Eiffeltornet
28 января 2026 г., 19:41
Примечания:
Хорнет размышляет о Квирреле и о дожде, о проливном дожде.
П/А: КВ — упоминание самоубийства.
Кроме того, я позаимствовала реплики из игры для некоторых эпизодов этого фанфика.
Авторы фиков по-прежнему предупреждать о том, что "это не моё", или этот момент уже пройден?
Название главы взято из песни «Eiffeltornet» — Ted Gärdestad.
Хорнет просыпается со вкусом нектара на языке и теплом, окутывающим её плечи и тело. И с ужасной болью в спине, но она почти не обращает на неё внимания, поднимая голову со стойки.
Она стряхивает с себя сонливость. Не так быстро, как ей бы хотелось, но со временем она уходит, превращаясь в мягкую дремоту где-то на задворках сознания. Оглядевшись, Хорнет замечает хозяина трактира — Крейга, кажется, так он представился, — возящегося с бочками, запрятанными в дальнем углу здания. Он напевает себе под нос какую-то мелодию, которая Хорнет незнакома. Её стакан стоит рядом с местом, где покоилась её голова: совершенно пустой и кристально чистый, будто в нём и не было нектара.
Но вкус всё ещё ощущается — та томительная сладость давно минувших дней.
Хорнет приподнимается со своего места и замечает, что что-то упало на пол. Повернувшись, она видит у ножки табурета свалявшуюся груду лоскутной ткани — одеяло. Скорее всего, именно оно согревало её, ведь без него холод постепенно начинает пробираться ей под панцирь.
Она поднимает одеяло и несёт его Крейгу. Тот оборачивается на звук её шагов и благодарно принимает потрёпанную ткань.
— Благодарю, Крейг. Я и не заметила, что уснула прямо за стойкой, — произносит Хорнет.
Крейг лишь качает головой и бросает одеяло в дальний угол.
— Это был не я, барышня. Ваш партнёр…
— Он мне не партнёр.
— …спрашивал, нет ли у меня чего тёплого. Я-то думал, здесь и так достаточно тепло, но, ну… Что бы ни согревало вашу любовь, верно?
Хорнет смотрит на него абсолютно бесстрастно.
Крейг пристально смотрит на неё в ответ.
— …Ну да, — откашливается он. — В общем, он сейчас снаружи. Ранее разговаривал с юной барышней там, наверху. Странное создание.
Хорнет выходит из трактира без прощания, наступая на напольную плиту чуть резче, чем нужно. Когда дверь открывается, её встречает бесконечный дождь Мрачной топи. Знакомое стрекотливое постукивание капель невольно напоминает ей Город слёз. Как символично, думает она, что путь привёл её в место, где так много призраков прошлого.
На самом краю причала сидит Квиррел, держа в лапах переполненный журнал. Книга распухла от беспорядочно вложенных листков, набросков и всевозможными заметками всего, что он успел подметить в Фарлуме. Из-за его спины Хорнет может лишь мельком увидеть, над чем он сейчас работает.
Фигура на странице выглядит подозрительно знакомой. Узнаётся развевающийся плащ, складки которого неумело нарисованы так, что они не совсем подчиняются законам материи. Округлый контур головы, плавные линии, переходящие в нахмуренный взгляд, тот самый, что она так часто носит.
Хорнет не впервой сталкиваться с восхищением. Причин для этого она могла бы назвать с десяток, но не желает задерживаться на этой мысли дольше, чем нужно, ведь есть много других вещей, о которых стоит беспокоиться. Её добивались, её пытались обольстить; она лежала на шёлковых простынях, флиртовала и целовалась, но всё это было… примитивно. Это лучшее слово, которым она может это описать: примитивно.
Может, она слишком глубоко в это погружается. Если Квиррел пожелал зарисовать ближайший объект, то это всё. Он пишет, он рисует; муза — лишь источник вдохновения, к которому художник обращается. Пусть рисует её сколько хочет, пока это остаётся в рамках приличия.
Рядом с наброском Хорнет изображена изогнутая фигура Лейс, той маленькой чудачки. Похоже, он изобразил сцену их схватки в Глубоких доках, с того места, где сам стоял тогда. Лейс находится спиной к нему, а Хорнет — лицом к центру площадки.
Вот только голова Лейс выглядит как-то не так. Неужели она действительно такая кривая?
И всё же… приятно, думает Хорнет, видеть его за таким будничным занятием, как рисование, здесь, в Фарлуме. Несмотря на огонь и кровь, есть нечто утешительное в таких простых вещах. Вот они, на краю причала, после спокойной ночи в тепле очага и приятной компании.
В какой-то момент Квиррел откладывает перо, прекращая писать и рисовать. Чернила на пергаменте давно высохли, а свободного места осталось ещё предостаточно. Хорнет почти думает, что он вот-вот снова примется за работу, но вместо этого он лишь глубоко вздыхает и смотрит на простирающиеся перед ним бесконечные тёмные глубины. Он сидит под навесом трактира, но его ноги промокли под дождём до последнего сегмента и висят всего в нескольких шагах от того, чтобы коснуться поверхности воды.
