Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Квиррел опускается на одно колено, проводя лапой по земле. Поверхность пористая, но остаётся прочной даже под самым тяжёлым шагом. В ней чувствуется некая гибкость, напоминающая Квиррелу кость, и при ближайшем рассмотрении оказывается, что это она и есть.       Пока Квиррел изучает местность, Хорнет занята разговором с жителями этого крошечного поселения. Он никогда не считал её общительной, но она на удивление легко находит общий язык с теми, кто встречается им на пути. Возможно, дело в её высоких, неприступных стенах — жуки видят в ней нечто непоколебимое и потому без тени сомнения выкладывают ей абсолютно всё. Кто-то подумал бы, что всё должно быть наоборот, но иногда бывает очень приятно выговориться «стене».       Жители болтают без умолку, а Хорнет время от времени вставляет свои вопросы. Все они исключительно практичны:       «Каков путь паломничества?»       «Каково проклятие Фарлума?»       «Что находится за пределами этого поселения?»       Ответы звучат так: «восхождение», «мы не знаем» и «опасность».       Хорнет возвращается к Квиррелу с разочарованным вздохом, а сам он вновь принимается за изучение костяной поверхности, совершенно точно не притворяясь, что подслушивал её разговоры.       Если быть до конца честным, почва здесь и правда необычная. Её природа до сих пор остаётся для него загадкой, но чувство исследования открывает знакомую пустоту в его груди, шепчущую о давно угасших воспоминаниях. Это похоже на то, как если бы он вытаскивал швы из свежей раны, медленно и мучительно, когда ткани ещё не успели срастись. Прошло слишком много времени с тех пор, как он в последний раз склонялся над землёй с тем самым научным рвением. Возможно, всё должно так и остаться — вскрытие подобных ран может привести лишь к печальным последствиям.       Но тут он вспоминает лёгкое прикосновение Мономоны к своему плечу. Смутное воспоминание постепенно проясняется, оживая с каждым движением лапы по растрескавшейся кости. Он видит, чувствует, вдыхает, ощущает, слышит — вот она, Мономона, её щупальце аккуратно опускает небольшой дневник в его лапы. Он сделан из странной кожи, невиданной им раньше, и скреплён потемневшей бронзовой застёжкой. Сбоку привязано маленькое перо. В комнате пахнет домом, она выглядит как дом; и когда Мономона говорит ему, что это его сокровище, для его секретов и его сердца, он клянётся себе никогда его не терять.       Он не имеет ни малейшего понятия, где этот дневник сейчас.       — Мы находимся в Костяной низине, — говорит Хорнет.       Квиррел поднимает на неё взгляд, но она не смотрит на него. Её глаза прикованы к небольшому строению из костей, рядом с которым установлен указатель. На нём изображены три стрелки, расположенные одна над другой и указывающие в одном направлении. Быть может, это какая-то почтовая лавка, где принимают посылки?       — А там, впереди — Костяк. Твои собственные поиски принесли плоды?       Квиррел поднимается, отряхивая колени.       — Могу подтвердить, что название «Костяная низина» выбрано не случайно. Эта местность, похоже, целиком состоит из костей или чего-то очень на них похожего. Думаю, что чем глубже мы будем продвигаться, тем больше костей мы увидим.       Хорнет мычит, приложив лапу к подбородку. Несколько мгновений она хранит молчание. Воздух наполняется их общей тишиной, и Квиррел с усилием подавляет привычное желание заполнить её болтовнёй. Он не уверен, относится ли Хорнет к тем, кто ценит беседу ради самой беседы, или же она предпочитает тратить дыхание лишь на прагматичные разговоры. Последнее кажется куда более вероятным.       — Пилигримы, похоже, боятся своего священного пути, убеждённые, что их ждёт либо грех, либо смерть, — говорит она. — Если останутся здесь, спасения нет; но если поднимутся наверх, то неизбежно падут.       — Возможно, само паломничество и есть часть спасения, — предполагает Квиррел. — Долгий путь порой отлично очищает разум.       — Даже тот, что чреват смертью?       — Нет, но… Чего стоит ли что-то в этой жизни, если в нём нет капли опасности?       Эти слова заставляют Хорнет улыбнуться — на её лице проскальзывает лишь тень усмешки. От этого она сразу кажется на целую вечность моложе. В этом жесте есть что-то девичье, совсем непривычное для её бесстрастной бледной маски.       Ей это идёт. Радость, а не тени.       — В этом есть своя правда. Хотя, боюсь, пилигримы смотрят на это иначе.

