Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Дорога обратно в Костяную низину оказывается куда более захватывающей, чем ожидала Хорнет. Если рогачи в Халлоунесте перевозили пассажиров довольно плавно — хотя и они не шли в сравнение с шёлковыми рельсами, по которым ходили трамваи, — то Колокольный зверь мчится грубо и стремительно. Время от времени она перепрыгивает торчащие колокола, и кончики маски Хорнет задевают низкий потолок. Если бы Квиррел сидел прямо, его макушка точно так же ощутила бы прикосновение холодного металла.       Они выбираются из поездки невредимыми, пусть и немного пошатываются после возвращения на твёрдую землю. Маленькая пилигримка вскрикивает, когда зверь выныривает из россыпи звенящих колокольчиков, и съёживается, пока Хорнет и Квиррел спускаются на землю. Квиррел пытается утешить её, но та лишь дрожит и перепуганно машет лапкой.       После исследований Костяка и Мохоума карманы Хорнет стали ощутимо тяжелее из-за бусин — местной валюты Фарлума. Она, как и Квиррел, носит несколько чёток на запястьях, чтобы плащ меньше оттягивало вниз. Было бы крайне некстати, если бы одежда сковывала её движения в бою, когда лапы вполне способны выдержать эти мелкие украшения.       За пределами станции Звонкого пути Костяная низина остаётся всё такой же мрачной. Пилигримы слоняются без дела, а Флик — жук, что возился с конструкцией, называемой им «Стена желаний», — отряхивает лапы. Он с гордостью стоит перед своим новым творением, на котором уже красуется несколько дощечек.       И это было бы единственным новшеством в этом поселении, если бы не тихая песня, повисшая в воздухе. Кто-то напевает нежную мелодию, к которой присоединяется более высокий голос и звон стальных инструментов. Вместе они звучат чуточку фальшиво, как голоса, не привыкшие звучать в унисон, но всё равно продолжают напевать.       — Там, наверху, — говорит Квиррел, указывая на скалистый выступ. К источнику песни ведёт тропа, по которой можно взобраться прыжками. В камень глубоко, словно так и было всегда, вбиты круглые клинки.       Они идут на звук и находят высокую долговязую жучиху, сидящую на земле, и стоящего рядом другого жучка, более низкого и коренастого. Меньший выглядит так, будто надел на голову музыкальную тарелку, а его панцирь укрыт бордовой тканью. Высокая незнакомка исполнена изящества, хотя в движениях её лап таится опасность. Она что-то быстро пишет на пергаменте, усердно орудуя пером.       Стоило Хорнет и Квиррелу взойти на уступ, как высокая жучиха резко встаёт. Она со стуком сталкивает свои оружия, издавая звонкий, мелодичный отклик. Малый жучок делает то же самое, заставив свой инструмент тонко вторить её звону.       — Пошан-ка! — восклицает она. — Острый клинок, острые чувства! В моей родной земле так приветствуют друг друга воины.       Хотя Костяная низина кажется безопасной, Хорнет не может удержаться и кладёт лапу на рукоять иглы. Поза незнакомки кажется дружелюбной, и всё же в ней чувствуется смертоносное мастерство.       — В этих землях имена дают свободно, не так ли? Я Шакра, Носящая Кольца.       Квиррел склоняет голову, прижав лапу к груди в лёгком поклоне.       — Приветствую вас, Шакра. Я Квиррел… — он оглядывается на свой гвоздь за спиной, — Носящий Гвоздь?       — Ты выглядишь как дитя, недавно вылупившееся на свет, — отвечает Шакра. Хорнет не может определить её акцент, его тяжесть создаёт ощущение, что она тоже чужая в этих краях. Пока Хорнет размышляет об этом, та поворачивается к ней. — Как и ты. Хотя твоя поза, оружие и движения выдают в тебе натуру воина.       — Уверяю вас, мы совсем не дети, — посмеивается Квиррел и подталкивает Хорнет локтем. Ей требуется мгновение, чтобы понять, что он пытается ей сказать.       Ах, да. Представиться.       — Всё так, как говорит Квиррел, — произносит она. — Я Хорнет, родом из земли, далёкой от Фарлума.       — Хм, — Шакра переводит взгляд с одного на другую, а затем снова утыкается в пергамент. — Дитя, Носящее Иглу, и Дитя, Носящее Гвоздь, — вы чужаки в Фарлуме?       — Как я уже сказал, мы не дети, — повторяет Квиррел напряжённым голосом. — Но да. Халлоунест — наш дом. Довольно далеко отсюда, насколько мы понимаем.       — Тогда, быть может, нам стоит поторговаться, если и вы тоже не отсюда, — говорит Шакра, либо не замечая его утверждения, либо просто игнорируя его. — Я навигатор своего племени и занимаюсь составлением карт здешних земель. Могу продать их вам, а заодно и припасы, коли понадобятся.       Квиррел просиял при упоминании о картах и ещё больше при мысли о списке припасов. Его воодушевление почти заразительно, потому что Хорнет тоже начинает думать, что им довольно повезло. Блуждать по неведомым краям само по себе непросто, но делать это без путеводителя — даже самого примитивного — почти мучительно. Для такой особы, как Хорнет, привыкшей знать Халлоунест как свои две лапы, извилистые тропы Фарлума стали настоящим вызовом для её упрямого разума.       — Это было бы чудесно. А ваш спутник тоже мастер своего дела?       Шакра переводит взгляд на маленького жучка рядом с ней, который как раз перестал петь.       — Поющее Дитя? — уточняет она. — Нет. Он пилигрим, на которого я наткнулась в своих странствиях.       Повинуясь жесту Шакры, маленький жук берёт свой инструмент и ударяет им по другому. Приятный, чистый звук, похожий на перезвон колокольчиков, разносится в воздухе одним «дзинь». Он склоняет голову в лёгком поклоне перед Хорнет и Квиррелом.       — Я Шерма, — говорит он, — такой же пилигрим, как и вы! Я слышу зов великой Цитадели, как и всякая благочестивая душа.       Сразу становится ясно, что Шерма не похож на других пилигримов. Те, кого Хорнет встречала до сих пор, казались изнурёнными и опустошёнными, словно их путь к Цитадели был скорее попыткой спасти свою душу, чем чем-то ещё. Если они остаются внизу, то никогда не достигнут чистоты, того, что скрывается в вышине этих странных земель. Единственное, что кажется неизменным в Фарлуме, это гибель пилигримов и их тяжёлые, медленно восходящие шаги.       Шерма же, напротив, только несказанно рад начать своё паломничество, движимый чем-то иным, нежели простым желанием спасти душу. Его тарелкообразная шляпа и радостное лицо сияют такой жизнерадостностью, какой Хорнет ещё не видела во всём Фарлуме.       — Далеко ли завело тебя твоё паломничество, Шерма? — спрашивает Квиррел. Вопрос задан скорее из вежливости, но Хорнет понимает прощупывание почвы. То был шанс узнать, где этот малыш уже побывал — и выжил. Это значит, что есть путь, который можно пройти без насилия. Особенно учитывая, что у Шермы нет оружия вовсе.       — О, вовсе нет! Я только добрался до этого поселения, когда встретил сударыню Шакру с её картами. И хотя я знаю, что песня сама приведёт мои ноги к Цитадели, Шакра была столь любезна, что заметила: всегда полезно сперва знать, куда именно ведут твои ноги!       — Взамен он поёт со мной, — добавляет Шакра.       Хорнет подумывает, не стоит ли спросить Шакру, согласится ли та расстаться со своими картами за мелодичную плату от неё и Квиррела, но не успевает ничего сказать, как Квиррел уже снимает несколько чёток со своего запястья и передаёт их Шакре. Его нетерпение становится очевидным, стоит той кивнуть, принимая сделку, и начать рыться в своём мешке в поисках именно того, что ему нужно.       Она достаёт три карты, а также компас, перо и несколько листов чистого пергамента. Карты подписаны так: «Мохоум», «Костяк» и «Глубокие доки». В одном из этих мест они ещё не бывали, но, судя по всему, это обширная и глубокая область со множеством путей, уходящих отвесно вниз.       Хорнет рассматривает карты, но не упускает момент, когда Шакра передаёт перо, компас и пергамент Квиррелу. Он сжимает их так, будто это драгоценные камни, настолько хрупкие, что малейшее движение их разрушит. Учёная натура внутри него, должно быть, ликует от возможности наконец заполучить материалы для работы — нечто, что позволит коснуться пером пергамента и запечатлеть их приключения в вечных строках.       Это вполне объяснимое желание, Хорнет тоже поступала так в прошлом. Охотник не добьётся успеха, если не узнает своих врагов; доказательством тому служат её старые записи в Халлоунестe, в которых собраны подробные описания смертоносных существ тех земель.       