Какое-то время он не рисует и не пишет. Хорнет просто стоит рядом, наблюдая, как всё внимание Квиррела поглощено движущейся гладью. Дождь рассыпает по воде круги, но, как бы ни было завораживающе это зрелище, у Хорнет возникает ощущение, что Квиррел так увлечён этими утопающими в воде каплями не поэтому.
В памяти всплывает далёкое воспоминание — хотя и не такое далёкое, как многие другие. Она вспоминает резкий рывок ветра по панцирю, мокрую тяжесть плаща и вес Квиррела на своих лапах, когда тащила его сквозь безмятежные воды Голубого озера. Свои губы на его, вдыхающие в него жизнь; то, как она давила ему на спину, выгоняя остатки воды из лёгких. Облегчение, которое она испытала, когда он пришёл в себя, было привычным — просто ещё один житель Халлоунеста, спасённый её лапами.
Она мало знает о Квирреле как о личности. В юности она изредка навещала Грезящих, цеплялась за края их плащей и с детским любопытством постукивала коготками по маскам. Но к Мономоне Наставнице она приходила реже всего и находила её наиболее внушающей страх. Хорнет не боится признаться, что она никогда не была прилежной ученицей в предметах, не связанных с боем, и всегда подсознательно ждала выговора от Мономоны, когда сопровождающие приводили её в Архивы.
Разумеется, Мономона всегда была мила и добра. В самых потаённых уголках памяти Хорнет хранит образ маленького ученика, который вечно был подле Наставницы и старался покрепче ухватиться за её щупальца. Он был юн, лишь немногим старше самой Хорнет, и ужасно, мучительно, до разрыва сердца застенчивым. Он никогда не заговаривал первым, просто прятался и ждал, пока те, кто не был его Наставницей, уйдут.
Однажды, когда Мономона и сопровождающая Хорнет отлучились, чтобы что-то проверить, ученик и Хорнет остались в Архивах одни. Ученик держал голову опущенной, тихо смахивая пыль с полок, пока Хорнет срывала эти полки со стен в поисках… чего-то. Вероятно, текста о том, как лучше всего наносить удары иглой. Нерешительно он попросил её остановиться, если это будет угодно ей, принцессе, а Хорнет лишь продолжила свои поиски.
Только когда он сам нашёл для неё нужный текст, Хорнет прекратила разрушение.
Когда сопровождающая Хорнет и Мономона вернулись, в Архивах царил беспорядок. Они сразу заметили разгром, устроенный именно вокруг Хорнет. Повсюду громоздились стопки журналов, пергамента и веллума, свитки и чернильницы были разбросаны по полу, а в центре всего этого с озорным блеском в глазах сидела Хорнет. Но даже в столь юном возрасте она быстро осознала свою ошибку и предстоящий ей выговор.
Поспешно она обернулась к ученику, но, прежде чем успела заговорить, услышала его голос. На миг ей показалось, что он вот-вот выдаст неприглядную правду, но произошло нечто иное, нечто удивительное.
— Госпожа, прошу простить мою оплошность, — сказал он, склонив голову и прижав лапку к груди. — Принцесса Хорнет пожелала текст, который, я был уверен, непременно должен был здесь быть, и в своём чрезмерном рвении я перевернул Архивы вверх дном. Я немедленно всё приберу.
Мономона и сопровождающая Хорнет не поверили ему ни на секунду, и вскоре Хорнет по заслугам назначили виновницей беспорядка. И всё же она никогда не забывала того ученика Мономоны, который прикрыл её, добровольно взвалив на себя долгие часы уборки и нотации окружающих. Он был всего лишь учеником, а она — принцессой Халлоунеста.
И только сейчас Хорнет думает об этом моменте, о самоотверженности того юного ученика, которым был Квиррел. Помнит он это или нет, ей неведомо; но сама она никогда не позволяла этому воспоминанию исчезнуть. То был урок не только смирения, но и ответственности — пусть её юный, ещё несмышлёный разум тогда едва ли мог осознать всю глубину этого поступка.
— О, Квиррел, — сказала тогда Мономона после его признания, — у тебя такое большое сердце.
Хорнет не может утверждать, что знает, что Квиррел чувствует — или чувствовал — к Мономоне. Сейчас ей кажется, что Квиррел из тех, кто складывает все свои чувства в одну корзину, а потом плачет навзрыд, когда эта корзина неизбежно трескается под их тяжестью. Его сердце, пожалуй, слишком велико.
Она же, напротив, держала своё под самыми надёжными замками и ключами, закопав его под годами накопленной мудрости и мучительной тоски. Исцеление Халлоунеста от Инфекции, возможно, и треснуло один из тех замков, но… И вот теперь она роется среди призраков прошлого…
Хорнет делает вдох.
Её сердце бьётся неровной песней.
Она выдыхает.
Какова бы ни была причина, по которой Квиррел бросился в Голубое озеро — а ведь он именно это и сделал, верно? — это был осознанный поступок, призванный позволить себе погрузиться в безмятежный сон. Хорнет знает, что ей не следует лезть не в своё дело. Это не только неприлично, но и совершенно не касается Фарлума и его проклятого шёлка. И всё же она не может перестать гадать, почему он это сделал. Назовите это любопытством, откровенной тягой к мрачному или как-то иначе — название не имеет значения.
