Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Вечер, проведённый в хорошей компании, — это вечер, прожитый не зря, в этом Квиррел всегда был уверен. Хотя в юности он был гораздо застенчивее многих, со временем он открыл в себе огромную любовь к обществу и простым радостям беседы. От Мушки до Гармонда — здесь полно жуков, которые с радостью готовы дать пищу его уму и душе.       Хорнет уже давно устроилась в одной из повозок, которые Мушка любезно предложил ей для отдыха. Квиррел подозревает, что она ушла туда в основном для того, чтобы потискать пушистых блошек, но… это не важно. Главное, что она отдыхает.       Пока же он просто наслаждается жизнью каравана блох. Кажется, что все здесь довольны миром вокруг, несмотря на Наваждение, нависающее над ними. Ещё предстоит найти немало блох и позаботиться о других вещах, и всё же караван заботится друг о друге без лишних вопросов. Удивительно приятно осознавать, что такая искренняя привязанность всё ещё существует в этом странном мире.       Дождь давно стих, но мысли Квиррела то и дело возвращаются к нему. Он запрокидывает голову и смотрит в пустоту над собой, где над головами висят гнилые деревянные балки, держащиеся на честном слове. Будь он сейчас в Городе слёз — до воспоминаний, до озера, — он бы раскинул лапы и приветствовал прохладную, успокаивающую дробь дождя. Теперь же его от одной мысли об этом мутит.       Это страх? Или искушение? Мономона наверняка бы пожурила его за такие мысли. «Ох, Квиррел, — сказала бы она, — представь, чего ты лишишься, представь, сколько знаний будет утрачено. Мир так огромен, а ты так жаждешь познать его целиком».       Но Квиррел вовсе не дурак. Всю жизнь он руководствовался наполовину сердцем, наполовину логикой. Зачастую это несовместимые идеалы: одно стремится ощущать мир во всей его таинственности, другое — изучать его глазами учёного. В юности это сочетание работало неплохо: страсть подпитывала исследования, а разум не давал оторваться от работы. Парадоксально, но действенно.       Теперь Квиррел не уверен, что это всё ещё работает, особенно после того, как Мономона просто… исчезла. В глубине души не было ни прощания, ни последнего взгляда — лишь обещание вернуться с её маской и исправить то, что тогда было неисправимо. Исполнить её последнюю, предсмертную волю.       Он смотрит, как вода плещется у причала. Суета каравана блох растворяется с фоновым шумом, становится неясной тенью, преследующей его, пока жидкость внизу танцует и манит. Он уже прожил достойную жизнь. Такие вещи не должны затягиваться дольше положенного… верно?       Его лапа тянется к платку на голове и одним движением стягивает его. Узел распускается, ткань скользит вниз с его головы. На ощупь она чуть влажная, пропитанная дождевой водой и высушенная ветром сражений. Но это всё, что она хранит. Никаких воспоминаний, никаких сантиментов.       Ткань сминается в его лапе. Он даже не помнит, кто её ему подарил. Мономона? Друг? Возлюбленная? Это одна из двух его вещей во всём мире… и при этом она абсолютно ничего для него не значит.       Он не знает, сколько времени проходит, пока он смотрит на платок. Момент прерывается лишь тогда, когда он чувствует прикосновение к плечу. Он оборачивается, поднимает взгляд и видит Хорнет, стоящую за скамейкой и смотрящую на него сверху.       Она выглядит отдохнувшей, посвежевшей. В её тёмных глазах мерцает искорка, которую Квиррел раньше не замечал так отчётливо. Хорошее настроение идёт ей не меньше, чем боевая ярость.       — Квиррел, — говорит она, — долго меня не было?       Между ними повисает пауза.       — Прости, я не следил за временем, — отвечает он, качая головой. — Думаю, не очень.       Хорнет всё понимает. Насколько именно — он сам толком не знает. И всё же в ней ничего не изменилось: она ведёт себя так же, как всегда, с той же сдержанностью и точностью. Её прямолинейность никуда не делась, она по-прежнему такая же откровенная и упрямая, какой всегда себя показывала. Она обращается с Квиррелом так, будто ничего не случилось, хотя именно она вытащила его на берег в момент его глубочайшего падения.       Это бодрит, думает Квиррел. Он никогда прежде не испытывал такого… отчаяния, а Хорнет всё равно говорит с ним в своей обычной манере.       Он знает, что эти чувства со временем пройдут, но сколько бы это ни заняло, в самой сути того, как Хорнет подталкивает их обоих вперёд, есть какое-то утешение. Непоколебимая, уверенная в каждом шаге, она прокладывает путь и никогда не оглядывается назад, даже если его самого постоянно тянет увязнуть в прошлом.