Впрочем, на этом их сходство в данном вопросе, пожалуй, и заканчивается. Стремление Хорнет писать об уязвимых местах и под каким углом лучше всего раскалывается панцирь разительно отличается от стремления Квиррела увековечить чернилами — будь то друг, враг или просто странный встреченный жучок.       С запозданием Хорнет понимает, что Квиррел заплатил Шакре совсем мало за дополнительные принадлежности — только за сами карты. Она уже собирается достать ещё несколько чёток, но Шакра останавливает её взмахом лапы.       — В этом нет необходимости, Дитя, Носящее Иглу, — говорит она. — Это дар от одного воина другому.       Приличия берут верх над Квиррелом в тот самый момент, когда он смотрит на набор для картографии. Должно быть, он и не осознал, как мало дал Шакре взамен, думает Хорнет. Он резко вскидывает голову, когда Шакра выпрямляется во весь рост.       — Ох! Мои извинения, Шакра, я не сообразил…       Хорнет перебивает его:       — Благодарю вас, Шакра. Ваш жест не остался незамеченным. Ваша помощь для нас бесценна.       После обмена последними любезностями, а также поспешными извинениями и благодарностями Квиррела, к его великому смущению, Шакра коротко прощается и уходит. Шерма следует за ней, бренча в такт собственной песенке, которую он сочинил про Шакру, Хорнет и Квиррела. В его словах угадывается что-то вроде зарождающейся дружбы и тех испытаний, которые им предстоит преодолеть в своих странствиях. И хотя Хорнет твердила каждому встречному, что она не пилигримка, у неё почему-то не хватает духа переубедить Шерму.       Квиррел, судя по всему, тоже не собирается его переубеждать — он радостно машет Шерме на прощание, желая тому удачи на пути к Цитадели.       Хорнет уже собирается предложить продолжить путь, как вдруг осознаёт, какая свинцовая усталость скопилась в её теле. Мало того, что день выдался тяжёлым, так она ещё и слишком долго была на ногах. Стычки лишь усугубили дело.       — Было бы разумно немного отдохнуть, — говорит Хорнет. Место, где они сейчас находятся, кажется довольно уютным. Этот уступ возвышается над остальной частью Костяной низины, открывая отличный обзор, который, видимо, и приглянулся Шакре. Хорнет понимает почему: высота оберегает от опасностей, таящихся на земле, и при этом служит надёжным наблюдательным пунктом.       Квиррел соглашается сразу же, как и ожидала Хорнет.       Хорнет грезится шёлк, обрывки воспоминаний и лица, скрытые за древними масками.       Проснувшись, она всё забывает.       Пробуждение даётся ей тяжело: она потягивается, откидывается назад и опирается лапами о твёрдый камень, чтобы размять затёкшие мышцы. Это помогает лишь отчасти, но всё же это лучше, чем оставаться натянутой струной и мучиться от боли.       Когда последние остатки сна покидают её тело, Квиррела рядом не оказывается. Она находит его под выступом скалы, вглядывающимся в недавно построенную Стену желаний. Его лапа тянется к висящим там запискам, и Хорнет стоит немалых усилий сдержать вздох. У них есть дела поважнее, чем выполнять поручения местных жуков.       — Как спалось? — спрашивает Квиррел, когда Хорнет легко спрыгивает вниз. Она приземляется с мягким стуком о камень, смягчив удар согнутыми ногами.       — Достаточно хорошо. А тебе?       — Настолько хорошо, насколько это возможно на голых камнях. Ты видела эту Стену желаний? Сколько просьб… И все ждут, чтобы их кто-то исполнил…       Сдержанный вздох всё же вырывается. Хорнет кивает в сторону выхода из Костяной низины к Костяку:       — У нас нет времени, чтобы играть в исполнителей желаний. Пусть этим займутся другие жители Фарлума.       — Мы ведь ещё не раз сюда вернёмся, верно? — спрашивает Квиррел, и вопрос звучит чисто риторически. — Сомневаюсь, что местные пилигримы станут исполнять эти желания. Поэтому я спрашиваю, почему бы нам не взять это на себя? Если уж мы странствуем, немного облегчить путь другим — дело совсем не лишнее. Так будет лучше для всех.       Хорнет пытается найти весомую причину отказаться. На ум сразу приходит множество причин, и самая очевидная из них — это не их забота. Они не жуки Фарлума. Они, если уж на то пошло, жертвы некоторых его жителей. У них, как у чужаков на этой земле, нет никаких моральных или благородных оснований что-либо делать для этих насекомых.       