Она задаётся вопросом, не держит ли он на неё зла за то, что она спасла его. Но эта мысль кажется несовместимой с тем, как он отреагировал, когда очнулся на берегу, спрашивая, как он может отплатить ей. И даже тогда, по их прибытии в Фарлум, он сказал, что его помощь — это лишь ответная услуга за то, что она вернула его к жизни.
Сейчас выглядит так, будто он снова хочет шагнуть в воду.
Хорнет бесшумно подходит к нему. Он напрягается и прикрывает рисунок лапой, оставляя видимым лишь короткую подпись: «Лава и Лейс. Остаётся надеяться, что такого не повторится».
Она не вполне понимает, как к нему подступиться. Воздух кажется тяжёлым, хотя Квиррел улыбается и желает ей доброго пробуждения. В его лице чувствуется какая-то натянутость, словно он пытается притвориться, что его беззаботность настоящая.
Хорнет решает сделать то, что умеет лучше всего: действовать.
— Похоже, мне стоит поблагодарить тебя за то, что ты не дал мне околеть в том продуваемом ветром трактире, — говорит она. — Хоть очаг там и тёплый, у самого порога было довольно было довольно холодно.
Квиррел медленно закрывает журнал, заложив перо между страниц, над которыми работал.
— Пустяки, — отвечает он с лёгкой улыбкой на лице. — Я лишь жалею, что в Фарлуме с нас берут плату буквально за всё! Мои запястья сейчас выглядят удручающе пустыми.
Он встряхивает лапой для убедительности. На запястье нет и следа бусин, и даже карманы Хорнет сейчас кажутся странно пустыми. Как ни неловко это признавать, она потратила слишком много своих собственных бусин на вчерашний нектар. Цена за право вспомнить об одном из домов оказалась высока, но подобную душевную хворь следовало подавлять любой ценой. Позволить сердцу предать себя — что может быть страшнее, когда ты так далеко от Халлоунеста?
— Мои тоже, — говорит Хорнет. — Этот журнал ты купил у трактирщика?
— Нет, что удивительно, он достался мне даром. Маленькая жучиха по имени Нуу отдала его мне в обмен на обещание заполнить страницы описаниями тех, кого мы одолеем в Фарлуме. Я даже не могу назвать это платой.
Для любого другого это было бы обременительной просьбой, но Квиррел не такой, как большинство. Он проводит лапой по обложке журнала, рассеянно переводя взгляд на кромку воды, стоит разговору затихнуть.
Хорнет не хочет обращаться с Квиррелом как с калекой, словно он хрупок или на что-то не способен, ведь она лучше любого другого жука знает, на что он способен в бою, речи и мастерстве. Но если она сможет хотя бы увести его взор от танцующих волн и направить к вещам насущным, к миру живых, она сочтёт это достойной целью.
Она накрывает лапой его журнал. Когти мимолётно касаются друг друга, когда она забирает книжицу с его колен, и это лёгкое, почти неуловимое ощущение контакта ещё долго отзывается на её панцире.
Журнал увесистый, в кожаном переплёте. Его закрывает маленькая застёжка сбоку.
— Полагаю, часть ты уже заполнил? — спрашивает она просто чтобы что-то сказать.
Квиррел смеётся в ответ и кивает.
— Разумеется, разумеется! Как же иначе? Я трудился над ним, пока ты спала.
Сколько времени он провёл, созерцая воду в перерывах между письмом и рисованием, Хорнет не знает. Даже сейчас кажется, что его внимание разделено: одна его часть беседует с ней, а другая всё ещё испытывает искушение прикоснуться к той жидкой утешительной стихии.
Эта мысль заставляет её подняться и достать карту Греймура. Она прослеживает взглядом новые детали, но в итоге останавливается на дальнем восточном крае, где красуется схематичный рисунок здания в окружении воды, а над ним, похоже, ещё одно строение Ткачей, подвешенное высоко под самыми сводами.
Она указывает на край карты и предлагает отправиться сперва туда. Проходит несколько секунд, прежде чем Квиррел осознаёт её слова, но его воодушевлённое согласие звучит не столько как искренняя радость, сколько как острая жажда хоть на что-то отвлечься.