***

      Они висят. Жуки, усеявшие высокий сводчатый потолок с колокольчиками, свисают на нитях чистейшего белого шёлка. Тихие, неразборчивые стоны разносятся по залу, который, как кажется Квиррелу, когда-то был поселением… Хотя теперь от него мало что осталось. Скорее, это тюрьма, стянутая тончайшими нитями, такими изящными, но не поддающимися ничему, кроме самого острого гвоздя.       Это не просто ужасно. Это явь, превратившаяся в кошмар, который Квиррел никогда не мог вообразить: призрачные путы и мёртвые, пустые глаза. Кто знает, как долго они висят здесь, пойманные в сети неизбежной судьбы.       Взгляд Хорнет прикован к этим несчастным, и Квиррел почти уверен, что она просто пойдёт вперёд, а он будет плестись позади, настаивая, что им стоит хотя бы попытаться помочь этим бедным душам.       Но первой заговорила Хорнет с предложением избавить их от столь ужасной муки.       — Разве это не разумное решение? — спрашивает она, не дождавшись ответа от замолчавшего Квиррела.       Нет, Квиррел вовсе не считает Хорнет жестокой, напротив. Однако её прагматизм простирается куда дальше его собственного, а он считает себя довольно прагматичным жуком. В любой ситуации он без тени сомнения думал, что Хорнет выскажет сожаление, но в итоге предложит двигаться дальше, сочтя попытки освободить несчастных пустой тратой времени.       Очевидно, он недооценил её.       — Нет, я согласен, — отзывается он. — То, что случилось с этими жуками… Их постигла ужасная участь. Мы были бы бесчестны, если бы не попытались помочь.       — Само собой. К тому же, это даст нам отличную возможность узнать больше о Наваждении и Цитадели.       А, вот оно что.       Квиррел не назовёт её мотив скрытым, он просто рад, что она хочет протянуть лапу тем, кто так явно нуждается в помощи.       К сожалению, осмотреть местность как следует у них возможности нет. Любые платформы, что когда-то были здесь, теперь либо спрятаны, либо разрушены, так что остаётся лишь ровная земля, на которой можно стоять. Не задерживаясь, они открывают Звонкий путь и решают вернуться в поселение, когда найдут способ ослабить нити. Хорнет вскользь упомянула, что раньше могла взбираться по стенам без каких-либо инструментов (во что Квиррелу, честно говоря, с трудом верится, хотя за всё это путешествие Хорнет ещё ни разу ему не солгала), но неизвестно, приведёт ли их следующее сооружение Ткачей к подобной силе.       Они пробираются по заполненным Наваждением колокольным коридорам. Даже если никаких проклятых существ поблизости нет, Квиррел всё равно ощущает холодную хворь шёлка, бродящую в воздухе. Это напоминает ему Инфекцию, но куда более коварную. Пилигримы, охваченные Наваждением, не выглядят марионетками, и всё же они действуют настолько жестоко, что иначе как полной потерей разума это не объяснить. По крайней мере, в Халлоунесте заражённого можно было узнать сразу. Здесь же приходится сохранять бдительность каждую секунду.       Колокола наконец отступают, открывая россыпь зелени и шипов. Пышные растения покрывают стены пещеры, вьющиеся лозы переплетаются под низким сводом, а дерево и цветы сплетаются воедино в общем узоре. Квиррел записывает свои первые наблюдения и даже проводит лапой по стенам, чтобы лучше почувствовать местную флору. На ощупь они мягкие, точно как самые нежные бутоны в Зелёной тропе в Халлоунесте.       Уткнувшись в свои записи, Квиррел едва замечает внезапную остановку Хорнет. Он натыкается ей в спину, но, к счастью, его рост позволяет хоть немного видеть поверх её головы прямо через щель между длинными рогами. Да даже будь он ниже, он бы всё равно увидел, что — или кого — она заметила.       — Приветствую. Вы видели поселение неподалёку?       Как всегда, Хорнет сразу переходит к делу. Квиррел поднимает взгляд на высокую фигуру Шакры, чьи длинные ноги возвышаются над Хорнет и им самим. Она кивает, звеня кольцами и прищёлкивая языком.       — Хакк! Видела в самой сердцевине жилы и старых колоколов. Похоже на коварную ловушку какого-то невиданного хищника. Я поспешно удалилась оттуда, стараясь избегать мерцающих нитей. Дитя, Носящее Песнь, я встретила по пути — по-прежнему без оружия. Уговорить его принять моё наставничество… Увы, не удалось.       Квиррел делает шаг в сторону, обходя Хорнет. Из-за её плаща он наконец видит то, что она закрывала собой: рядом стоит маленькая фигура Шермы. Он держит два кольца Шакры, но вместо того, чтобы применять их по назначению, он бренчит ими, словно музыкальными инструментами.       Ах, до чего же очаровательно это юное простодушие. Квиррел машет лапой и приветствует обоих.       — Алая дева, рыцарь гвоздя! Рад видеть, что ваше паломничество привело вас на ту же тропу, что и нас с Шакрой! — восклицает он. Кольца звенят друг о друга, и Квиррел почти ожидает, что вслед за этим малыш радостно выкрикнет: «Пошанка!»       — Рад видеть вас обоих в добром здравии, — говорит Квиррел. — Ты решил взяться за кольца, Шерма?       — Если бы, — вмешивается Шакра. — Дитя, Носящее Песнь, настаивает, что в его странствии к Цитадели ему не нужны ни кольца, ни булавки. Даже моей наставнице, воительнице величайшей славы, понадобились бы все её чувства, чтобы совладать с этой одержимой землёй.       С этими словами она поворачивается к Хорнет и Квиррелу. Её голос звучит непривычно нервно, как будто она вот-вот признается в чём-то или раскроет секрет:       — Я странствую в поисках своей наставницы, величайшей жучихи нашего племени. Я прошла по её следам через всё это царство, но так пока и не смогла её нагнать. Она, должно быть, уже ушла далеко вперёд, но если я не буду останавливаться и сохраню бдительность, то рано или поздно мы непременно встретимся.       — С песней и открытым сердцем вы найдёте её, сударыня Шакра! — восклицает Шерма. — Потерять надежду — значит потерять её саму!       Шакра усмехается и качает головой, но не в знак отрицания, а скорее забавляясь. Она наклоняется к Шерме и легонько ударяет своим кольцом о его кольцо; раздаётся чистый, мелодичный звон.       Квиррел делает мысленную пометку приглядываться, не мелькнёт ли где наставница Шакры. Он предполагает, что это должна быть такая жучиха, которую легко заметить, если судить по описаниям Шакры о её умениях. По меньшей мере он ожидает, что внешне она хоть чем-то будет походить на свою протеже, может, теми же жёлто-чёрными акцентами.       