У них есть цель, которую они должны выполнить. И лучше всего сделать это как можно эффективнее.       Квиррел прищуривает глаза, глядя на Хорнет. Что-то мелькает в них быстрее, чем вспышка молнии.       — Это поступок, который ни к чему нас не обязывает. Но мы единственные, кто может и станет исполнять эти желания, — говорит Квиррел. Его взгляд смягчается, принимая выражение, которое Хорнет не может понять: это выражение, которое слишком незнакомо ей своей мягкостью. — Я считаю, нам стоит хотя бы попытаться.       В конце концов Хорнет уступает, хотя бы для того, чтобы успокоить Квиррела. Она знает свой путь, и если он желает с него свернуть, пусть делает это по своей воле. Но, возможно, стоит обзавестись союзниками на пути к Цитадели, если это не помешает их делу.       Хм, да. Союзники — очень хорошее соображение, на самом деле.       — Ах, и раз уж мы заговорили о «попытках», — говорит Квиррел, вторгаясь в раздумья Хорнет, — я хотел бы предложить кое-что ещё, прежде чем мы продолжим наш путь.       — Да?       — Партнёрство крепче всего тогда, когда оно строится на внятном общении. Нам обоим очень поможет, если мы будем открыто сообщать о своих намерениях перед тем, как действовать.       Хорнет не может понять, было ли это давней мыслью Квиррела или он просто внезапно ею озарился. Трудно сказать наверняка, но формулировка намекает на первое. Мысль ранит Хорнет лишь слегка, поскольку она более чем осознаёт свою склонность отделяться от других при первой же возможности. Она отнюдь не лишена опыта работы в команде — вовсе нет, — но всегда находила утешение в независимости.       Это нечто большее, чем просто дурная привычка, от которой нужно избавиться. Это нечто такое, что вплетено в неё так же прочно, как её шёлк. И всё же она способна признать момент, когда её сильные стороны становятся слабостями.

***

      Похоже, Квиррел был в чём-то прав, когда говорил, что помогать другим им вполне по силам. Стоило им наткнуться на караван блох, как инстинкт Хорнет велел ей согласиться на их поиски при условии, что это не будет сильно отвлекать её от своих дел. Ей было чертовски трудно отказать Мушке, предводителю каравана. Маленькие блошки были такими…       Пушистыми.       Самодовольная улыбка Квиррела заставляла Хорнет молчать на протяжении всего пути по остальной части Костяка. Он, может быть, и пытался это скрыть, но она видела, как он загордился, когда Хорнет пообещала Мушке сделать всё возможное для спасения пропавших малюток.       У каждого есть свои слабости, и Хорнет не настолько горда, чтобы не признать, что у неё они могут проявляться в виде нечто милого и мягкого на ощупь. В любом случае, караван блошек мог пригодиться позже, хотя это соображение пришло ей в голову уже после того, как было заключено соглашение, а Квиррел с молчаливым «я же говорил» наблюдал со стороны.       Его самодовольство быстро улетучивается, как только серые структуры Костяка сменяются более прочными стенами и сводами. Кость уступает место металлу; в ржавые поверхности, мимо которых они проходят, вгрызается грубая проводка. С каждым шагом они погружаются всё глубже в механическую пасть, изъеденную временем, хотя металл всё ещё кажется прочным. Впрочем, постоянный скрежет и лязг под ногами говорят об обратном.       А когда перед ними вместо простых металлических конструкций предстаёт лава, самодовольство Квиррела исчезает начисто. На смену ему приходит шок при виде бурлящих, кипящих потоков, преграждающих им путь. Судя по всему, они добрались до Глубоких доков.       Едва яркое багровое сияние заливает всё вокруг, Квиррел берётся за перо. Его лапа скользит по пергаменту, словно резкий ветерок, и скудная карта Шакры обрастает подробностями в виде бурлящей лавы. Он отмечает и подробно описывает пройденный путь, прежде чем вновь взглянуть на огненную купель.       На самом деле у них нет выбора — им придётся отважиться и пересечь лаву. Осторожными шагами и прыжками они продвигаются вперёд, но не без непрестанных предупреждений Квиррела о том, куда лучше ступать. Согласие Хорнет сообщать о своих действиях было нужно скорее ему, чем ей, но когда её нога едва не опускается на особенно уязвимое место в металле, именно предупреждение Квиррела спасает её от падения.       — Осторожно, — говорит он. — Вот, эта платформа более надёжна.       Хорнет следует его советам, продвигаясь вверх и вперёд по заполненной лавой местности. Когда они достигают твёрдой земли, она оказывается каменистой и менее металлической, а вокруг летают маленькие муравьи. Квиррел смотрит на карту и указывает на слегка очерчённый участок, который выглядит особенно важным.       — Разве это не похоже на то чёрное строение, из которого ты черпала силу раньше? — спрашивает он.       И действительно; ромбовидная форма, то, как оно врастает в землю и уходит высоко под самый свод, — всё это в точности повторяет предыдущую.       Хорнет приседает, готовясь прыгнуть на следующую платформу выше них. Учитывая путь на карте, разумнее всего было бы двигаться прямо вверх, а затем на восток, как велит компас. Замкнутые пространства, нарисованные Шакрой, намекали на возможные сражения впереди. Учитывая враждебность этих земель, такая местность может оказаться смертельно опасной для неподготовленных путников. Но помимо этого, кажется, волноваться особо не о чем. По крайней мере, если верить карте, а она оказалась весьма надёжной за короткое время их путешествия.       Внезапно ноги Хорнет каменеют. В голове всплывает недавнее наставление Квиррела, сказанное тем самым учёным тоном, добрым и направляющим.       Она прочищает горло и выпрямляется, сменив боевую стойку на обычную, а затем лёгким движением подбородка указывает вверх.       — Нам стоит это выяснить, — предлагает она. — Если там что-то окажется столь же полезное, как моё шёлковое копьё, то стоит отвлечься.       Глаза Квиррела скользят к её коленям, а затем снова вверх. На его лице появляется улыбка, которую он, кажется, не в силах сдержать.       — Разумеется. Веди, Хорнет.

***

      — Готова?       — Вполне.       Квиррел отступил на несколько шагов назад, вооружившись пергаментом и пером. В его глазах читается предвкушение, когда Хорнет вонзает иглу в землю под холодным взором изваяния Ткача, что холодит панцирь на её спине. Даже сквозь плащ кажется, что Ткач видит её насквозь. Это ощущение должно было казаться пугающим и чужеродным, но Хорнет не могла отделаться от чувства, будто она переступает порог родного дома. Пусть мебель переставили, а на каминной полке появились новые безделушки, но сам фундамент дома прочно укоренился в глубокой, непоколебимой памяти.       Она начинает связывать силу, сокрытую в строении Ткачей, и шёлк взмывает вокруг неё. Это сложный процесс — вместить столь огромную силу в свой панцирь; давление окружает её, словно надвигающийся шторм, воздух становится густым, а атмосфера тяжёлой. Она напрягает все силы, пока шёлковые нити стремительно мечутся вокруг.       Хорнет не знает, каково это для других Ткачей — чистокровных, как предательски подсказывает её разум, — но для неё связывание всегда было процессом балансирования на грани сознания. Это требует такой колоссальной сосредоточенности, что реальность превращается в туманное, далёкое нечто, когда перед глазами остаётся один лишь шёлк. В этот миг она одновременно достигает пика своего могущества и становится совершенно бессильной.       Вероятно, именно поэтому она не замечает, как Квиррел прекращает писать. Сквозь вихрь шёлка он кажется всего лишь размытым серым пятном. Это пятно становится всё больше и больше, пока процесс связывания затягивается, а шёлковый шторм превращается в неистовую белоснежную массу, поглощающую Хорнет.       И затем — тишина.       И затем — что-то.       Шёлк рассеивается. Связывание завершено, и внутри своего панциря Хорнет чувствует странную полноту. Это ощущение похоже на то, что она испытала, обретя шёлковое копьё — древнее умение броска иглы вперёд, что потом возвращается к ней.       Её ноги кажутся невесомыми, всё тело — лишь стремительный росчерк на ветру, и она чувствует, как искусство предков проникает в её кровь.       Но насладиться этим чувством воспоминания ей не удаётся, потому что стон Квиррела прорезает тишину.       