***

      Фарлум — место любопытное. Из всех его проявлений Квиррел пока видел лишь зелень да кости. Ему интересно, таят ли эти земли нечто большее, чем те же два оттенка, что он уже наблюдал в Халлоунесте. В таком странном новом мире возможности безграничны, и Квиррел не может не восторгаться каждой диковинкой, которую находит на своём пути.       И хотя он крепко сжимает в лапе свой гвоздь, он не может удержаться от того, чтобы просто… смотреть. Смотреть на существ, на стены, на землю, на высокие своды и архитектуру. Если Халлоунест был подобен возвращению домой, когда сдуваешь пыль со старых томов, чтобы перечитать любимую историю, то Фарлум куда больше напоминает начало совершенно новой книги. Чернила на пергаменте ещё едва просохли; Квиррел так и представляет в своём когте перо, записывающее каждую мелочь, что попадается на глаза. Не в первый раз с момента приземления он жалеет об утерянном дневнике.       Когти непроизвольно сжимаются, тоскуя по ощущению чего-то иного, нежели рукоять гвоздя.       Тем не менее есть и другие, нематериальные способы сохранения знаний. Когда-то, в былые времена, Квиррел с гордостью мог сказать, что обладал отличной памятью. Космическая шутка в виде его нынешнего беспамятства этого факта не меняет; это не отменяет той истины, что когда-то он удерживал в голове сотни пергаментов. От народных сказаний до финансовых отчётов — всё было надёжно заперто в его уме. В Архивах Мономоны было совсем мало вещей, которые он не мог бы вспомнить, и ещё меньше тех, что он хранил не в разуме, а в сердце.       Например, стихи Наставницы. Квиррел готов признать, что никогда не питал особой страсти к литературе, но истинный учёный должен интересоваться всеми гранями жизни, а труды тех, кто мудрее тебя, всегда стоят прочтения. В юности, когда смысл её витиеватых строк ускользал от него, он использовал это как повод лишний раз донимать Наставницу расспросами. Её терпению не было конца, а страсть к перу была непревзойдённа. Она направляла его, как и любого другого ученика, мягким, материнским тоном, спокойным и размеренным, даже когда её поэзия была ему совершенно непонятна.       Во многих подобных случаях он жаждал лишь её компании. Отсекал все прочие чувства, концентрируясь на самом ощущении её присутствия, том неизменном чувстве уюта, когда ты окружён чьим-то искренним вниманием.       Но это воспоминание обрывается в тот миг, когда Квиррел осознаёт, что позволил своим мыслям уйти слишком далеко. А когда он витает в облаках, окружающий мир сливается в одно мутное пятно, что нередко приводит к ситуациям от неловких до откровенно постыдных.       Он не успевает решить, к какому разряду отнести нынешнюю, когда его нога цепляется за костяной обломок, швыряя его вперёд. Инстинкт велит ему выставить другую ногу, чтобы удержать равновесие, но и она благополучно застревает.       Запнуться о собственные ноги — ха! Мономона бы от души посмеялась, а потом помогла ему подняться с озорной улыбкой.       Инстинкты Хорнет, похоже, куда острее его собственных, потому что она оказывается рядом быстрее, чем он успевает моргнуть. Вспышка алого, и её лапы уже цепляются за его плечо. Одно усилие с её стороны — и он снова стоит прямо.       Она бросает на него строгий взгляд, точь-в-точь такой же, какой он впервые увидел по возвращении в Халлоунест. Тогда её игла поблёскивала в тусклом свете светомушек, и на фоне отметин Улья на ней Квиррел заметил, как её глаза сузились от сосредоточенности и подозрения. А он, хоть и встревоженный её присутствием, всё же был готов.       — Ты из тех, кто легко отвлекается? — спрашивает она. В её голосе нет ни злобы, ни порицания. На самом деле это всего лишь вопрос, хотя Квиррел лучше многих знает, как легко подобные фразы превращаются в колкости. Детские дразнилки порой преследуют жука до самой старости.       — Можно выразиться и так, — отвечает он. — Мой разум часто блуждает, но я постараюсь держать его в узде во время нашего пребывания в Фарлуме.       Хорнет качает головой.       — Это разумно, но я лишь прошу тебя оставаться внимательным тогда, когда того требует осторожность. Разум — хрупкая вещь, и в спокойные времена полезно дать ему волю. Даже здесь, в Фарлуме.       У Квиррела были определённые ожидания от путешествия с Хорнет. Он был уверен, что она окажется весьма самонадеянной, прирождённым лидером — что она уже и доказала, — а также расчётливой и немного холодной. Она — дитя Ткача и бога, и в её теле должна таиться безграничная мощь. У неё есть все основания вести себя как принцесса-рыцарь, в которую её превратили, наделённой властью и гордостью.       Однако он уже убедился в обратном. За то короткое время, что они провели вместе, она показала себя натурой более мягкой, чем казалась под этой жёсткой оболочкой. Пожалуй, ему не стоит так удивляться её доброте. Сомневаться в ней — значит проявлять неуважение к тому, кем она стала.       — Это даже разумнее, — отвечает Квиррел. — Кажется, ты говоришь из собственного опыта.       Они продолжают идти, теперь шагая нога в ногу. Алый плащ Хорнет мерно колышется в такт её уверенной поступи.       — Я нечасто предаюсь подобному. Мне довольно трудно позволить себе думать о чём-то, кроме насущных целей, — она бросает на него мимолётный взгляд. — Возможно, мне пошло бы на пользу взять с тебя пример.       Она снова улыбается, едва заметно и почти неуловимо. Квиррел отвечает ей лучезарной улыбкой.

***

      Следом происходит несколько событий, идущих чередой одно за другим, и Квиррел ловит себя на мысли, что, пожалуй, Хорнет и вправду стоило бы взять с него пример. Прямо сейчас, если бы это вообще было возможно.       Сначала они добрались до места, которое пилигримы называли Мохоумом. Название, как и в случае с Костяной низиной, настолько говорящее, что кажется почти комичным. Вся местность была покрыта толстым слоем мха, настолько густым, что казалось, будто это бесконечные наслоения высокой травы. Они встретили там нескольких пилигримов, но те не произнесли ни слова, когда Квиррел подошёл к ним с лапой, исполненной добрых намерений. С этими охваченными Наваждением созданиями произошла схватка, и на лицах обоих, и у Хорнет, и у Квиррела, отразилась тень вины.       А потом… Ну, как вообще объяснить то, что произошло дальше? Будь у Квиррела его дневник, он бы легко запечатлел это пером на бумаге, но пока ему остаётся лишь вверять эти образы своей памяти.       Они стояли в чёрном сооружении, и Хорнет вытянула шею, чтобы разглядеть странную конструкцию. От пола к самому навесу тянулось нечто вроде позвоночника, тёмного, как обсидиан. Когда Квиррел уже собирался что-то сказать по этому поводу, Хорнет вскинула лапу, призывая к тишине. Она наклонилась к структуре ближе и слегка склонила голову.       Затем она выхватила иглу, вонзила её в землю и начала вплетать нити шёлка, связывать нечто с собой.       — Что это было?       Хорнет удовлетворённо хмыкнула.       — Думаю, сила.       Сила. Разумеется. Какой простой ответ. Когда Квиррел попытался выведать подробности, она лишь качнула головой. Её разум, несомненно, был поглощён новыми способностями, струящимися по нитям шёлка, которые она только что обрела.       После этого Хорнет резко развернулась и направилась прочь из Мохоума. Квиррел, оставшись один у странного строения, в оцепенении смотрел ей вслед, пока не осознал, что она уходит. Он быстро спрыгнул вниз и поспешил за ней. Она двигалась куда быстрее, чем позволяли его ноги, так что ему пришлось изрядно пробежаться, чтобы нагнать её.       