Они обменивают карты на бусины. Пока Хорнет продолжает беседовать с Шакрой и Шермой, Квиррел сосредотачивается на карте и отмечает, где они уже побывали. Небогато, конечно, но иметь хоть какое-то представление о местности куда лучше, чем ходить вслепую. Он тут же замечает на пергаменте слегка набросанное сооружение Ткачей и уже прикидывает, как им туда добраться.       Он почти уверен, что последняя способность Ткачей, которую обрела Хорнет, вовсе не предназначалась для него. Конечно, у него есть только одно доказательство этой теории, но оно не совсем беспочвенное и уж точно не опровергнуто. Квиррел может повторять движения, но, к сожалению, не может имитировать навыки владения шёлком. Если следующая структура Ткачей хранит память о чём-то, что не требует владения шёлком, есть шанс, что Квиррел сможет получить этот навык — если Хорнет будет не против. А он чувствует, что она будет против.       — …отказывается учиться.       — «Отказывается» — слово слишком сильное, сударыня Шакра. Я просто верю в свою песнь, и этого мне достаточно.       — Тебе стоило бы прислушаться к наставлениям Шакры, Шерма. Тропы здесь опасны, и идти по ним без клинка безрассудно.       Может, если он убедит её, что эти умения необходимы для путешествия по землям Фарлума… Но он уже говорил это однажды, и в результате связывание даровало родовое искусство лишь Хорнет, а не ему самому. Квиррел знает, что при всём своём упрямстве Хорнет всегда готова прислушаться к логике, если только гнев ещё не затуманил ей разум. Судя по тропам на карте, есть немалая вероятность, что строение Ткачей охраняет страж. Если после битвы в её жилах ещё будет бурлить адреналин — и при условии, что они победят, — шанс, что она согласится снова разделить с ним связывание, возрастает.       — Взгляните хотя бы на Квиррела. Он…       — …воин с пером.       Однако тут может возникнуть другая проблема: если способность не передастся Квиррелу, у него не останется оправданий для дальнейших попыток участия в связывании. Конечно, это будет означать, что его теория несостоятельна и не стоит дальнейших экспериментов, но есть в этих строениях что-то такое, что заставляет его желать разобрать их по частям. Эта земля наполнена древним шёпотом, из-за которого просто невозможно не желать узнать о ней всё.       — Спросите его…       — …Квиррел?       Вероятность того, что Хорнет позволит ему участвовать в связываниях после нескольких провалов, стремительно падает, но есть ли способ…       — Квиррел!       Он отрывает взгляд от карты.       — Ох, — произносит он. — Да?       В глазах Хорнет вспыхивает искра веселья, мягкий танец юмора, озаряющий её. Он не совсем понимает, что именно она находит смешным, но уверен: дело так или иначе в нём. Она качает головой, когда Квиррел просто смотрит на неё, всё ещё размышляя о структуре Ткачей.       — Задумался? — спрашивает она.       Ох… Ох! Судя по любопытным взглядам Шакры и Шермы, он явно пропустил добрую часть разговора.       — Вроде того, — усмехается он. — Прошу прощения. Что я упустил?       — Ты и Дитя, Носящее Песнь, очень похожи, и всё же ты носишь гвоздь, — говорит Шакра.       Квиррел переводит взгляд на Шерму. Он не уверен, насколько это утверждение верно, но полагает, что в чём-то они действительно схожи: оба идеалисты, оба смотрят на мир с позицией «стакан наполовину полон». Хотя на этом сходство и заканчивается, ведь Шерма, кажется, совсем не тронут суровой реальностью и по-прежнему полон мягкой веры во всё, что видит. Пожалуй, в чём-то они были бы куда ближе, будь Квиррел на много лет моложе, когда он ещё стоял подле доброй Мономоны.       — Думаю, так и есть, — говорит он. — Но это его право — избегать насилия. Существует множество способов защитить себя, не поднимая клинка. Его путь — это песнь.       — Да, очень похожи! — восклицает Шакра. — Быть может, тогда мои уроки придутся по душе тебе, Дитя, Носящее Гвоздь? Я с радостью попрактиковалась бы, особенно если тот хищник решит явиться вновь.       Мысль хорошая, даже отличная. Хотя Квиррел никогда не считал себя ревнивым или завистливым, вид Хорнет, обретающей новую способность, напомнил ему о том, что у него нет ничего, кроме гвоздя. Только сталь; и если в Халлоунестe этого было достаточно, Фарлум — совсем иной зверь, требующий от странников уникальных умений. Следовательно, он готов принять любую помощь, лишь бы не тормозить Хорнет.       Хорнет тоже предлагают освоить кое-какие приёмы, но она отказывается, предпочитая наблюдать. Вместе с Шермой они смотрят, как Квиррел проходит ускоренный курс эффективных выпадов.       Шакра предпочитает наносить удары кулаками, сжимая в них свои кольца, но поясняет Квиррелу, что с гвоздём он сможет в конце выпада совершить круговое движение, чтобы увеличить радиус поражения. Сама Шакра превращается в размытое пятно, когда бросается вперёд; её тело вытягивается струной, словно игла, целясь в твёрдый корень, выбранный в качестве мишени. Квиррел повторяет её движения, хотя и чувствует, что не может удержать равновесие. Шакра поправляет его после каждого удара — то поднимает ему лапу, то отводит ногу назад. В конце концов ему удаётся раз за разом поражать цель вращательным ударом, хотя после нескольких повторов подряд голова начинает немного кружиться.       Тренировка длится недолго, и всё же Квиррел чувствует, что успел многому научиться. Шерма, стоя в стороне, звенит своими кольцами и подбадривает их с Шакрой. Хорнет… Ну, Хорнет просто наблюдает и изучает. Квиррелу от её взгляда почти неловко, она словно видит его насквозь, пристально следя за тем, как он держит рукоять гвоздя, и за напряжением мышц, проходящим по всему телу.       Когда всё заканчивается, Хорнет подходит к нему, пока он ещё переводит дыхание.       — Твоя форма весьма хороша, — говорит она, а затем кривится. — То есть… э-э, правильная. Да. Форма у тебя правильная.       Голос у неё какой-то сбивчивый, как будто что-то застряло в горле. Квиррел косится на Шакру и Шерму, чтобы понять, заметили ли они это, но, похоже, они увлечены разговором друг с другом. Шакра всё ещё пытается убедить Шерму научиться сражаться, а тот лишь выстукивает кольцами незатейливую песенку.       Хорнет и Квиррел смотрят на них, а затем снова друг на друга.