Квиррел стоит на коленях, сжимая правую лапу. Его когти непроизвольно сгибаются, когда он шипит от боли. Хорнет бросается к нему, охваченная тревогой: прервать процесс связывания — это одно, но пытаться войти в него, когда он близится к завершению, — совсем другое. Последствия, хоть и не смертельные, вполне могут быть опасными для всех, кто в это вовлечён.       Хорнет берёт его лапу в свою, осматривая рану. Никто прежде не входил в её шёлковый шторм, но она догадывалась, что результат будет плачевным. Подозрения подтверждаются, когда она осматривает рану полностью: она похожа на ожог, но с большим количеством порезов. Лапа со временем заживёт, но у них нет времени на это — обоим нужно быть в идеальной форме для боя.       — Мне жаль, — говорит Хорнет. — Мне следовало предупредить тебя о такой возможности.       Она знает, что её вины здесь нет, но раскаяние всё равно гложет её. Квиррел подтверждает её мысли, заверяя, что винить ей себя не за что.       — Нет-нет, вина лежит на мне. Мне показалось, что тебе больно, и… Что ж. Теперь я точно знаю, что больше так делать не стоит.       Лёгкость в его голосе помогает унять чувство вины. Но единственный способ для Хорнет окончательно успокоить совесть — это действовать. Она вновь выпускает шёлк, обматывая рану несколькими слоями белой нити. В конце концов, лапа Квиррела полностью оказывается в нём, и остаётся лишь надеяться, что это поможет избежать заражения и не помешает ему держать гвоздь.       Он несколько раз сжимает и разжимает когти.       — Боль уже утихает, — говорит он. — Я обязан тебе своим дальнейшим выживанием, Хорнет.       — Прошу, я бы была виновницей его конца, будь моё связывание чуть жёстче. Если тебе понадобится ещё шёлк, скажи мне, и я перевяжу рану снова.       Квиррел кивает, поднимаясь на ноги, но внезапно его всего пробирает дрожь. Хорнет придерживает его, чтобы он не упал.       Вот только дрожь не имела никакого отношения ни к ране, ни к боли. Вместо этого он делает шаг вперёд, а затем ещё один. А в следующее мгновение он перепрыгивает на соседнюю платформу быстрее, чем когда-либо прежде.       Он пристально смотрит на Хорнет через пропасть.       Хорнет отвечает ему таким же взглядом.       — Полагаю, этого не должно было случиться, — говорит он.       — Думаю, нет.

***

      В следующий раз, когда Хорнет останется наедине с собой, она поразмышляет о последствиях того, что Квиррел получил часть её исконных способностей Ткачей. Но этот момент наступит ещё не скоро, потому что…       — Хорнет, сверху!       …прямо сейчас она в самом разгаре боя.       Их противницей стала маленькая надменная букашка, обожающая взмывать в воздух и пикировать вниз со своей булавкой, явно предпочитая фехтовальный стиль боя. Она представилась Лейс, но Хорнет, откровенно говоря, плевать на имена, когда перед ней столь прыткий враг.       Лейс снова взмывает в воздух, и её булавка резко ударяется об остриё Хорнет. Каждое парирование оттесняет Хорнет всё ближе к окружающим платформу лавовым потокам. Внизу всё пузырится и кипит, жар обжигает, как клинок, касающийся обнажённой плоти.       Квиррелу удаётся втиснуть свой гвоздь точно между булавкой и иглой, вынуждая Лейс переключить внимание на него. Она принимает вызов с маниакальным блеском в глазах, обрушивая град стремительных атак на крепкий блок, который выставил Квиррел. Пока он удерживает позицию, Хорнет использует дистанцию в свою пользу.       Используя остатки шёлка, она выпускает копьё прямо в спину Лейс. Та вскрикивает, когда нити пронзают её, едва не задев Квиррела на другой стороне платформы. В этот краткий миг Квиррел хватает её за лапы и заламывает их за спину, обрывая схватку.       — Маленький паучок, — сплёвывает Лейс, — и её прелестный маленький страж. Вы не знаете, с чем столкнётесь выше, сколько там бед и страданий.       — Хватит пустой болтовни, — отрезает Хорнет. — Твой клинок уже сказал всё сам за себя.       Лейс лишь усмехается и резко бьёт ногой назад. Это скорее отвлекающий маневр, чем попытка ранить, но он заставляет Хорнет и Квиррела инстинктивно принять оборонительную стойку, вновь вцепившись в оружие. Этого мимолётного ослабления хватки оказывается достаточно: она выскальзывает из захвата и исчезает в бесконечных укромных проходах, ведущих в высь Глубоких доков.