руках крошечное, покрытое кровью и слизью существо Но Селена уже не слышала. Тьма нахлынула на нее, поглощая боль, страх и последние остатки иллюзий. Ее тело, истерзанное и потерявшее слишком много крови, отключилось Азог, услышав слово «девочка», лишь медленно перевел взгляд с бездыханного на вид тела Селены на ребенка. Его лицо не выразило ничего. Ни разочарования, ни гнева. Лишь полное, ледяное безразличие – Выходить. Не дать умереть матери, – бросил он через плечо, уже разворачиваясь, чтобы уйти. Он не удостоил дочь даже взгляда Вернувшись в свою пещеру, он налил себе вина и усмехнулся. Сухая, беззвучная усмешка. Девочка. Девочка – это уже само по себе плохо. Бесполезно. Даже чистые орчихи, рожденные в крепости Гундабад, были для него лишь функцией – ублажать и рожать. На этом их предназначение заканчивалось. Своих дочерей от оркской жены он не признавал. Что уж говорить о полукровке? Девочка-полукровка, рожденная от рабыни… это был не просто ноль, это была отрицательная величина. Слабее мужчины-раба, неспособная к тяжелому труду, ничтожная даже как предмет для торговли Ирония судьбы заключалась в том, что эта девочка разочаровала его даже сильнее, чем если бы ребенок умер. Но ему будет куда интереснее наблюдать, как Селена сама все поймет, когда очнется. Увидеть, как рухнет последний бастион ее наивных надежд. Как она будет существовать дальше, зная, что ее жертва, ее девятимесячный маскарад, привели к такому унизительному и бесполезному результату Он отхлебнул вина. Зрелище предстояло по-прежнему занимательное. Просто финал оказался не таким, как он предполагал. Но от этого игра не становилась менее увлекательной. _____________ Три дня. Три долгих, бессонных ночи. В своей пещере Азог ворочался на шкурах, его кулаки сжимались. Пронзительный, неумолчный рев доносился из соседней пещеры, пробиваясь сквозь камень, словно назойливое жужжание москита, которое невозможно прихлопнуть. Этот звук был слабым, но он въедался в мозг, лишая покоя, мешая сосредоточиться. Он злился. Злился на эту жалкую тварь, на ее бессмысленное существование, которое уже сейчас, спустя лишь несколько дней, причиняло ему неудобства На третью ночь его терпение лопнуло. С низким рыком он поднялся с ложа. Его намерение было кристально ясно и предельно просто: отнести этот вопящий комок плоти за частокол и швырнуть его голодным варгам. Хватит тратить время и силы Он тяжелыми шагами вошел в пещеру. Служанка-орчиха, качавшая ребенка, замерла в ужасе. Азог не глядя на нее отстранил ее и навис над колыбелью – грубо сколоченным ящиком из досок – Замолчи, – прошипел он, и его голос прозвучал как скрежет камня И произошло необъяснимое. Ребенок, чей рот был раскрыт в беззвучном крике, резко замолк. Крошечное личико сморщилось, мокрые от слез глаза повернулись в сторону огромной темной фигуры. И тишина повисла в воздухе, звенящая и неестественная Азога это на мгновение озадачило. Он смотрел на это существо, которое не плакало, не кричало, а просто смотрело. Боишься? – мелькнула у него мысль. Правильно. Вот и сиди тихо. Чуть удовлетворенный, он развернулся и ушел Но едва он переступил порог своей пещеры, думая, что наконец обретет покой, оглушительный рев возобновился с новой силой Сцена повторилась. На следующую ночь. И на следующую. Он входил – наступала тишина. Он уходил – начинался адский концерт. И каждый раз, когда он нависал над колыбелью, он видел одно и то же: ребенок не съеживался в комочек страха. Он… просто затихал и смотрел. В его мутно-голубых глазах не было ужаса. Было нечто иное, что Азог не мог распознать, и это его бесило и… интриговало В очередной раз, войдя в пещеру и вновь застав эту оглушительную тишину, он с раздражением протянул руку, чтобы просто грубо перевернуть колыбель. Но покрытый шрамами, случайно оказался рядом с крошечной ладонью. И та с неожиданной силой сжала его Ощущение было странным. Ничтожная слабость, жалкое сжатие. Но оно было… целенаправленным. Не рефлексом, а осознанным действием. Азог