***

      Панцирный лес — край, зажатый в тиски крепких деревянных стен и усеянный прекрасными белыми цветами. Кажется, жизнь здесь прорастает повсюду, будь то друг или враг; даже лепестки тут жалят впрыскивающим ядом, а остроугольные создания так и норовят проткнуть ногу там, где ты ступишь.       На протяжении всего пути через Панцирный лес Квиррел почти не поднимает головы от журнала. Внизу спокойные воды манят своей тягучей мелодией отвлечённых и беспокойных. Квиррел решает, что лучше занять себя делом, чтобы не поддаться сиренам этих мыслей.       Это… Ну, это серьёзно. Эти мысли, что роятся в его голове в минуты тишины и тягостных раздумий, куда более притягательны, чем может показаться. Он часто отвлекается от страниц журнала, когда его лапа перестаёт писать или рисовать, и поэтому он заставляет себя продолжать работу, если не сражается, и двигаться, если не говорит. Но он не желает наполнять журнал бессмысленными заметками и бредовыми рисунками, это не принесло бы его хронике никакой пользы.       В столь трудные времена хорошо иметь напарника, особенно такого, который знает о некоторых твоих склонностях. Хорнет сразу же заговаривает с ним, когда он отвлекается и когда мысли блуждают в сгущающейся тишине. Она подсказывает, что стоит добавить в журнал, даёт советы по бою и рассуждает о том, превосходит ли игла гвоздь. Им есть о чём поговорить. И по мере того как невидимые стены между ними медленно рушатся, в освободившемся пространстве рождается уют.       Товарищество — даже дружба, — так бы он это назвал.       Пусть эти узы пока робки в лучшем случае и временны в худшем, Квиррелу трудно отрицать, что им легко общаться. Говорить с ней, думает он, проще простого.       Поднимаясь всё выше, они приближаются к скрытому строению Ткачей и вскоре оказываются в пещере, наполненной скрученными корнями и запахом сырости. Со стен стекают струйки воды, окропляя землю там, где распускаются белые цветы.       Их шаги эхом отдаются от усыпанных цветами стен, пока вдруг не затихают. Сверху доносится пронзительный крик, и из-под потолка вырывается чудовищный зверь с телом, словно вытесанным из дерева. Земля содрогается от его крика; Квиррел и Хорнет мгновенно принимают боевые стойки, устремив взгляды вверх.       Когти чудовища огромны, размером практически с взрослого жука. Они резко контрастируют с её деревянным телом и тонкими волосками, торчащими с головы: разрушительное оружие на концах того, что должно было даровать лесу жизнь.       Из неё вырастают ветви, вонзая шипы в землю. Квиррел едва успевает увернуться, чтобы одна из них его не проткнула, когда вдруг поле боя оказывается отрезанным от выхода; ветви оказываются прочными и выдерживают даже сильнейшие удары гвоздём. Но стоит одной наконец пасть, как на её месте вырастает новая — быстрее любого растения, которое Квиррел когда-либо видел.       Бой начинается с того, что Хорнет взмывает ввысь, и шёлковые нити белым штормом обрушиваются на морду зверя. Она прикрывается когтем, но всё равно оказывается ранена. Раздаётся вой, и Квиррел видит шанс расчистить немного пространства: свежевыросшие ветви рядом с ним кажутся слабее тех, что плотно охраняют выходы. После нескольких ударов они исчезают, давая больше места для маневра.       Они обмениваются ударами, один за другим. Пока Хорнет продолжает атаку шёлком и иглой, Квиррел расчищает территорию вокруг, чтобы она могла беспрепятственно наносить удары. Время от времени им приходится уклоняться от тяжёлых кулаков зверя, но благодаря их скорости это не составляет большого труда.       Бой становится неизмеримо сложнее, когда зверь сотрясает потолок. Она призывает других деревянных созданий с такими же острыми когтями, рассекающими воздух. Кажется, будто они только и ждут, когда Хорнет или Квиррел случайно окажутся на их пути.       Боковым зрением Квиррел замечает одно из этих порождений леса, и щепки разлетаются в сторону Хорнет, которая как раз приземляется на землю. Существо вращает когтями с головокружительной быстротой, и красный плащ Хорнет с каждой секундой приближается к ним.       Ноги двигаются сами собой. В памяти всплывают уроки Шакры, и он бросается вперёд, нацелив гвоздь прямо в вихрь когтей. Хорнет падает позади него, а тварь отлетает назад, в гущу терновых ветвей. Квиррел закручивает гвоздь в круговом движении. Он ощущает себя словно волчком: инерция поддерживает движение, и под его цикличными ударами гибнут и ветви, и деревянное создание.       Атаки Хорнет против чудовища в конце концов приносят плоды: туша с грохотом валится на землю. В её замешательстве от головокружения Квиррел и Хорнет обрушивают удар за ударом на её похожее на ветку тело, пока она не затихает под их яростным натиском.       Когда бой наконец заканчивается, Хорнет выпрямляется. Тяжело дыша, с иглой, блестящей от липкой смолы, которая вытекла из чудовища, она выглядит почти как сошедший с полотна портрет. Квиррел так и представляет себе эту картину: её фигура, изображённая на растянутом холсте, ярко-красные и бледно-белые тона контрастируют друг с другом в сверкающем свете пещер Панцирного леса. Её игла блестит от капель смолы, отражая в себе выражение победителя на её лице.       На мгновение Квиррелу кажется, что этот миг стоит увековечить в журнале. Но он отгоняет эту мысль, когда Хорнет отворачивается от поверженного зверя и с нескрываемой гордостью в глазах говорит ему, что он талантливый боец.

