Радха

Селена вошла в его пещеру с тем подобострастным видом, который он от нее и ожидал. Но в ее глазах читалась тревога, смешанная с проблеском старой, давно похороненной надежды – Господин, – начала она, опуская взгляд. – У меня… новость. Я снова ношу твое дитя. Она сделала паузу, затем добавила с подобострастным, но настойчивым упрямством: – Я сделаю все, чтобы на этот раз не разочаровать тебя. Я рожу тебе сына Опять Мысль была лишена какого-либо волнения. Лишь легкое раздражение. Новые хлопоты. Новый потенциальный раздрай. Он бросил короткий взгляд в угол пещеры, где Радха, склонившись над куском пергамента, с упоением что-то выводила углем. Она не подала виду, что слышит, но ее спина внезапно стала неестественно прямой – Значит, так, – отрезал Азог, возвращаясь к картам. – Делай, что положено. Уходи Селена, не ожидавшая ничего иного, но все же уколотая его тоном, молча ретировалась Вечер прошел как обычно. Азог занимался делами, Радха играла в своем углу. Но он отметил про себя ее необычную тишину. Обычно она то и дело подбегала, чтобы показать свой рисунок или задать какой-нибудь вопрос. Сегодня она сидела, уткнувшись в свои занятия, и не издавала ни звука Только когда он погасил факелы и лег на шкуры, до него дошло, насколько она притихла. Он повернулся и в скупом свете углей, пробивавшемся из очага, увидел ее лицо. Она лежала, уставившись в потолок, и ее маленькие брови были гневно сдвинуты. На ее глазах блестела влага Азог нахмурился. Чувство, похожее на досаду, смешанное с чем-то острым и неприятным, кольнуло его под ребра. – Ты чего? – его голос прозвучал резко, даже для него самого Радха сглотнула и отвернулась, пряча лицо в шкуру. Ее плечики вздрогнули Раздражение Азога росло. Он ненавидел эти непонятные, тихие страдания, с которыми не мог сразиться клинком. – Говори! – приказал он, уже почти рыча. Она медленно повернула к нему заплаканное лицо. Губы ее дрожали. – Она сказала… что у меня будет братик… – она прошептала, и голос ее сорвался. – Когда он родится… ты… ты перестанешь меня любить? Азог замер. Вопрос повис в воздухе, абсурдный и ранящий своей детской непосредственностью. Любить? Он никогда не произносил этого слова. Никогда не давал ей повода думать, что подчиняется каким-то человеческим чувствам. Она была его. Его собственностью. Его отпрыском. Его кровью. Разве этого было недостаточно? Но глядя в ее полные страха глаза, он понял, что для нее – нет Он не знал, что ответить. Объяснять, что любовь – это слабость? Что его интерес к ней продиктован ее силой и его правом собственности? Шестилетний ребенок не понял бы этого Он резко хмыкнул, отводя взгляд, будто вопрос был настолько глуп, что не заслуживал ответа. – Не неси чепухи, – буркнул он, поворачиваясь на бок. – Место в моем зале хватит на целый отряд. А ты… ты моя дочь. Теперь спи. Но Радха не отступила. Она приподнялась на локте, ее голубые глаза, полные слез, сверлили его с недетской настойчивостью. – Но ты же никогда не говорил! Никогда! Скажи, что любишь! Скажи! Он отворачивался, ворчал, приказывал замолчать. Но она была как гончая – неумолимая, упрямая, его же упрямство, обращенное против него. Она хватала его за руку, трясла, ее голос срывался на шепот, полный отчаяния: – Папочка, пожалуйста! Я никому не скажу! Никогда! Я клянусь! И тогда Азог понял, что она не отстанет. Эта маленькая девочка будет стоять насмерть на этом поле боя. И проиграет в этой битве он – отступив или раздавив ее. Оба варианта были неприемлемы, но второй… отчего-то казался хуже Он резко повернулся к ней. Его лицо в полумраке было искажено не гневом, а каким-то внутренним напряжением, будто его заставляли вырвать собственный зуб – Хватит! – прорычал он, и его железная хватка вцепилась ей в плечо, не причиняя боли, но и не позволяя вырваться. – Ты выбьешь это у меня? Хорошо. Но если расскажешь кому-то другому… Он не договорил, но в его глазах она прочла леденящую душу правду Она кивнула, затаив дыхание, глаза ее широко распахнулись Азог отвернулся, не в силах смотреть на нее в этот момент. Он смотрел в темноту пещеры, и слова, которые он собирался произнести, казались ему горячими углями на языке. Он сглотнул, и его голос прозвучал низко, хрипло, вымученно, будто силой вырванный из самой глубины его существа: – …Люблю Он сказал это. Одно слово. Тихий, хриплый выдох в полумраке. Слово-слабость. Слово-признание. Слово-клятва Через мгновение он почувствовал, как ее маленькие ручки обвили его шею сзади, а мокрое от слез лицо прижалось к его спине. Она не сказала ничего. Ей не нужно было больше слов.