***
— Как тебе удалось так быстро освоить это? — Я быстро учусь. Хотя у меня такое чувство, что ты из тех жуков, кто предпочитает познавать всё на практике. — Думаю, так и есть, — хмыкает Хорнет. Квиррел посмеивается, стоя на платформе над ней. Она должна признать: было весьма удивительно наблюдать, как быстро он освоил навык прыжков на этих упругих шарах. Такое искусство даётся нелегко, оно требует прилежных тренировок, ценой которым становятся многочисленные ушибы. Видеть, с каким рвением Квиррел взялся за дело, было в какой-то степени даже отрадно. Он не акробат, но недостаток ловкости восполняет стойкостью, которой обделены многие другие жуки. Его прыжки больше похожи на движения традиционного воина с гвоздём: в каждом прыжке он сохраняет устойчивость, не скручивается и не перекатывается. Он просто направляет гвоздь вниз, наносит удар и позволяет инерции нести себя, играя наперекор силе тяжести. Это впечатляет. Действительно впечатляет. Местные кары, мягко говоря, оказались проблемными противниками. Налетая стремительно и неумолимо, они пикируют, пытаясь клюнуть Хорнет в макушку. Как бы она ни была закалена, это не отменяло того факта, что подобное ей совсем не по нраву. В лучшем случае это раздражает, в худшем — грозит бедой. Здесь, на такой высоте над Кар-озером, одно падение может оказаться смертельным. Именно это и случается, когда Хорнет собирается совершить второй прыжок по висящим над озером шарам. Она наносит удар по диагонали, поджимая ноги, чтобы сохранить баланс, но внезапно чувствует болезненный удар клюва в спину. Она уже видит следующий шар, но не успевает его коснуться, потому что её прыжок прерывает этот проклятый жук. В тот миг, когда она уже мысленно приготовилась пополнить список своих падений с уступов Фарлума, перед глазами проносится яростный росчерк гвоздя. Чья-то лапа хватает её в тот самый момент, когда удары обрушиваются сначала сверху, а затем снизу, подбрасывая их обоих в воздух. Квиррел крепко прижимает её к себе. Оба их наряда раздуваются благодаря гибким шипам: Квиррел держит свой платок одной лапой, а Хорнет плавно парит в своём плаще. Они приземляются на верхнюю платформу, но Квиррел продолжает крепко держать её за лапу. Хорнет подавляет в себе желание отпихнуть его: ощущение чужого прикосновения кажется ей почти таким же чуждым, как и сам Фарлум. Вместо этого она ждёт, пока он сам разожмёт когти, убедившись, что они на (относительно) безопасной земле. Он заглядывает за край. Внизу вода колышется и вздымается, пока кары скользят по её поверхности. Брызги летят во все стороны, и, хотя они очень высоко, из-за непрекращающегося стука дождя кажется, будто они стоят прямо перед ними. Хорнет прерывает тишину, заставляя Квиррела вновь перевести взгляд на неё. — Если бы не эти назойливые кары, я бы без труда преодолела эти скверные шары, — вздыхает она. Квиррел поворачивается к ней, закидывая гвоздь за спину. — Разумеется, — посмеивается он. — Я полностью тебе верю. — Хм, — мычит она. — Ты лжёшь, Квиррел? — Я бы никогда не стал. Никогда, — говорит он; за исключением тех случаев, когда это, по-видимому, спасает гордость Хорнет. Тем не менее она расправляет плечи, подталкивая их к продолжению пути по извилистым тропам верхушек Мрачной топи. Снова прыжки, снова чудом избегнутые шипы и множество опасных моментов. Но в конце концов они достигают строения Ткачей, где ждут пробуждения давно похороненные воспоминания. Теперь, когда они уже проходили через это раньше, Хорнет, не теряя времени, готовит иглу, чтобы привязать силу к своей душе. Она заносит её над землёй, готовясь вонзить вниз со всей силой, но… — О, одну секунду, Хорнет, — прерывает её Квиррел. Остриё замирает над землёй. Хорнет поворачивает голову к Квиррелу, кивая. — У меня есть предложение, если ты не против. Она сужает глаза. Она сразу же начинает что-то подозревать, но ничуть не меньше её совесть напоминает, что до сих пор Квиррел не сделал ничего, что могло бы им навредить. Напротив, он стал для неё голосом разума и защиты в этих землях, уберегая её от гибели и опасностей, даже когда ей казалось, что она справится со всем сама. Поэтому, несмотря на глубоко укоренившийся в её панцире инстинкт противостоять любому, кто может попытаться использовать её в своих интересах, она решает его выслушать. — До сих пор мы встретили два подобных строения Ткачей, и в обоих случаях тебе удавалось перенять их силу. — В каком-то смысле в них хранятся воспоминания, — говорит Хорнет. — Во время связывания в этой силе звучат голоса давно почивших Ткачей, сокрытые внутри. Квиррел делает паузу, а затем достаёт журнал, чтобы записать этот маленький факт. Перо мелькает так быстро, что Хорнет едва успевает разглядеть написанные слова. — Так, хорошо, — произносит он, убирая журнал. — Это для меня новость. Как бы то ни было, мне удалось перенять лишь одну из двух полученных тобой способностей, но только потому, что я не пытался сделать это с первой. Хорнет не нравится, к чему он клонит. — Способности, что мы обрели, оказались в Фарлуме поистине бесценными, а может, и вовсе необходимыми для его преодоления. А потому я предлагаю вновь попытаться присоединиться к твоему связыванию, чтобы потенциально получить часть этой силы. — Нет, — отвечает Хорнет без всяких ухищрений. — Просто «нет»? — Да. — Но послушай, моя лапа практически зажила, опасность практически нулевая, если учесть фактор исцеления. Самое большее, что нам, возможно, придётся сделать, это ещё раз её перевязать. — Нет. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты ужасно упрямая, Хорнет? — Нет. Квиррел вздыхает и скрещивает лапы. — Хорошо, — уступает он, — если ты настаиваешь, чтобы я этого не делал, я не стану. Но я прошу тебя учесть масштаб ситуации: риск сейчас куда меньше потенциальной выгоды. Если Квиррел когда-либо состоял в дискуссионном клубе, Хорнет бы нисколько не удивилась. И всё же в её голове витает не только простая логика; ей нужно обдумать, почему и зачем Квиррел желает эти силы. Хотя он и объяснил свои мотивы, может ли она доверять ему настолько, чтобы позволить завладеть искусством Ткачей? Конечно, были все те случаи, когда он спасал её, заботился, прикрывал спину… И его доброта, беспокойство, самоотверженность… Тот, кто чего-то отчаянно хочет, не станет просто смиряться и позволять желаемому ускользнуть из лап. На протяжении всей своей жизни Хорнет не раз убеждалась в этом, и её мысли невольно обращались к одному конкретному Черву. Хм. Тьфу. Боже. Она лишь надеется, что потом не пожалеет о своём решении. — Ладно, — говорит она, стараясь не замечать, как просиял Квиррел. — Положи свою лапу на мою иглу, но не двигайся. Я не могу обещать, что случится, если ты окажешься внутри шторма и попытаешься выбраться из него изнутри. Квиррел делает шаг к игле Хорнет. Его лапа сжимает верхнюю часть рукояти, в то время как она держит кольцо; вместе они вонзают иглу в землю, и в тот же миг голос Ткача шепчет призрачные слова в её сознании. «Дочь далёкой земли…» Нити вихрем кружатся вокруг них, извиваясь и переплетаясь в неуправляемом танце. Постепенно мир растворяется в чистой белизне, а шёлк создаёт кокон не только в физическом мире, но и в глубинах её сердца. Все чувства тускнеют, когда она погружается в воспоминания древних, забытых Ткачах, в их таланты и преступления. Всё это время она слышит бормотание Квиррела. Она не может разобрать, что он говорит, потому что буря слишком сильная, и еле различает его голос сквозь грохот. Его лицо выражает тревогу, когда ей удаётся слегка повернуться к нему, прежде чем её полностью окутывает шёлк. Когда буря стихает, Квиррел снова придерживает свою лапу, но на сей раз на ней нет ни малейших признаков травмы. Напротив, он смотрит на неё так, будто она его в чём-то предала. — Чувствуешь какие-то изменения? — спрашивает она, убирая иглу. Квиррел качает головой. Его взгляд прикован к лапе, всё ещё обмотанной шёлком и почти полностью зажившей после их прошлого случайного опыта совместного связывания. — Нет, к сожалению, — бормочет он. — Может, проблема была в… Его голос затихает, пока Хорнет прислушивается к своим ощущениям, привыкая к новой способности. Оказывается, Ткачи преподнесли ей действительно значимый дар. Теперь, когда шёлковые руны на её панцире начали бледнеть, к ней вернулись умения, утраченные было при падении в Фарлуме. Теперь она может призывать вокруг себя шёлковый шторм, уничтожающий всё на своём смертоносном пути. Приятно вновь обрести эту силу, хотя, вероятно, именно поэтому Квиррел не получил никаких способностей. В конце концов, он же не Ткач. Хорнет сообщает ему об этом, что немного его успокаивает. Он кивает в знак понимания, мычит что-то себе под нос и соглашается с объяснением. В конце концов они решают, что с этой новой способностью они действительно могут переломить ситуацию в свою пользу против клеща — топекрыла, о котором упоминал хозяин трактира. Гигантский, непомерно разросшийся паразит, который не имеет никаких причин быть столь огромным, кроме как по прихоти природы. Разочарование Квиррела почти осязаемо во время их обратного пути по Мрачной топи, но он не сдаётся и продолжает перебирать возможные причины, почему не получил никакой способности. Хорнет даже хочется подразнить его за веру в то, что он может так просто овладеть способностями Ткачей, но она быстро подавляет это желание.***
Разумеется, по пути обратно к топекрылу они немного отвлекаются. В конце концов они начинают спорить о том, стоит ли снова браться за это дело, перебирая все возможные варианты боя. Есть такая атака, а есть такая; вот этот замах и вот тот выпад. Надо учитывать воду, шаткие причалы; ветер, дождь и угасающие силы. Никогда прежде Хорнет так долго не раздумывала над одним-единственным сражением. Она всегда гордилась тем, что сначала действует, а потом думает, — и до сих пор это её не подводило. Но теперь, под слегка неодобрительным взглядом Квиррела, она чувствует странную потребность уступить его желаниям. Она полагает, что именно так и должна выглядеть командная работа, но ещё никогда это чувство не было таким… непреодолимым для неё. Их отступление от маршрута заводит их в пару любопытных мест. Во-первых, они