***

      Вся эта гордость быстро сменяется раздражением, когда они добираются до структуры Ткачей.       — Нет.       — Ну же, Хорнет, посмотри на это с другой стороны.       — С другой стороны? Всё, что я здесь вижу, — это жука, который идёт на ненужный риск, не получая от этого никакой выгоды.       — На самом деле…       — Нет никакого «на самом деле», Квиррел.       — Прошу, Хорнет, взгляни на это с моей стороны; до сих пор была одна неудача, один успех и один нулевой результат. Из всех найденных строений я участвовал в связывании лишь двух. Мы не можем ничего утверждать без чёткой закономерности — особенно учитывая факторы, которые могут влиять на то, какие именно воспоминания Ткачей передаются не-Ткачам. Моя травма случилась не из-за участия, а потому что я прервал твоё связывание. Худшее, что может случиться сейчас, — я просто не получу новую способность.       — Квиррел, — скрипит Хорнет.       — И, — добавляет Квиррел, — при этом мы получим новые доказательства для любых выводов, которые напрашиваются сами собой.       Игла Хорнет зависает над структурой, точно так же, как тогда в Мрачной топи. Только теперь она делает это с явно раздражённым выражением лица, открыто показывая своё недовольство.       Позже, когда Квиррел держится за цветущие стены Панцирного леса только своими когтями — только своими когтями, какой восторг! — он старается изо всех сил не сказать Хорнет: «Я же говорил».

***

      Хотя они уже порядочно задержались в Панцирном лесу, становится сразу ясно, что они до сих пор не знают, как освободить жителей колокольного поселения. Они обсуждают различные теории, но все они кажутся ничтожными перед лицом тех ужасных нитей, на которых подвешены обитатели этой маленькой общины.       Все тропы ведут через шипы и заросли и в конечном итоге возвращаются к колокольным жилам. Ни один из них не знает наверняка, как и почему Панцирный лес буквально врастает в колокольное поселение, но они не задаются вопросами, ведь это даёт им лишний шанс продумать план действий. По крайней мере, судя по карте, они находятся где-то над городом. Быть может, им удастся отыскать проход в сводах и срезать нити сверху? Или…       — Квиррел.       — Да?       — Слышишь это?       — Что, звон колоколов? Да, мы ими окружены, так что…       — Не колокола. Прислушайся.       Квиррел следует примеру Хорнет, прижимаясь к земле и опуская голову. Стальные колокола холодят даже через маску, когда он отсекает все остальные звуки. Он забывает о звоне, о приглушённом гуле крыльев жуков, снующих по жилам, и даже о мерном дыхании Хорнет рядом с ним.       Там, далеко в глубине переплетений, он слышит лишь одно: струны. Будто арфа поёт в гулких коридорах, изящно и зловеще одновременно. В глубине сознания Квиррела всплывают мысли о похоронных песнопениях, под которые провожают жуков в последний путь; бесконечные переборы струн не столько утешают, сколько возвещают о неизбежности.       Они следуют за песней. Слух у Хорнет, должно быть, куда острее его собственного, и охотничий инстинкт ведёт их через извилистые коридоры и запутанные переходы — места, где Квиррел в одиночку лишь чесал бы затылок перед каждым тупиком. Ему повезло путешествовать с той, чьи чувства были отточены до предела; её тело движется так, словно ею овладело одно-единственное стремление — выследить этот неуловимый звук.       В конце концов она резко останавливается. Прямо под ними зияет дыра, из которой льётся свет, разрывая тьму колокольных жил. Они оба заглядывают в проём и тут же видят корень всех бед поселения.       — Это Ткач, — напряжённо шепчет Хорнет. — И она без маски.       — Тебе доводилось видеть Ткачей без масок? — спрашивает Квиррел.       — …Нет. Моя мать её не носила, но у меня почти нет воспоминаний о ней без маски. Отец велел ей носить её, как и всем Грезящим. Но она была исключением. Ткач не снимает маску, если только…       — Если только что?..       Хорнет качает головой и склоняется ниже к отверстию.       — Если только его не вынуждают.       Ткач внизу покрыта мягким, похожим на пух ворсом, однако её когти красноречиво твердят о жестокости и крови. Из шёлковых струн, которые она перебирает в симфонии, исходит жуткая мелодия, а сама она сидит на трупе сломленного Наваждением жука. Если Квиррел присмотрится ещё внимательнее, он сможет различить крупные булавки, вонзённые ей в спину. Они пронзают панцирь и входят в плоть — без сомнения, это мучительная пытка, обрёкшая её на вечную, изнуряющую боль. В самом центре высится огромный колокол, подобный тем, в которые Квиррел и Хорнет уже звонили в других уголках Фарлума; его глубокий гул поёт о древних ритуалах.       Сомнений не остаётся: это и есть причина проклятия колокольного города. Квиррел уже собирается спросить Хорнет, есть ли у неё план, как вдруг перед глазами вспыхивает алый шёлк и блеск иглы.       Боги.       Хорнет спрыгивает вниз, тогда как Квиррел остаётся наверху, осторожно выглядывая наружу. Она принимает боевую стойку, согнув ноги в коленях и блеснув иглой в тусклом свете.       — Существо, твои когти направляют эти проклятые нити, но не ты их источник. Какова твоя роль во всей этой гнусной напасти?       Но Ткач не отвечает на вопрос Хорнет. Вместо этого она поворачивает голову к ней и издаёт странные воркующие звуки, а её когти взлетают вверх в предвкушении, пока она поднимается со своего трона из трупа.       — О-о-о-о-о! Она здесь! Редкое создание! Драгоценное дитя Черва и Ткача! Потомок тех, кто осмелился сбежать. Она нашла путь домой… всё-таки. Как же прекрасен её панцирь, и шёлк, и коготь… Для тебя, мать… Позволь мне забрать её всю для тебя!       Квиррел расценивает это как сигнал к действию. Если он когда-либо и слышал призыв к началу боя, то это был именно он. Из отверстия он прыгает вниз, метнув свой гвоздь так, чтобы вонзить его прямо в Ткача. Ему удаётся поразить её в тот самый миг, когда она сделала шаг вперёд, и удар пришёлся по спине, прямо по вонзённым в неё булавкам.       