замер, глядя на то, как его гигантский палец заключен в хрупкую хватку Мамаша странная. И дочь такая же, – с долей черного юмора подумал он. Что, актерская игра через кровь передалась? Он резко дернул руку, разжав хватку. Мгновение тишины, и затем – снова рев. Еще более яростный, будто обиженный Азог вернулся к себе и лег, вжав голову в подушки, пытаясь игнорировать звук. Но через час, проведенный в бессильной ярости, он поднялся. Его решение было взвешенным, лишенным эмоций. Он не понимал, что происходит, но этот феномен требовал изучения. Он снова вошел в пещеру, на этот раз не останавливаясь у колыбели. Он просто взял этот вопящий сверток, грубо прижал его к своей груди и унес в свою пещеру Он бросил ребенка на свои шкуры, ожидая, что вопли сотрясут стены. Но их не последовало. Тишина Азог лег рядом, глядя в потолок. Через некоторое время он услышал лишь ровное, тихое сопение. Он повернул голову. Девочка, устроившись в складках его волчьей шкуры, уже спала, ее крошечная ручка снова лежала рядом с его рукой Так они и проспали всю ночь. Орк-повелитель и его никому не нужная дочь Он проснулся от непривычного ощущения – чьего-то пристального взгляда. Повернув голову, он встретился взглядом с парой глаз, широко распахнутых и неестественно ярких. Голубых, как лед в высоких горах. Они смотрели на него с безмолвным, животным любопытством Впервые Азог действительно рассмотрел это существо. Бледная, почти фарфоровая кожа, столь отличная от смуглых оттенков его орков и даже от загорелой кожи Селены. И эти глаза… ледяные, ясные. В них не было ни капли тепла, лишь чистота и глубина. Это отродье, как ни странно, было похоже на него. Не чертами, а этой мертвенной бледностью и пронзительным взглядом И тогда это существо сделало нечто совершенно немыслимое. Уголки его маленького рта дрогнули и растянулись в неловкой, беззубой улыбке Азог не шелохнулся. Его разум, привыкший к расчету и жестокости, не знал, как интерпретировать этот сигнал. Это не было страхом. Не было подчинением. Это было… что-то иное В этот момент в пещеру вошла орчиха-служанка с глиняной бутылочкой, наполненной молоком. Она, не глядя на Азога, привычным движением взяла ребенка на руки, собираясь его кормить И тут же пещеру огласил оглушительный, яростный рев. Девочка выгибалась в руках орчихи, будто ее касались раскаленным железом – Унеси, – буркнул Азог, раздраженно отворачиваясь к стене. – И заткни ее Но крики не утихали. Они лились из соседней пещеры, монотонные, изматывающие. Он лежал, стиснув зубы, пытаясь игнорировать. Ему было все равно, будет она есть или нет. Ему было все равно, выживет ли она. Но этот звук был помехой. А помехи он уничтожал К вечеру к нему робко пожаловала та же орчиха. – Владыка… оно… не ест. Уже четвертые сутки Азог не ответил. Он просто лежал, прикидывая, сколько еще сможет продержаться это существо, и сколько еще он сможет вытерпеть этот шум Наконец, его терпение снова иссякло. Он встал и тяжелыми шагами направился в соседнюю пещеру. Он навис над колыбелью, его лицо исказила злая гримаса. – Еще один писк, – прошипел он, – и я отрежу тебе язык и выброшу его варгам Ребенок, как по волшебству, замолк. Снова. Только теперь Азог стоял и смотрел на это молчаливое, бледное создание, и в его голове вертелся один вопрос, лишенный злости, но полный холодного недоумения: И что, черт возьми, с тобой делать? Он не нашел ответа. С раздраженным вздохом, будто принимая неприятное, но необходимое тактическое решение, он снова взял ее на руки и унес к себе. Он швырнул ее на шкуры, а сам подошел ко входу и приказал стражу: Принести молока. Когда глиняная бутылочка оказалась у него в руках, он сел на край ложа и с видом экспериментатора, проводящего рискованный опыт, сунул ее в рот ребенку. Он ожидал сопротивления, плевания, нового витка истерики Но ничего этого не произошло. Девочка жадно причмокнула, ее крошечные ручки обхватили бутылочку, и она начала есть. Спокойно. Молча. Азог сидел и смотрел, как она поглощает пищу.