выполняют просьбу Блошиного предводителя Мушки и находят несколько пропавших блох. Конечно, Хорнет пыталась (и почти преуспела) не прижиматься лицом к мягким маленьким жучкам, прежде чем они с лаем унеслись в мрачное небо. Они также спустились в Костяную низину, поприветствовали пилигримов, купили кое-какие необходимые вещи («За такую цену — ключ?» — воскликнул Квиррел) и заплатили ещё больше бусин за открытие Звонкого пути в Мрачной топи. Хорнет клянётся, что если к концу этого путешествия у неё останется хоть одна бусина, она съест собственную иглу. Частью их отклонения от маршрута становится и пополнение списка их заданий. Похоже, общительность приносит больше пользы, чем изначально думала Хорнет. Если в Халлоунесте она предпочитала стоять в стороне и говорить только тогда, когда считала это необходимым, то Фарлум словно пробудил в ней тягу к беседам. В том, чтобы быть чуть более открытой, определённо есть свои плюсы. И, похоже, Квиррел с возрастом тоже стал куда более болтливым. Куда бы он ни пошёл, союзники так и льнут к нему. Наглядный пример — Гармонд и Заза, два любопытных жука с энтузиазмом, который можно сравнить разве что с увлечением Квиррела миром Фарлума. Старый рыцарь размахивает своим роговым копьём, то и дело пускаясь в рассказы о родной деревне, павшей под гнётом Наваждения. И хотя он жаждет мести за свой народ, в его поведении нет и тени злобы или жестокости. — Ты станешь непобедимым, если рядом с тобой буду я, брат! — подбадривает он. — Только молви слово, и наше рогатое копьё послужит тебе верой и правдой. Квиррел улыбается и согласно кивает. — Это было бы весьма кстати, Гармонд. И тебе спасибо, Заза. В предстоящем сражении нам пригодится любая помощь. — Что ж, веди нас! Сразим этого зверя вместе!***
Хорнет, пожалуй, начинает пересматривать некоторые вещи. Хорошая сторона путешествия с компаньоном — это новый взгляд на мир, который ты обретаешь благодаря спутнику. Лишний голос разума никогда не помешает, при условии, что этот разум способен на здравые рассуждения. В случае Хорнет её спутник более чем умён и во многих отношениях превосходит обычную рассудительность. Его мудрость, заключавшаяся в умении сделать шаг назад от сражения и переоценить ситуацию, скорее всего, спасла Хорнет жизнь. Но признавать это ей крайне не хочется. Учитывая, что она всю свою жизнь — и она имеет в виду всю свою жизнь — бросалась навстречу трудностям, невзирая на риск, её собственное упрямство не знало равных. Она готова была совершить прыжок там, где другие замирали от страха, что часто приводило к излишней самоуверенности в своих силах как в бою, так и вне его. Глядя на бездыханную тушу топекрыла, Хорнет вынуждена признать: Квиррел был прав. Он был прав, она — нет, и теперь ей придётся смириться с мыслью, что прежде чем бросаться в бой, нужно думать, а не действовать методом проб и ошибок, который вообще едва ли можно назвать методом. Квиррел и Гармонд (и Заза) празднуют победу. Точнее, Гармонд и Заза вовсю ликуют, оглашая дождливое небо радостными криками, а Квиррел ведёт себя сдержаннее, но его воодушевление очевидно. …Приятно видеть его в приподнятом настроении. Так и должно быть. Но подобные моменты не длятся вечно. Пока Хорнет продолжает осматривать остывающее тело топекрыла, на причале раздаётся грохот. Он сотрясает её до глубины души. Что это за сила? Это ещё один враг? Нападение из водных глубин? Она не может сказать наверняка, но знает, что земля трясётся так, будто её поразило землетрясение. Все встают и держат оружие наготове, но виновниками ужасного дрожания причала в конечном итоге оказываются не кто иные, как несколько более дружелюбных лиц. — Ах! — восклицает одна блоха. — Это они! Предводитель, это они! Караван, полный пушистых блох, мчится по причалу. Они движутся так быстро, что Хорнет начинает опасаться, как бы ветхие деревянные доски не проломились и все они не оказались в воде. Ради Квиррела она надеется, что всё будет хорошо. Блошиный предводитель Мушка подходит к Хорнет и Квиррелу и с широкой улыбкой пожимает им лапы. — Барышня Хорнет, сударь Квиррел! Смотрите, столько блох уже присоединилось к каравану! Мы должны поблагодарить вас за то, что вы нашли столько наших заплутавших малышей! — восклицает он, пожалуй, с излишним энтузиазмом, на вкус Хорнет. Она отстраняется и высвобождает лапу из его хватки. Квиррел же продолжает пожимать лапу Мушки, добродушно улыбаясь. — Нам было только в радость. Мы рады видеть всех этих блох под защитой вашего каравана; эти земля слишком опасны. — Да, — добавляет Хорнет. — Если мы встретим и других блох, непременно поможем им всем, чем только сможем. Мушка заливается смехом. Если бы жук мог быть ещё более радостным, это был бы он. — О, вавенда! То есть, замечательно! Мне крайне отрадно это слышать! А это кто, ваш друг? Он тоже помог найти наших блох? Он указывает на Гармонда и Зазу, которые, кажется, уже освоились среди блох. Несколько крох с восхищением разглядывают его роговое копьё — диковинное оружие даже для земли, и без того переполненной чудесами. Одна из блошек протягивает ему жёлтый, пузырящийся