Его догадка о том, что эти булавки причиняют неописуемую боль, оказывается верной — Ткач издаёт истошный вопль. Она пошатывается, что позволяет ему и Хорнет нанести несколько ударов, но приходит в себя поразительно быстро. В одно мгновение она вновь принимает прежнюю стойку и натягивает шёлковые нити по диагонали. Все они направлены в сторону Квиррела.       Хорнет бросается к нему и отталкивает его в сторону, когда сверху обрушивается град колоколов. Они грохочут о стальной пол, создавая оглушительный хаос в тесной арене. И хотя они быстро вскакивают на ноги, этого недостаточно — Ткач уже стремительно несётся к ним, размахивая своими когтями.       Хорнет удаётся подпрыгнуть и избежать удара, но Квиррел уже прочно утвердился в роли наземного бойца. Он пытается парировать удары, но ещё никогда не встречал столь яростного противника: её атаки почти неразличимы в своей стремительности.       Его панцирь достаточно крепок, чтобы выдержать атаки Ткача, но это не может длиться вечно. Опустив взгляд, он видит глубокие рассечённые борозды — раны, на заживление которых потребуется немало времени. Но у него нет роскоши уделять им внимание, когда Ткач снова начинает тянуть вниз колокола.       Хорнет остаётся в воздухе, с неземным изяществом лавируя и проскальзывая между ними. Она наносит мощные, стремительные удары сверху, пока Квиррел остаётся на земле. Он держится изо всех сил, принимая на себя яростные атаки Ткача; каждый его парированный удар дарит Хорнет лишнее мгновение, чтобы продолжать свой танец стали.       Вскоре становится заметно, что Ткач выдыхается: её рычание и шипение срываются на тяжёлое, рваное дыхание среди вызванных ею колоколов. Она скользит по полу, стягивая шёлк с потолка, а Хорнет вцепляется в стену и кричит Квиррелу, чтобы он сделал то же самое.       И не зря. Именно в этот момент из земли вырываются зазубренные куски металла, глубоко прорезая поверхность.       Увы, безопасностью наверху по-настоящему может воспользоваться лишь Хорнет: Ткач возвращается со своих шёлковых нитей, вновь принимаясь обрушивать колокола. Квиррелу кажется, что он кружится с ней в танце, выверяя каждый хрупкий шаг между уклонением и взмахом, взмахом и уклонением.       Бой затягивается сверх того, на что рассчитывал Квиррел, и он чувствует, как силы начинают его покидать. К счастью, Хорнет по-прежнему держится уверенно: её движения точны, как и всегда, и она выпускает шёлковые нити рядом с Ткачом. Та взвывает раз за разом в этом неистовом шторме, когда он обжигает её беззащитное лицо и обнажённую плоть.       В этом урагане шелка Квиррел видит свой шанс: Ткач ошеломлена бесконечным натиском. Он бросается вперёд, сжимая гвоздь, и замирает в стремительном рывке, готовый пронзить её насквозь.       Несколько вещей происходят почти одновременно, и теперь Квиррел вспоминает их лишь обрывками.       Он помнит бег, помнит тяжесть своего гвоздя; помнит гулкий стук сердца в груди и пульсацию крови в жилах. Он помнит Хорнет, парящую сверху; помнит Ткача, застывшую в шёлковых путах; помнит, как увидел шанс с такой ясностью, что почувствовал себя истинным рыцарем.       А затем пустота, всего лишь на миг.       Зрение затуманивается, но быстро проясняется, и он с ужасом видит искажённый страхом взгляд Хорнет, а перед ним — когти Ткача, обрушивающиеся на него в яростном порыве.       Боль разъедает его. Она жжёт совсем не так, как ощущается повреждение панциря. То — тупая ноющая боль, будто придавил лапу тяжёлой плитой, то вспоротая плоть ощущается иначе. Он ясно представляет себе израненные мышцы, залитые кровью, изуродованные страшными рваными порезами.       Он не уверен, сорвался ли с его губ хоть звук, когда когти проломили его панцирь. Боги, он даже не знает, оставался ли он в сознании в ту секунду, когда перед глазами были лишь яростные взмахи Ткача. Единственное, в чём он уверен наверняка, — это вид иглы Хорнет, вонзающейся глубоко в спину Ткача, прямо туда, где в её тело впились те самые булавки.       Ткач валится на бок, совсем рядом с Квиррелом, и её когти удерживают её на весу лишь мгновение, прежде чем Хорнет опускает свою иглу вниз, на края булавок. Они впиваются глубоко, куда глубже, чем должны бы войти в существо, которое, по сути, давно мертво.       Жуки в панцире, такие как Квиррел, нечасто испытывают сильную боль, разве что иногда побаливает что-то. Те, чья плоть не защищена панцирем, привыкли к ней больше и, возможно, стали черствее к подобным ощущениям, и если кто-то видит в этой открытости слабость, на деле она может оказаться скрытым благом. Ведь когда у жука в панцире повреждения достигают того, что панцирь трескается… боль приходит неведомая, неподготовленная, жгучая и неистовая.

***

      Всё, что было после, слилось в одно расплывчатое пятно.       Квиррел помнит лишь отдельные, смазанные детали, что, кажется, уже стало нормой для его жизни. Ощущение того, как приподнимают его лапы; струйка крови, бегущая по животу. Голос Хорнет, тягучий, густой, как мёд, сладкий и липкий в его сознании; слова, что она произносит, смысл которых он едва улавливает. В её глазах он видит тревогу и всё задаётся вопросом, откуда в них столько беспокойства.       Ноги не слушаются, но каждый вынужденный шаг приближает их к тому месту, куда ведёт их Хорнет. Проваливаясь то в беспамятство, то приходя в себя, он одновременно чувствует оцепенение и острую боль, терзающую всё его существо. Странным образом это жжение заставляет чувствовать себя и полностью внутри боли, и будто бы вне её. Это почти как повторять одно и то же слово так долго, что оно теряет всякий смысл. Ты знаешь, что у него есть значение, и всё же оно ускользает от тебя.       Когда Квиррел открывает глаза, перед ним всё расплывается. Он приваливается к Хорнет, пытаясь сфокусироваться на масках перед собой и на голосах, звучащих в воздухе. Он их не узнает, но все они кажутся чем-то встревоженными. Его тащат куда-то, волокут всё выше, выше и выше.