Наконец он равняется с ней, и вот они останавливаются внутри небольшой пещеры, стены которой покрыты…       — Колокольчики? — спрашивает Квиррел.       — Колокольчики, — подтверждает Хорнет.       Она шагает сквозь ряды колоколов, добираясь до конца пещеры. Бледное существо там связано шёлковыми нитями настолько крепко, что может лишь слабо дёргаться в тщетных попытках освободиться.       Квиррел снова собирается что-то сказать, но Хорнет внезапно делает шаг назад. А в следующее мгновение она совершает резкий выпад, и из её шёлка вылетает копьё.       Зверь освобождён! Но никто из них не услышал благодарности; существо внезапно отпрянуло назад, а из его костяной пасти раздалось рычание. Если Хорнет и ожидала сражения, то Квиррел определённо жалеет, что не остановил её вовремя. А если она не ожидала… тогда Квиррел жалеет вдвойне.       К счастью, Хорнет — охотница до мозга костей. Она стремительно перепрыгивает через зверя, обрушивая иглу сверху под острым углом, и царапает толстый панцирь. Она проворнее большинства, и подвижность даёт ей преимущество не только в ловкости, но и в силе, позволяя наносить удары точно в уязвимые места.       Квиррел же придерживается более традиционного стиля, твёрдо стоя на земле. Он наносит удары при любой возможности, но не рискует, выжидая моменты, когда открытые зоны достаточно велики, чтобы успеть передохнуть. Его уклонения предсказуемы, но надёжны: он скользит под каждым прыжком чудовища. Ноги задевают колокольчики, и в ушах Квиррела стоит негромкий звон, когда Хорнет выкрикивает свою позицию. Сейчас она на другом конце пещеры, а зверь готовится вот-вот прыгнуть прямо на него.       Будь то удача или слаженность боя, им удаётся зажать зверя между иглой и гвоздём. Хорнет обрушивается сверху, а Квиррел наносит удар снизу.       Когда битва заканчивается и зверь уходит под землю, оба тяжело дышат. Схватка оказалась куда изматывающей, чем ожидал Квиррел, и возраст начинает напоминать о себе. Он прислоняется к одному из колоколов, закинув лапу за шею, пока лёгкие пытаются наверстать упущенное — точно так же, как он сам недавно пытался нагнать Хорнет.       Хорнет же, для которой подобные схватки, должно быть, привычное дело, восстанавливает дыхание в считанные мгновения.       К несчастью, земля начинает содрогаться, и колокольчики пускаются в пляс под действием яростных волн, перекатывающихся по полу пещеры. Квиррел вновь вскидывает гвоздь, пусть и с досадой, и готовится к новой атаке.       Однако, когда зверь появляется вновь, он не нападает. Вместо этого он просто подходит к Хорнет и тычется мордой в её лапу.       Всё замирает. Хорнет опускает иглу и свободной лапой проводит по морде зверя, круговыми движениями потирая то место, где у него были бы щёки, как это делают матери со своими самыми любимыми детьми. Очевидно, теперь существо не представляет для них угрозы.       Хорнет ничего не говорит, но Квиррел точно знает, о чём она думает.       — Милое создание, когда не пытается нас убить, — замечает он, подходя ближе. Хорнет кивает, продолжая гладить зверя.       До того как они открыли Звонкие пути и заговорили после боя, Квиррел всерьёз намеревался попросить Хорнет просто… озвучивать свои действия. Он понимает, что сам порой витает в облаках, но всегда гордился тем, что в группе он мыслит ясно и лаконично. Хорнет же явно привыкла действовать в одиночку, принимая решения исключительно в своей голове и не считая нужным произносить их вслух. А ведь это жизненно важно для партнёрства.       В самом деле, нельзя же просто взять и сорваться с места, не проронив ни слова.       Квиррел мысленно вздыхает. Он решает дать ей немного времени побыть наедине с этим колокольным зверем, прежде чем вновь сосредоточить их внимание на главной цели. В конце концов, иногда полезно думать о чем-то, кроме работы, не так ли?