напиток, который рыцарь принимает с истинным изяществом. — Нет, но он помог нам в бою. Топекрыл, которого вы видите на причале, когда-то правил этим местом, но теперь он пал от наших клинков, — говорит Хорнет. — Прекрасно! Чудесно! — восклицает Мушка. — Вы снова нас спасли! Не привыкшая к столь щедрым благодарностям, Хорнет продолжает отступать в скромности. Она уже собирается выйти из разговора, чтобы поближе рассмотреть то самое варево, как вдруг Квиррел указывает на блоху, которая держится в стороне от общего веселья. — У него весьма интересная повозка, — говорит Квиррел с любопытством в голосе, давая понять Хорнет, что не успокоится, пока не выведает всё до последней детали. — Никогда прежде не встречал ничего подобного. — Ох, — морщится Мушка, — это Кратт. Он присоединился к нам недавно, но… — Но? — уточняет Квиррел. — Есть в нём что-то такое, отчего у меня шерсть встаёт дыбом. В его повозке есть расслабляющая купальня—… Квиррел, как всегда, образец вежливости. Он любит помогать окружающим, не забывает про «пожалуйста» и «спасибо» и всегда ждёт, пока собеседник закончит мысль — ну, кроме случаев с Хорнет, как видно. Но на сей раз Мушка оказывается на её месте, когда Квиррел оживляется и поворачивается к Кратту. Очевидно, он пропустил момент, когда Мушка сказал, что Кратт его чем-то смущает. — Купальня? О, прошу прощения, Блошиный предводитель, но я обязан немедленно поговорить с Краттом! Квиррел спешит к Кратту на дальний край причала, оставляя Мушку и Хорнет позади. Хорнет успевает бросить Мушке короткое извинение и прощание, прежде чем броситься вдогонку за Квиррелом. У самой кромки причала Кратт едва удостаивает Квиррела взглядом. Он отвечает колко и сухо, отбрасываясь односложными фразами на все расспросы. Но стоит Хорнет подойти ближе, как поведение Кратта полностью меняется. — И… Ах, Хорнет! Ты тоже заинтересована в купальне? — спрашивает Квиррел. Взгляд Кратта теперь прикован исключительно к Хорнет, что ещё сильнее её настораживает. Блохи здесь были радушны и благодарны за спасение, но эта явно отличается от остальных. Замкнутый и отстранённый по отношению к остальным, но полностью сосредоточенный на Хорнет. Ей это не нравится. — Да, — говорит она, — заинтересована. Расскажите мне, сударь блоха, об этой услуге. — Конечно, дорогая, додешна! Вы ведь сударыня Хорнет, верно? Блошиный предводитель, этот старый зануда, настаивает, чтобы я называл вас столь колким именем. Но я считаю, что оно плохо сочетается с вашей изысканной красотой. Можно ли мне называть вас как-то нежнее, дорогуша, например, Нектарной Сладостью? О, да. Хорнет это совсем не нравится. — Нет-нет, её зовут Хорнет — ради нашей безопасности лучше называть её именно так, — слегка смеётся Квиррел, пытаясь разрядить обстановку. В его голосе проскальзывают нотки дискомфорта, и он бросает на Хорнет быстрый взгляд, ища подтверждения своим словам. Она отвечает ему встречным взглядом. — Всё так, как сказал Квиррел. Зовите меня по имени или никак. — Градак! — квакает Кратт. — Конечно… Конечно! Хе-хе. Прошу, взгляните на мою повозку; она, знаете ли, служит ещё умиротворяющей купальней. Весьма изобретательно, на мой взгляд. Вода внутри обжигающе горяча и чиста, как молитва. Я бы с превеликим удовольствием позволил вам понежиться в ней — за умеренную плату. При упоминании о воде Квиррел останавливается в нерешительности. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может произнести ни слова. — Квиррел, — говорит Хорнет, — не хочешь ли воспользоваться купальней? — Ох… я… Да. А ты… не хочешь пойти первой? Хорнет не настолько глупа, чтобы не понять просьбу, когда её ставят прямо перед ней. Это не вопрос «Хочешь ли ты пойти первой?» — это: «Пожалуйста, иди ты первой». По правде говоря, Хорнет этого не хочет. Она совсем не доверяет этой блохе, а его отношение к Квиррелу ещё больше её встревожило. Можно сказать, что она даже раздражена тем, как он обращался с Квиррелом, но она ни за что не станет демонстрировать это всему миру. Вместо этого она говорит: — Хочу, спасибо. Кратт, сколько стоит вход в купальню? — О-хо! Для тебя, дорогая, всего лишь десять бусин. Тьфу. Даже десять бусин — грабёж за подобную услугу. Но всё же она платила столько же накануне за все свои стаканы нектара, так что она решает, что Квиррелу тоже можно позволить свои слабости. Она протягивает бусины. Кратт довольно взвизгивает. — Прошу, дорогуша, ступайте внутрь! Я пока займусь кое-чем сзади, чтобы вода оставалась исключительно успокаивающе-приятной для тебя! — лепечет он и исчезает за повозкой, расплываясь в слащавой улыбке. Квиррел и Хорнет остаются перед входом. Квиррел в нерешительности переминается с ноги на ногу, косясь на дверь. — Я не ожидал, что это будет бассейн, — говорит он, нахмурившись. — Полагал, это будет что-то вроде сауны. — Ты не обязан входить, если не хочешь, — отвечает Хорнет. — Если тебе не по себе. Квиррел собирается что-то сказать, но его снова останавливает что-то, бушующее в его сознании. Он смотрит на Хорнет — по-настоящему смотрит на неё, — и внезапно в нём вспыхивает понимание. Вместо