***

      — Квиррел, не мог бы ты…       Квиррел молча передаёт пергамент Мономоне, не поднимая головы и продолжая записывать свои наблюдения после вчерашнего похода в Зелёную тропу. Он чувствует, как мягкое щупальце берёт лист лёгким, почти пушистым прикосновением.       — Спасибо, дорогой. Ты всегда знаешь, что нужно сделать, даже прежде, чем я попрошу.       Он вскидывает взгляд. Вот она — Мономона — парит во всей своей величественной красоте в сиянии Архивов, среди светомушек, заставляющих её тело мерцать. Ему часто бывает трудно отвести от неё взгляд: он замирает, любуясь её изяществом и тем восхищением, что переполняет его сердце всякий раз, когда он вспоминает — она выбрала его. Он — её помощник. Из всех кандидатов она предпочла именно его.       — Но разве не для этого нужны помощники? — откликается он, поворачиваясь на стуле.              Сегодня они просто разбираются с накопившимися делами, которые помогают поддерживать порядок в Архивах и не накапливать пергамент. Устаревшие записи, текущие отчёты — всё это нужно периодически проверять, ведь информация в Халлоунесте течёт непрерывно.       — Ещё и остр на язык! — смеётся она.       Так обычно и проходят дни, думает Квиррел, погружённый в мир чернил и старых, покрытых пылью томов. Тишина Архивов, лишь изредка нарушаемая визитами важных гостей. И пусть он юн — очень, очень юн, — ему важно только это спокойствие, однообразие и постоянное присутствие его дорогой Наставницы, которая возвела его в должность, где открыто столько знаний, сколько он только способен вместить.       Время между ними течёт медленно и плавно. Молчание изредка прерывается вопросами, которые помогают Квиррелу описывать точнее, чтобы правильно отразить происходящее. Он понимает, что никогда не станет таким же прекрасным писателем, как Мономона, но надеется хотя бы соответствовать её стандартам.       Она придвигается ближе, и щупальце нависает над рисунком, которое он даже не заметил, как начал рисовать.       — Кто она? — спрашивает Мономона. — Этот плащ… он напоминает мне о…       — Ткач, — говорит он. — Наполовину Ткач, наполовину Черв.       — Невозможное создание, — напевно произносит Мономона. — Жуки всегда целостны, рождены вновь при появлении на свет; не так важно, откуда они взялись, кто их породил и кто вынашивал.       Лапа Квиррела продолжает двигаться сам по себе. Он выводит чернилами тонкие очертания головы, и чёрные, густые линии складываются в образ юной особы в складчатом плаще. Он необъяснимым образом узнаёт её.       Разве… это не воспоминание?       — Как её зовут, Квиррел?       Квиррел выдавливает слова почти беззвучно:       — …Хорнет, госпожа. Её зовут Хорнет.       У него пересохло в горле, тело напряжено, и всё же лапа продолжает двигаться, завершая рисунок. Он не особенно красив, однако сам образ приковывает взгляд: её игла — смертоносное оружие, способное нести гибель, и всё же в этих чернильных линиях отчётливо проступает безмятежность. Она выглядит умиротворённой и смотрит с чистого пергамента так, словно взирает на земли, которые знала всю жизнь и защищала всем сердцем. Но ведь это всего лишь воспоминание. Просто ещё один день в Архивах, задолго до того, как Инфекция начала пожирать ничего не подозревавших жителей Халлоунеста.       Он юн. Он помощник. Он брал в лапы гвоздь только ради защиты или на тренировках.       Он в воспоминаниях.       — Она прекрасна, — говорит Мономона. — Тебе так не кажется?       Квиррел опускает перо, и его лапа скользит к животу. Там, на его панцире, чувствуется выпуклый шрам в форме длинного пореза. Он невелик, но заметен. Стоит лишь взглянуть на него, и первое, что бросится в глаза, — именно он.       — Я… — голос умирает в горле.       — Не нужно отвечать, мой дорогой. Я лишь подшучиваю.       Тишина окутывает всё вокруг густым сиропом. Этот ихор заполняет каждую пустоту, и в этом вязком безмолвии между учеником и наставницей расползается зияющий разрыв не произнесённых слов.       Когда Квиррел собирается подняться со своего места, Мономона кладёт щупальце ему на плечо. Она придавливает его не грубо, но достаточно твердо, чтобы он понял: вставать не нужно. Он поднимает на неё взгляд и смотрит на неё, такую нежную в лучах света.       Она подносит щупальце к его лицу, бережно касаясь щеки. Квиррелу приходится сдерживаться, чтобы не прижаться к этой иллюзии, к этой выдумке, к ложной мечте о времени, которого никогда не было и уже никогда не будет.       Она собирается что-то сказать, но всё, что слышит Квиррел, — это нежный перебор струн, сливающийся с мерным шумом снаружи Архивов, где в унисон звучит электрическое жужжание.       — Просыпайся, Квиррел, — говорит она поверх мелодии, — и передай от меня привет малютке Хорнет.

***

      Квиррел приходит в себя с протяжным стоном.       Лишь когда перед глазами проясняется вид потолка, он понимает, что лежит. Бронзовый металл, потускневший от времени, но всё ещё гордо выгибающийся над ним. Если присмотреться, можно заметить на нём небольшие сколы.       Перевернувшись на бок, он видит то, что можно назвать «домом». Небольшое, скромное помещение с пыльными полками, которые только и ждут, когда их заполнят свитками, памятными вещицами и трофеями. Воздух слегка затхлый, но внутри достаточно просторно — места хватило бы на нескольких жуков. Издалека доносится звук натянутых струн. Неужели где-то играет граммофон?       Под ним упругая поверхность, тёплое одеяло и мягкие простыни. Кровать, в которой он очутился, определённо одна из самых удобных, на которых он когда-либо спал… Хотя, возможно, дело в том, что всё тело ломит так, будто по нему прошлись кувалдой. Ему действительно очень больно.       Он пробует сесть, но боль накатывает почти невыносимой волной. Он снова стонет, ладонь дрожит под тяжестью тела, но его подхватывает крепкая лапа, и музыка, наполнявшая дом, смолкает.       — Осторожнее, Квиррел, — говорит Хорнет, на её лице застыла неподдельная тревога. — Полученные тобой раны вовсе не пустяковые.       Хорнет помогает ему лечь обратно. Она поправляет подушки у него за спиной, чтобы он мог слегка приподняться и видеть, что происходит в доме. И всё же сложно сосредоточиться на чём-то, когда она так хлопочет над ним: поправляет одеяла у пояса, а подушки тщательно подкладывает так, чтобы ему было максимально комфортно.       — Никогда бы не подумал, что ты умеешь ухаживать за больными, — говорит он.       — Даже при том, что я страж?       — Ну, заботиться о других лично — немного иное.       Она качает головой и садится за стол, её игла прислонена рядом.       — Да, в этом ты прав.       Квиррел тянется к животу, туда, где видел шрам в своём… воспоминании? Сне? Как бы то ни было, его лапа находит лишь туго намотанные нити шёлка. Под ними он чувствует жжение глубоких порезов, хотя давление повязки и притупляет боль.       — Её звали Вдова, — говорит Хорнет. — Ткач, преданная матриарху этих земель. Не знаю, откуда ей известно о моём происхождении, но могу предположить, что это как-то связано с Ткачами Фарлума. Она довольно сильно тебя ранила.       Говорит она это сухо, почти как лекарь. Но Квиррел всё же замечает, что в конце её голос звучит чуть более раздражённо.       — Велика вероятность, что ты будешь жить с её шрамами. Я сделала всё возможное, перевязывая тебя. Увы, есть огромная разница между тем, как Ткач исцеляет себя, и как — другого.       В том, как сидит Хорнет, есть нечто непривычное. Обычно, когда они отдыхают на скамейке, она любит откинуться назад и расслабиться. Пусть её осанка остаётся прямой, она никогда не упускает возможности дать ногам отдых и насладиться покоем. Но не здесь. Даже в этом месте, где они только вдвоём, вдали от шума битвы и от пропитанного проклятьем шёлка Фарлума, она сидит ровно и абсолютно неподвижно, впившись когтями в плащ и сминая ткань.       Это его почти безошибочно тревожит.       — Ты в порядке, Хорнет? — спрашивает он.       — Вполне, — вздыхает она. — Я просто хотела, чтобы в этой схватке ты остался цел.       В этот самый момент Квиррел всё осознаёт. Воздух, окружение, напряжение в собственных мышцах и жар, пульсирующий в крови.       В этом маленьком домике они совершенно одни. Никаких врагов, ломящихся в дверь, никаких криков о помощи, никаких боевых кличей. Только они — где бы они ни были — в полной тишине.       — Спасибо тебе, Хорнет, что снова перевязала мои раны.       — Само собой.       Тяжёлое безмолвие окутывает их. Каждый смотрит куда угодно, только не друг на друга, и чистая, ничем не прерванная тишина грозит окончательно воцариться в комнате, если кто-то из них не заговорит. Квиррел теребит край одеяла, пытаясь сосредоточиться на шёлке, обмотанном вокруг его живота, а быстрый взгляд на Хорнет показывает, что она водит когтем по рукояти своей иглы. Это пустое, бессмысленное движение, которое не значит ничего и одновременно значит всё.       Нужно же что-то сказать, верно? Либо он наберётся смелости и преодолеет неловкость, либо они так и будут сидеть в этой ужасной тишине, в этом гнетущем молчании, которое отравляет их едва зародившееся товарищество.       — Я…       — Ты…       Оба умолкают. Смотрят друг на друга. И начинают снова.       — Мне…       — Это…       Бесполезно. Прежде чем Хорнет успевает что-то сказать, Квиррел преодолевает возникшее между ними напряжение и выпаливает первое, что приходит ему в голову:       — Я слышал музыку, — говорит он и тут же мысленно себя ругает.       Серьёзно? Это всё, до чего я смог додуматься?       Хорнет наклоняет голову, переводит взгляд на свою иглу, а затем снова на него.       — Да, — отвечает она. — Похоже, что Вдова хранила в себе воспоминание, точно так же, как строения Ткачей. В нём была мелодия и инструмент — иглончель.       — Могу ли я услышать её?       На это Хорнет как будто немного смутилась. Та странная нервозность снова сковывает её движения, когти зависают в воздухе, не решаясь опуститься, — осторожность, столь несвойственная её натуре, — пока она не призывает шёлковые нити и не привязывает их к своей игле. Она перебирает одну струну, затем другую.       Мелодия звучит призрачно и в то же время прекрасно, совсем как сама исполнительница. Она полностью заполняет пространство, разрезая тишину; Квиррел ощущает в этих нотах историю, древний язык, почти утраченный для всех, но повсеместно признаваемый как сила, знание, шёпот неизведанного, готового открыться из-под пыли костей.       — Не могла бы ты… — начинает Квиррел, — научить меня этому?       — Это не как любая другая музыка, — отвечает Хорнет. — Это скорее воспоминание, чем песня.       — Разве это плохо? Помнить?       Хорнет какое-то время не отвечает. Квиррел гадает, что же сейчас творится в её голове, всегда настолько поглощённой миссией, что, кажется, у неё никогда нет времени просто замедлиться и подумать о настоящем и прошлом. Возможно, она всю жизнь размышляла о том, что было и что могло бы быть, и потому будущее для неё — всё, что остаётся, всё, что несёт надежду.       Она берёт гвоздь Квиррела, лежавший рядом, натягивает на него немного своего шёлка и укладывает на укрытые одеялом колени.       — Вот так, — говорит она, направляя его когти своими. — А теперь почувствуй воспоминания.       Воздух наполняется глубоким басовым звучанием, столь непохожим на чистый, арфоподобный звук Хорнет. Когда Квиррел наконец привыкает к нотам и его когти начинают двигаться в такт музыке, она возвращается к своей иглончели и играет ту же мелодию. Вместе рождается песня, и песня эта звучит. Она впечатывается глубоко в разум Квиррела, оставляя более неизгладимый след, чем шрам, и более сильное воздействие, чем шёлк.