слов вырывается вздох, и в его взрослом облике она с трудом узнаёт нервозность. — Знаю, мне не стоит так тревожиться. Это всего лишь неглубокая купальня. — Не нужно оправданий, Квиррел. Если ты не хочешь — значит, не хочешь, всё просто. — Ну, — говорит он с тенью сомнения, — ты ведь только что за это заплатила. — Бусины приходят и уходят. Мы заработаем их снова в мгновение ока. И всё же он смотрит на повозку с такой тоской, что Хорнет невольно желает, чтобы это и впрямь была обычная сауна, где горячий пар и тёплый воздух приятно согревают панцирь. Она представляет, как он нежится в тепле, растянувшись в воде, и… — Я могу посторожить снаружи. Если что-то пойдёт не так, я буду рядом и помогу тебе, — быстро говорит она. Внезапно её тело словно пропиталось теплом, как будто это она только что была в купальне. К счастью, Квиррел кивает в ответ и не замечает, что, во имя всех богов, с ней только что произошло. — Ах, это замечательное предложение. Я отлучусь совсем ненадолго, просто чтобы записать это для журнала. — Разумеется, — усмехается Хорнет. — Всё во имя исследований, верно? Квиррел смеётся в ответ, и его тревога постепенно улетучивается с каждым шагом к повозке. Дверь с лёгким скрипом открывается и закрывается, выпустив наружу лишь лёгкое облачко пара. Хорнет стоит на страже. В этом она, кстати, весьма умела. Минуты проходят спокойно, если не считать доносящихся из повозки приглушённых всплесков и тихого, блаженного вздоха Квиррела. Хорнет, конечно же, не подаётся ближе к двери, когда он издаёт протяжный стон, а вода в купальне лениво колышется. Она совершенно точно этого не делает, ведь иначе как бы она услышала тот странный и весьма подозрительный лязг позади повозки? Хорнет бросает быстрый взгляд на вход, затем огибает повозку сзади и замечает, как кое-то карабкается по неровным трубам снизу вверх, откуда поднимается пар. Ноги Кратта болтаются в воздухе, пока он держится за край и мерзко смеётся сам себе. Не раздумывая ни секунды, Хорнет вонзает иглу ему в зад. Кратт взвизгивает, валится на спину и начинает кататься по земле от боли. Хорнет нависает над ним, её взгляд полон угрозы. — Объяснись сейчас же. — Как же больно! — вопит Кратт, жалобно переворачиваясь на живот. — Такой гнев из-за какого-то недоразумения! Кратт вовсе не хотел подглядывать! — Конечно, не хотел, веря, что я там, а не мой спутник, — шипит она. — Эта старая повозка нуждается в постоянном уходе. Я всего лишь чинил её! У меня и в мыслях не было вторгаться! И я почти ничего не увидел! Он продолжает и продолжает жаловаться на повозку, её шаткий корпус и то, что вода должна оставаться горячей. Какие бы оправдания он ни придумывал, Хорнет не проявляет к нему никакого терпения. — Не лги мне более, блоха, и возблагодари судьбу за то, что ещё дышишь. Мой спутник — доброжелательный жук и не причинил бы вреда невинному, но поверь мне: я не считаю тебя невинным. И знай – если попробуешь заглянуть ещё раз, будь то ко мне или к Квиррелу, тебя ждёт смерть. — Ну конечно! Кратт никогда на такое не пойдёт! Позвольте считать этот инцидент забытым. Вы навеки останетесь моим самым дорогим гостем! Хорнет лишь презрительно морщится, глядя на жалкого жука, и отворачивается, возвращаясь к входу в повозку. Она оставляет Кратта стенать от боли, уверенная, что тот удар иглой навечно оставит след на его панцире. Хотя её удовлетворение от этого невелико, ради спокойствия совести Квиррела ей придётся довольствоваться этим. Проходит немало времени, пока Квиррел наслаждается отдыхом. Хорнет коротает его в компании пробегающих мимо блошек и даже позволяет себе погладить нескольких малюток, которые особенно жаждут ласки. Её лапа скользит по их мягкому пуху, и это приятное ощущение для её твёрдого панциря. Дверь за её спиной с шипением распахивается. Клубы пара выплывают наружу, когда на пороге появляется Квиррел, бросая взгляд на Хорнет, сидящую на земле с пушистой блошкой на коленях. Она поднимается, отпуская милое создание. Блошка улетает с заливистым лаем, спеша к своим сородичам. — Как тебе купальня? — спрашивает она. Расслабленная улыбка Квиррела служит достаточным ответом. Он потягивается, разминая лапы, спину и бёдра. Удовлетворение так явно написано на его лице, что нужно быть слепым, чтобы не заметить его. — Было восхитительно. Кратт, возможно, э-э… немного необычен, но его повозка и впрямь волшебна. Ты не передумала? Обещаю, вода там именно такая горячая, как он и говорил! Хорнет отказывается от предложения, что, она уверена, вызовет у Квиррела бесконечное недоумение. Пока же они направляются наслаждаться компанией блох, а также Гармонда и Зазы. Они сидят на скамье под моросящим дождём, чокаясь стаканами с блошиным отваром. Напиток не такой сладкий, как нектар, но его крепость вполне способна заставить пробежаться по причалам. Квиррел выпивает всё за один раз, и Хорнет старается не отставать. Безмятежность окутывает их. Хорнет понимает, что скоро им снова придётся пуститься в путь, но начинает осознавать ценность замедления. Квиррел легонько толкает её плечом. И на сей раз Хорнет отвечает ему тем же.
